Лабиринт письма: как Ролан Барт провозгласил «смерть автора» и изменил литературу

Жизнь мыслителя, провозгласившего «смерть автора», парадоксальным образом всегда вызывала у читателей жгучий интерес. Биография Ролана Барта собирает в себе все мыслимые лакуны, требующие заполнения и осмысления: изначальное отсутствие — ранняя смерть отца; вынужденное выведение за скобки — долгие годы в санатории; прерывистое — фрагментарное письмо; финальное отсутствие — нелепая авария, оборвавшая его путь.

Глубокая связь жизни с письмом, неустанно представляемая в его книгах и семинарах, стала ключом к пониманию не только его личных поисков, но и самой природы текста в XX веке.

Море и мать: истоки и детство

Ролан Жерар Барт родился 12 ноября 1915 года на улице де ля Бюкай, 107, в Шербуре, где временно обосновались его родители. Они встретились в 1913 году на пароходе, идущем в Канаду: отец служил на нем лейтенантом.

Море, соединившее родителей, стало причиной первого сокрушительного удара в жизни будущего философа — оно забрало отца. Барт писал об этом с характерной отстраненной сухостью: «Мой отец был морским офицером; он погиб в 1916 году в Па-де-Кале в ходе сражения на море; мне было одиннадцать месяцев».

Омофония слов la mer (море) и la mère (мать) во французском языке делает это односложное слово обозначением одновременно связи и разъединения.

Отец не включался ни в какой дискурс памяти: «Воспоминание о нем, опосредованное матерью и никогда не угнетавшее, лишь мягко затрагивало мое детское сознание, словно какой-то почти безмолвный дар».

То, что нет отца, которого символически «пришлось бы убить», имело свои преимущества, но из-за этого возникло сложное, искаженное отношение к противостоянию и подрыву авторитетов.

Семья матери, Анриетты, также была связана с морем (ее отец был офицером морской пехоты и колониальным чиновником), однако детство Барта прошло в атмосфере постоянной финансовой нехватки.

О своих корнях он рассуждал так: «В моем социальном происхождении есть четверть наследственной буржуазии, четверть старого дворянства и две четверти либеральной буржуазии, все смешано и объединено общим обнищанием: эта буржуазия была или скупа, или бедна, иногда до полного безденежья; в результате чего моей матери, „вдове солдата“, и мне, „воспитаннику нации“, пришлось учиться ремеслу — переплетному делу, благодаря которому мы с трудом сводили концы с концами в Париже».

В этом скромном мире царила огромная нежность. Мать обладала качеством, которое Барт позже назовет деликатностью: «Ее деликатность была абсолютно атопической (в социальном отношении): вне классов; без маркированности».

Там же, в детстве, зародилась его любовь к музыке. Окунувшись в семейную музыкальность (тетя давала уроки игры на фортепиано), он слушал, как смешиваются искусство и преподавание.

«Из моей спальни или, скорее, возвращаясь домой через сад, я слышал гаммы, обрывки классической музыки... казалось, что фортепиано готовится стать воспоминанием; каждый раз, когда я слышу вдалеке фортепиано, на котором упражняются, все мое детство... врываются в мои ощущения».

Время санатория: тело и изоляция

До того как Барт в 1942 году попал в санаторий из-за тяжелого легочного заболевания, его тело было длинным и худым.

«Я был сверххудой конституции всю мою юность... И я всегда до этого момента жил с идеей, что буду худым вечно». Туберкулез стал главным событием его молодости.

Период с 1942 по 1946 год с рецидивами, переездами из одного места в другое и медленным прогрессом придал специфическую плотность его существованию. Ничего особенного не происходило, но опыт изоляции и уединения развил автаркические практики отношения к себе и книгам, которые заставили постоянно обращать внимание на знаки.

В санатории он пережил глубокую трагедию — смерть друга Мишеля Делакруа осенью 1942 года.

Барт признавался, что никогда не чувствовал «такого безумного горя, а я здесь, взаперти, должен продолжать жить, как ни в чем не бывало».

Жестокость болезни и близость смерти поразили его в самое сердце. Туберкулезный больной в то время воспринимался как «мнимый умирающий» — особый случай, трудно постижимый по причине своего отличия, живущий в своем отдельном мире. Болезнь усилила чувство отстраненности, но также развила светскую любезность, стимулируемую жизнью в разнородном обществе в литературном уединении.

Именно здесь, в санатории, происходит официальное вступление Барта на стезю письма.

Его первые публикации вышли в журнале Existences. Этот период с самого начала задал форму атопии, отсутствия постоянного места, что определило его дальнейшее творчество.

Структуры и мифы повседневности

В 1950-е годы Барт обращается к изучению массовой культуры. В своей знаменитой книге «Мифологии» он изобретает ситуативную науку, относительную во времени, даже эфемерную, в которой проблемы понимаются одновременно чувственно и интеллектуально.

Барт нападает на мелкобуржуазные мифы, окружающие повседневность, защищая кропотливую научную работу от догм и предрассудков: «Наука быстро движется вперед, а коллективные представления не поспевают за ней, отстают на целые столетия, коснеют в заблуждениях под влиянием власти, большой прессы и ценностей порядка».

В отличие от левистроссовского структурализма, задуманного как «общая теория связей», структурная семиология Барта сохраняет амбиции в сфере демистификации. Она нападает на господствующие ценности, мнение и на сам язык.

Гибкость его методу обеспечивают два фактора: так называемый «третий термин» (знаменитая нулевая степень, или нейтральное, которые всегда прочитываются между строк) и ирония, дистанция.

«Семиологический проект дает аналитику средства для включения самого себя в реконструируемую им систему», — и мифолог сам должен иметь возможность подвергнуться анализу, признаваясь в недоверии к собственному методу.

«Смерть автора» и революция чтения

В конце 1960-х годов в интеллектуальной биографии Ролана Барта происходит важнейший революционный поворот, связанный с переносом внимания с процесса письма на процесс чтения.

Своеобразным полигоном для этой революции стала небольшая и на тот момент малоизвестная новелла Оноре де Бальзака «Сарразин» (или, в другом переводе, «Сарразин, или Персонифицированная кастрация»).

Посвятив этому тексту свой семинар в Высшей школе практических исследований, Барт задумывает написать о нем отдельную книгу, первоначально планируя посвятить ее Клоду Леви-Строссу.

Этот замысел вылился в публикацию «S/Z» — труда, который позволил «расшатывать коды школьного объяснения классики и до бесконечности множить направления, в которых распространяется смысл».

Анализ Барта начинается с фундаментального вопроса об источнике литературной речи.

В новелле Бальзак пишет такую фразу, говоря о переодетом женщиной кастрате: «То была истинная женщина, со всеми ее внезапными страхами, необъяснимыми причудами, инстинктивными тревогами, беспричинными дерзостями, задорными выходками и пленительной тонкостью чувств».

Барт останавливает свое внимание на этом пассаже и задает серию обескураживающих вопросов. Кто так говорит?

«Может быть, герой новеллы, старающийся не замечать кастрата под обличием женщины? или Бальзак-индивид, рассуждающий о женщине на основании своего личного опыта? Или Бальзак-писатель, исповедующий "литературные" представления о женской натуре? или же это общечеловеческая мудрость? А может быть, романтическая психология?»

Ответ Барта радикален и навсегда меняет оптику отношения к литературе: «Узнать это нам никогда не удастся по той причине, что в письме как раз и уничтожается всякое понятие о голосе, об источнике. Письмо — та область неопределенности, неординарности и уклончивости, где теряются следы нашей субъективности, черно-белый лабиринт, где исчезает всякая самотождественность, и в первую очередь телесная тождественность пишущего».

Начатый 8 февраля 1968 года курс по «Сарразину» с первого же занятия делает концепцию смерти автора неотъемлемым условием работы над текстом: «Воскрешение текста предполагает смерть автора, связанную с повышением чтения в ранге».

Барт предлагает рассматривать произведение как открытую структуру, лишенную единого голоса-демиурга.

По его определению, «Нарратив — предикативная ткань без субъекта, с субъектом мигрирующим, исчезающим. Говорит не автор, не персонаж (следовательно, это не субъект), говорит смысл».

К привычному понятию структуры Барт добавляет вопрос о множественности голосов. Здесь он опирается на идеи Михаила Бахтина о полифонии и диалоге, а также на концепцию параграммы Юлии Кристевой, которая делает из литературного текста крайне подвижную сеть.

Барт методично нарезает классический текст Бальзака на мельчайшие фрагменты (лексии) и пропускает их через различные смысловые коды.

Это не просто структурализм в духе формалистов или Владимира Проппа — это привнесение новых понятий «диссеминации и распада, ориентирующие теоретические размышления в сторону интертекстуальности».

Первые читатели рукописи мгновенно осознали масштаб этого теоретического прорыва.

Издатель и друг Франсуа Валь писал Барту, признаваясь, что заранее завидует этой работе: «Тебе удалось: а) показать бесконечную открытость лексий и кодов, об этом хочется читать еще и еще… б) втянуть твоего читателя в процесс анализа, в сопряжение бесконечности связей с непобедимостью прогресса».

Валь восхищался тем, как Барт доходит «до упора», преодолевая знак и затухание голосов, сшибая «одним махом» всё то, что традиционной критике так давно хотелось одолеть.

Интеллектуальный авангард встретил книгу с восторгом.

Филипп Соллерс оценил ее «абсолютно капитальное подрывное воздействие», поняв, что, переписав Бальзака, Барт создал совершенно новый самостоятельный шедевр. Жак Деррида в момент выхода книги выразил свое безоговорочное одобрение: «Ни с одним другим текстом не чувствую я сегодня такого абсолютного согласия, вовлеченности.

То, как он составлен, поставлен, делает "S/Z" тем, что раньше, в старом коде, называли моделью, или методом, или образцовой референцией».

Жиль Делёз похвалил беспрецедентный метод и увидел в книге «новую машину», а писатель Мишель Лейрис признался, что с этой книгой он заново учится читать.

Однако академический истеблишмент отреагировал иначе. Специалисты по творчеству Бальзака были сбиты с толку и демонстрировали откровенную враждебность. На страницах Le Monde критик Пьер Ситрон обрушился на метод, подчеркивающий «субъективную сторону любого чтения».

Марксистский литературовед Пьер Бербери вынес книге настоящий обвинительный приговор, состоящий из трех главных претензий.

Первая претензия касалась самого материала: выбор второстепенного произведения, по мнению критиков, заслонял всё остальное монументальное творчество писателя. Второе возражение было направлено против «импрессионистского характера бартовского прочтения».

И, наконец, третье состояло в том, что Барт якобы совершенно забывает об истории — он игнорирует социально-политический контекст новеллы, написанной сразу после революции 1830 года.

Но эти нападки ортодоксальных бальзаковедов уже не могли остановить запущенный процесс.

За исключением узких кругов специалистов, «S/Z» получил единодушное признание в широком интеллектуальном поле.

Барт совершил нечто большее, чем просто деконструкцию одной французской новеллы: он окончательно изобрел нового читателя, наделив его беспрецедентной властью и «представив собственных читателей другими авторами».

Фигуры любви и Жизнь-Вместе

В 1970-е годы социальная жизнь Барта проходит в небольших кружках и дружеских компаниях. Он много времени проводит в Марокко, наслаждаясь безмятежным ритмом жизни.

Ему нравится «общая благожелательность, царящая в некоторых местах за границей, в которых курят киф... Жесты, слова (редкие), само отношение к телу... расслабленное, обезоруженное».

Барт примиряется с ни на что не претендующей речью, в которой никто никого не судит.

Свои размышления о чувственности он оформляет в книге «Фрагменты речи влюбленного» (1977).

Сила этой работы заключалась в том, что Барт позаботился о достаточной абстрактности местоимений, чтобы сделать свое описание любви дискурсом, с которым может идентифицироваться каждый или каждая. Он исследовал предельное порабощение ожиданием, ревность, зависимость («ожидание телефонного звонка как предельное порабощение»).

Одновременно в своих семинарах он разрабатывал концепцию «Жизни-Вместе» — социальных групп, лишенных агрессии буржуазной семьи или сепаратизма гетеросексуальной пары, объединяющих людей в свободном и благожелательном пространстве.

Утрата, фотография и Camera lucida

Смерть матери осенью 1977 года стала для Барта водоразделом.

Пафос его последних лет происходит из того, что во время болезни мать стала для него маленькой девочкой: «Во время ее болезни я ухаживал за ней, подносил ей чай в миске, которую она любила потому, что пить из нее ей было удобнее... она как бы стала для меня маленькой девочкой».

Эта инверсия, нарушившая порядок вещей, привела к созданию книги о фотографии Camera lucida.

В ней Барт отказывается от формального анализа и опускается в самого себя, чтобы обнаружить истину изображения через эмоцию — punctum (укол, рану). Перебирая старые снимки, он находит фотографию своей матери, когда та была девочкой (в зимнем саду).

Это изображение производит революцию, сравнимую с невольным воспоминанием у Пруста: оно возвращает истину прошлого в силе его присутствия. «В конечном счете я ощущал ее — сильную настолько, что она была моим внутренним Законом — своим ребенком женского пола. Таков был мой способ разрешения проблемы Смерти».

Трагический финал

В начале 1980 года Барт готовился к новому семинару. 25 февраля он возвращался с организованного Жаком Лангом обеда, на котором присутствовал Франсуа Миттеран.

Обед прошел очень весело, но Барт не промолвил почти ни слова.

Шел четвертый час дня. Барт направился пешком по улице Монтань-Сент-Женевьев в сторону улицы Эколь, собираясь зайти в Коллеж де Франс, чтобы проверить проектор для будущих занятий.

На пересечении улиц автомобиль с бельгийскими номерами, припаркованный во втором ряду, частично закрыл ему обзор.

«Он все равно идет вперед — и тут происходит авария. Фургон едет не очень быстро, и тем не менее удар сокрушительный. Барт лежит без сознания на проезжей части».

При пострадавшем не нашли ничего, кроме пропуска Коллежа.

Доставленный в больницу Питье-Сальпетриер, он несколько недель боролся за жизнь.

Врачи поначалу не особенно беспокоились, но недооценили серьезность его давнего легочного заболевания.

Из-за дыхательной недостаточности потребовалась интубация, затем трахеотомия. К заболеванию добавилась внутрибольничная инфекция.

26 марта 1980 года Ролан Барт скончался, оставив после себя колоссальное интеллектуальное наследие, навсегда изменившее наше понимание текста, автора и читателя.