Он взрывал министров и писал романы: невероятная и страшная жизнь Бориса Савинкова

Борис Викторович Савинков навсегда остался в истории одной из самых парадоксальных фигур начала XX века. Революционер и убежденный государственник, безжалостный террорист и тонкий писатель-моралист. Варлам Шаламов в своей «Четвертой Вологде» писал, что книги Савинкова оказали «сильнейшее влияние на формирование и укрепление моего главного жизненного принципа, соответствия слова и дела, — определили мою судьбу на много лет вперед».

Шаламов признавался: «Книгу Ропшина “То, чего не было” всю почти помню на память. Знаю все почему-то важные для меня абзацы, целые куски помню. Не знаю почему, я учил эту книгу наизусть, как стихи».

В этих словах кроется истинный масштаб личности Савинкова — человека, который творил историю не только бомбами, но и словом.

Варшавское детство и вологодская ссылка

Борис Викторович родился 19 января 1879 года в Харькове в чиновно-дворянской семье, которая вскоре переехала в Варшаву. Глава семьи — Виктор Михайлович Савинков — «служил по Министерству юстиции на западной окраине и получал хорошее содержание».

По воспоминаниям современников, он был человеком выдающейся порядочности, «чрезвычайно чутким к справедливому и широкому толкованию законов, не видевшим никакой разницы между евреем, русским и поляком, между интеллигентом и рабочим, между богачом и бедняком».

Независимость характера приводила к тому, что «среди сослуживцев он приобрел славу человека неуживчивого и красного, что его, впрочем, нисколько не огорчало». В Варшаве он снискал у поляков высшую награду — звание «честный судья».

Мать, Софья Александровна, вспоминала, что до увлечения старших сыновей политикой их семья жила тихо: «как все тогда жили в провинции: без особых забот, без особых общественных интересов, без запросов… так себе, изо дня в день, как живут чиновники».

Личная жизнь Бориса складывалась драматично. Он рано женился — в 1899 году — на Вере Глебовне Успенской, дочери известного русского писателя Глеба Успенского. Вскоре у них родилась дочь Татьяна (1900) и сын Виктор (1901).

Идейное становление молодого радикала началось с марксизма, что привело его к аресту.

Из тюрьмы в 1901 году он писал жене: «...я вечно ворчу на свиданиях: как-то так нелепо выходит, что ждешь этих свиданий, как манны небесной, а когда придут они, то начинаешь злиться... Я, право, даже не подозревал, что вы все трое так крепко сидите у меня в сердце и, быть может, желание увидеть вас всех не через решетку и без посторонних свидетелей и заставляет меня выходить из себя...».

Вскоре Савинкова отправили в вологодскую ссылку, где местная интеллигенция раскололась на два лагеря.

Писатель Алексей Ремизов оставил яркое свидетельство об этом периоде: «Жили-были на Вологде три титана: Бердяев из Киева, Луначарский из Киева ж и Савинков из Варшавы... Савинков печатал корреспонденции из России в заграничной “Искре” — марксистского толка, и рецензии в “Русском Богатстве”, и готовился бомбами расчищать путь Революции и прокладывать дорогу, он был убежден, что для себя, — для Владимира Ильича Ленина».

Однако уже в первых числах июля 1903 года Савинков скрылся из Вологды, чтобы избежать запланированной высылки в Восточную Сибирь.

Боевая организация и эра террора

Перейдя в партию социалистов-революционеров (эсеров), Савинков стал одним из вождей Боевой организации (БО). Для боевиков того времени границы партийных идеологий были размыты.

Они считали, что «служат всей российской революции без различия партий и направлений», и, как отмечал сам Савинков, «всякие партийные разногласия были нам весьма чужды, до известной степени непонятны и всегда мы относились к ним с некоторым неодобрением».

В этот период его постигла личная трагедия. Осенью 1905 года умер его третий, новорожденный ребенок, а вскоре Савинков получил известия о смерти отца и старшего брата.

Эти потери он называл «последним ударом». Единственным утешением оставалась жена. В 1905 году он писал Вере: «Во мне есть одна, острая и глубокая рана, которая всегда болит. Это — любовь к тебе, мысль о тебе и о детях... Не будь тебя, не будь ее — твоей любви ко мне, я не знаю, был ли бы я теперь тем, чем стал».

Отношения Савинкова с главой БО Евно Азефом были чрезвычайно сложными. При первой встрече Азеф произвел «чрезвычайно неприятное впечатление».

Савинков вспоминал: «Из работы с ним я вынес такое впечатление, что это очень смелый организатор и очень крупный революционер, но как человек он чрезвычайно тяжел и очень груб. Личных отношений никаких не было, совершенно никаких».

Большинство товарищей Азефа «не любили, а только чрезвычайно уважали и ценили». Лишь после успешного убийства великого князя Сергея Александровича Азеф «проявил необычайную мягкость, необычайную внимательность... И тогда мне показалось, что я этого человека не понимал, что за грубой оболочкой скрывалась совершенно другая душа».

Разоблачение Азефа как полицейского агента стало для Боевой организации катастрофой.

Кровь на мостовой: убийство Плеве

Самым громким делом Савинкова стала организация убийства министра внутренних дел В. К. Плеве.

Эсер П. В. Карпович со слов метальщика Егора Созонова оставил подробное описание этого дня. Террористы выучились делать бомбы за границей и по фальшивым паспортам провезли в Россию динамит и детонаторы.

В день покушения Созонов («Егор»), переодетый извозчиком, должен был бросить бомбу, а Иван Каляев («Поэт») страховал его на мосту, в костюме чернорабочего.

«Министр выглянул в окно, он встретился взглядом с Егором и прочел свой приговор — лицо его исказилось от ужаса... Бомба взрывается и на момент все кругом оглушены и ошеломлены».

Савинков, находившийся неподалеку, подбежал к эпицентру взрыва: «Егор лежал без движения, весь в крови — никакой надежды увезти его. Вениамин [партийная кличка Савинкова] все же позвал его — Егор! Егор! — ни малейшего признака жизни — пришлось уйти. Вениамин совсем не заметил, что в нескольких шагах лежит министр, скорее груда крови и мяса, чем труп человека».

Встретившись с товарищем в сквере, раздавленный Савинков прошептал: «Егор убит. Министр жив».

Лишь позже на улице подбежавший мальчишка прокричал: «Барин, купите газету — министр убит».

Как вспоминала другая участница, П. С. Ивановская, это успешно оконченное дело «вызвало общий подъем, сразу принесший много новых работников... желавших вступить в Боевую Организацию».

Крейсер «Рюрик» и писатель В. Ропшин

В 1907–1908 годах Савинков готовил амбициозное покушение на императора Николая II на крейсере «Рюрик» с помощью матроса Авдеева. Однако Азеф категорически воспротивился этому плану.

Савинков настаивал, но вынужден был подчиниться во имя «дисциплины БО», бросив Азефу: «Ты не хочешь убить царя... Мы только умеем разговаривать о цареубийстве».

Впоследствии он был убежден: «Азеф не допустил бы до покушения, и… это была лишь фикция покушения».

Невозможность продолжать террор и глубокий внутренний кризис привели Савинкова в литературу.

Под псевдонимом В. Ропшин он выпускает повесть «Конь бледный» и роман «То, чего не было». В революционной среде это восприняли как предательство.

Эсер М. М. Чернавский вспоминал: «На меня оно произвело впечатление пасквиля на террористов... большинство относится к повести отрицательно».

Однако философ Г. В. Плеханов выступил в защиту автора, назвав его талантливым писателем русской земли: «роман “То, чего не было” имеет несомненный и большой успех. И это отнюдь не “успех скандала”... Важность эта так велика, что... критика, рассуждая о романе Ропшина, должна выйти за пределы чисто эстетических суждений».

Бывший секретарь Льва Толстого, Булгаков, передавал, что сам великий старец «с большим вниманием отнесся к “Коню бледному”... В его (Толстого) библиотеке есть экземпляр “К[оня] б[ледного]” с собственноручными пометками... нелестные пометки, вроде тех, коими испещрены произведения Горького, отсутствуют вовсе».

В литературе Савинков пытался осмыслить стихийность революции, показывая, что «никто над чужою жизнью не властен и что люди в минуту смертельной опасности руководствуются не запретами и приказами... а своими тайными, им одним понятными, интересами».

1917 год: между Керенским и Корниловым

Февральская революция вознесла Савинкова на вершину власти. С 19 июля 1917 года он становится товарищем министра и управляющим Военного министерства при А. Ф. Керенском.

Попав на фронт и увидев развал армии, он «сразу стал искать военачальника, который мог бы, подпавши под его, Савинкова, влияние, привлечь к себе офицерские массы... Выбор его остановился на генерале Корнилове, фигуре героической, не чуждой романтизма, прямой».

Савинков изменился до неузнаваемости. Бывший «неуморимый митинговый оратор» превратился в заядлого врага «болтовни».

«Его лексикон делается все беднее и беднее и в конце концов сводится к одному всеобъемлющему слову — Россия. Все остальное выбрасывается за борт».

Зинаида Гиппиус оставила блестящий анализ его политической комбинации: «Идея Савинкова такова: настоятельно нужно, чтобы явилась, наконец, действительная власть... Керенский остается во главе (это непременно), его ближайшие помощники-сотрудники — Корнилов и Борис.

Корнилов — это значит опора войск, защита России, реальное возрождение армии; Керенский и Савинков — защита свободы...

На Корнилова Савинков тоже смотрит очень трезво... Россия для него первое, свобода — второе. Как для Керенского... свобода, революция — первое, Россия — второе. Для меня же... эти оба сливаются в одно.

Нет первого и второго места. Неразделимы».

План потерпел катастрофу.

Как писал сам Савинков: «В Зимнем Дворце царила растерянность... Керенский поверил этому донесению. Объективной опасности не было. Ген[ерал] Корнилов шансов на успех не имел».

31 августа Керенский уволил его от должности генерал-губернатора, и Савинков подал в отставку со всех постов.

Ярославское восстание и бескомпромиссная борьба

Октябрь 1917 года вновь сделал его подпольщиком. Савинков создал «Союз защиты Родины и Свободы».

Летом 1918 года он разработал план вооруженного выступления: «выступить в Рыбинске и Ярославле, чтобы отрезать Москву от Архангельска, где должен был происходить союзный десант...

Ярославль не только был взят “Союзом”, но и держался 17 дней, время более чем достаточное для того, чтобы союзники могли подойти из Архангельска. Однако союзники не подошли».

Восстание в Ярославле началось в ночь на 6 июля.

Всего 102 офицера, имея на руках лишь 12 револьверов, разоружили охрану склада боеприпасов. К ним присоединилась вся городская милиция.

В начале выступления были убиты большевистские лидеры Закгейм и Нахимсон, а около 200 большевиков посадили на баржу посреди Волги — импровизированную плавучую тюрьму, оказавшуюся под перекрестным огнем. На 13-й день выживших красноармейцы смогли освободить.

Месть большевиков была страшной: Ярославль подвергся массированным артиллерийским и авиационным бомбардировкам. «Было уничтожено свыше двух тысяч домов, более 20 фабрик и заводов... В итоге значительная часть города просто сгорела».

Защитники Ярославля попытались сдаться интернированной в городе германской комиссии военнопленных под гарантии лейтенанта Балка, но тот вынужден был выдать их вошедшим частям Красной армии.

В эмиграции: Пилсудский и несбывшиеся надежды

Потерпев поражение, Савинков эмигрирует. В Варшаве в июне 1921 года он проводит съезд «Народного союза защиты родины и свободы».

В программном документе объявляется непримиримая борьба: «Мы боремся за народовластие, т. е. за передачу власти единственному хозяину земли Русской — Всероссийскому Учредительному собранию... Мы зовем все свободные народы объединиться вокруг нас в борьбе с советской властью».

Ключевым союзником Савинкова в Европе мог стать глава Польши Юзеф Пилсудский. 16 января 1920 года Пилсудский принял русскую делегацию «чрезвычайно любезно, как старых товарищей по революционной работе при царе».

Между ними был заключен секретный проект договора, гарантирующий плебисцит на спорных территориях «лишь тогда, когда в Москве установится прочное демократическое Российское правительство».

Сходство двух лидеров поражало современников. Оба были террористами, непримиримыми борцами с царизмом, оба состояли в родственных социалистических партиях.

Кадет Ф. И. Родичев в споре с Зинаидой Гиппиус доказывал, что у Савинкова ничего не выйдет: «А потому, что он — убийца!!», утверждая, что Пилсудский свое «убивничество» преодолел, а Савинков — нет.

Сама Гиппиус проницательно замечала Савинкову: «стиль Вашего существа — самодержавный». Но история рассудила иначе: Пилсудский стал вождем независимой Польши, а Савинков остался генералом без армии.

Капкан на Лубянке и прыжок в бессмертие

К 1924 году влияние Савинкова в эмиграции начало неумолимо таять, а его ресурсы истощались. Именно в этот момент советская разведка начала плести вокруг него сложнейшую агентурную паутину.

Конспиратор и террорист в последние годы царского режима, ставший после Октября конспиратором и организатором восстаний против советской власти, которую он ненавидел с не меньшей силой, Савинков отчаянно нуждался в силах внутри страны.

За границей, через территорию Польши, он вошел в сношения с агентами ЧК, которые уже давно за ним следили и виртуозно играли роль его преданных сторонников, представителей мощного антибольшевистского «подполья».

Уинстон Черчилль, лично знавший Савинкова, в своей оценке этой исторической драмы акцентировал внимание на том, что большевистские власти обманули и перехитрили «Гамлета русской революции», посулив ему политическое будущее.

В своих воспоминаниях британский политик писал: «После двух лет тайных переговоров они заманили Савинкова обратно в Россию. Одно время посредником в этих переговорах был Красин, но он был далеко не единственным. Ловушка была хитро организована.

Было оговорено, что ни о каком вооруженном сопротивлении не может быть и речи.

Однако в самом большевистском правительстве якобы есть здравомыслящие люди, которые нуждаются в его помощи. Правительство может быть сформировано не на большевистской, а на социал-демократической основе.

Имена и конкретные действия должны до времени оставаться тайной, все маскировалось под обычные кабинетные перестановки».

Черчилль с поразительной точностью реконструировал тот психологический крючок, на который попался опытный террорист: «“Почему Вы не хотите помочь нам спастись?” — шептали голоса соблазнителей. В июне 1924 года Каменев и Троцкий открыто пригласили его вернуться.

Прошлое будет забыто, формальный судебный процесс завершится оправдательным приговором и назначением на высокий пост. “И тогда мы снова будем вместе, как в старые времена, и свергнем коммунистическую тиранию так же, как свергли тиранию царя”».

Черчилль резюмировал: «Кажется невероятным, что Савинков попался в эту ловушку несмотря на то, что прекрасно знал этих людей, несмотря на то, что он знал, как много зла он им причинил. Может быть, именно это знание и сыграло с ним злую шутку. Он полагал, что понимает их образ мыслей, и доверял извращенному кодексу чести советских конспираторов.

Возможно, в речах, заманивших его в ловушку, ложь мешалась с правдой. Как бы то ни было, они его схватили».

Операция близилась к развязке.

15 августа 1924 года Борис Савинков под именем Степанова Виктора Ивановича перешел советскую границу. В Минске ловушка захлопнулась — он был немедленно арестован.

Арест и тайные договоренности

Уже через три дня, 18 августа, Савинкова под усиленной охраной доставили в Москву, в знаменитую Внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке.

Все допросы осуществляли сотрудники Контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ, непосредственно проводившие операцию «Синдикат-2».

Документальная база первых дней пребывания Савинкова на Лубянке поражает своей скудостью — или же тщательной зачисткой архивов. Как отмечают исследователи, документов за период с 15 августа по 21 августа (момент первого официального допроса на Лубянке) в открытом распоряжении нет.

Однако уже 21 августа Савинков начал давать сенсационные признательные показания. Нет никаких сомнений, что именно в эти глухие августовские дни шло активное склонение узника к сотрудничеству, и между ним и советской верхушкой были достигнуты некие твердые договоренности.

Савинкова убедили в том, что в руководстве ОГПУ существует оппозиция, стремящаяся сделать Россию демократическим государством, и после формального суда и амнистии он сможет влиться в государственную работу.

Косвенным, но неопровержимым свидетельством этих тайных сделок служат письма самого Савинкова из тюрьмы.

В письме своей сестре Вере от 31 августа 1924 года он с уверенностью заявляет: «Запомни следующее: я получил обещание и ему верю, что вы все, если того пожелаете, можете беспрепятственно вернуться в Россию и никто не будет мешать найти вам работу. Все, кроме Виктора и может быть, Е. Сер. [Шевченко]. Им надо ждать. Только через некоторое время может стать вопрос о них, но не теперь».

Подобные мысли он излагал и в письмах к своему соратнику Философову.

Более того, договоренности предполагали символический тюремный срок. По сохранившимся данным, в первоначальном проекте приговора фигурировали всего три года заключения.

Очевидно, что Дзержинский, Артузов и Пиляр, ведшие с ним беседы, гарантировали ему скорое освобождение.

Судный день: покаяние Гамлета

Судебный процесс над Борисом Савинковым, состоявшийся в конце августа 1924 года, стал мировой сенсацией.

Перед Военной коллегией Верховного суда СССР предстал не непримиримый борец, готовый взойти на эшафот, а сломленный, раскаивающийся человек. Он публично признал Советскую власть и осудил свою многолетнюю вооруженную борьбу.

На суде Савинков произнес слова, которые официальная советская пресса затем тщательно отфильтровала.

В неопубликованных архивных стенограммах сохранился фрагмент его речи, проливающий свет на мотивы его возвращения: «Вот пять лет моей борьбы, моего боя с вами. Я стоял на пороге полного отказа от этого боя.

Приходят новые люди и говорят: мы новые люди, и вы были правы, ведя этот бой, он кончился неудачей для вас, да, но мы продолжали и продолжим по иному пути, чем вы… И я стал думать о том, что я должен во что бы то ни стало поехать в Россию… и проверить — насколько эти люди, очень толковые, но очень мне подозрительные, насколько они правы…».

Советские власти намеренно вымарали эти слова из печатных отчетов, не желая умалять триумф своей блестящей спецоперации признанием того, что Савинков ехал «проверять» некую новую антисоветскую силу.

Находясь в зале суда, Савинков мучительно ждал решения своей участи. Его гражданская жена и соратница Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь (которую чекисты позволили содержать в тюрьме вместе с ним) записала в своем дневнике 28 августа: «Борис Викторович мне сказал: “Во всяком случае, мы увидимся еще раз после приговора. Пиляр обещал мне это…” Наверное, очень поздно. А если после приговора Бориса Викторовича повели прямо на место казни?

Я не в силах больше считать. В коридоре многочисленные шаги. Борис Викторович входит в камеру. С ним надзиратель. <…>

Суд совещался 4 часа. Я был уверен, что меня расстреляют сегодня ночью».

29 августа Военная коллегия вынесла расстрельный приговор. Характерно, что Савинков, первоначально приговоренный к смерти, так и не подал официального прошения о помиловании.

Чекист Борис Игнатьевич Гудзь позже вспоминал: «Решение о смягчении приговора приняли без его просьб». Президиум ЦИК СССР заменил высшую меру наказания тюремным сроком.

Однако вместо обещанных чекистами трех лет, по жесткому и бескомпромиссному настоянию И. В. Сталина (который с самого начала был противником любых сделок с Савинковым), срок был увеличен до 10 лет.

Именно эта непреклонная позиция генсека впоследствии свяжет руки Дзержинскому и не позволит поставить вопрос о досрочном освобождении Савинкова.

Золоченая клетка Внутренней тюрьмы

Условия содержания Савинкова на Лубянке были беспрецедентными для советской пенитенциарной системы того времени. Власти пытались создать иллюзию комфорта, чтобы использовать Савинкова в пропагандистских целях. Чекист Б. И. Гудзь вспоминал: «…содержали мы Бориса Савинкова на Лубянке во внутренней тюрьме в условиях особых. Камера его, с коврами и удобной мебелью, выглядела как номер в хорошей гостинице. На некоторое время к нему даже допускалась жена. И до процесса в августе 1924-го и после наши сотрудники возили его на прогулки за город».

Ему доставляли еду из дорогих ресторанов, разрешали писать и получать корреспонденцию.

В апреле 1925 года Савинков записывал в дневнике впечатления от выезда на Путяевские пруды: «Был в Сокольниках с Пуз[ицким], Сос[новским], Ген[диным], Ибр[агимом]. Еще только предчувствуется весна. Воздух туманный и влажный. Пахнет мокрой землей и перегнившим листом.

На прудах — полурастаявший лед, сало. В лесу все видно насквозь — белые стволы берез, сероватые ветки, серо-голубые — осин, коричневые — сосен и елей. Небо низкое, темное. И полная тишина, как здесь».

И все же, несмотря на ковры и выезды на природу в окружении конвоиров, это была тюрьма.

В том же дневнике Савинков обронил фразы, разбивающие иллюзию «гостиничного номера»: он упоминал о том, что вынужден самостоятельно выносить парашу, и с содроганием фиксировал, как по ночам до него доносились глухие звуки выстрелов — во дворе Лубянки шли расстрелы.

Савинков был человеком практичным и педантичным.

Находясь в камере, он составил подробное завещание, распределив будущие гонорары от издания своих произведений: «а) если Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь осталась жива: 47% сыну моему Льву, 33% Л.Е. Деренталь, 10% К.К. Зильберберг, 10% Лидии и Геннадию Мягковым...».

Он также позаботился о своем литературном наследии: «Все письма, документы, бумаги, архивы, где бы и у кого они ни находились, поручаю заботам сестры моей Веры Викторовны Мягковой, и они должны быть ей выданы хранящими их лицами по первому ее требованию».

Психологический слом и письмо Дзержинскому

С течением месяцев Савинков начал понимать, что попал в безвыходную ситуацию. Внутри партийной верхушки шла своя борьба. Если Ф. Э. Дзержинский, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий полагали, что Савинков может быть полезен в масштабной внешнеполитической игре (особенно на польском направлении), то И. В. Сталин требовал его ликвидации.

Компромисс свелся к тому, что Савинков будет писать агитационные письма эмигрантам, восхваляя советскую власть, оставаясь при этом в строгой изоляции. Большевики «играли» с ним, в надежде сделать из Савинкова полезное для себя орудие.

И это им вполне удалось — после суда Савинков написал множество писем бывшим товарищам по борьбе, которые были опубликованы и вызвали колоссальный резонанс и раскол в эмигрантской среде.

Однако обещанная свобода не наступала. Савинков, привыкший всю жизнь действовать, организовывать, повелевать, задыхался в золоченой клетке.

Его дневниковые записи апреля-мая 1925 года вскрывают глубочайший моральный надлом. Вспоминая дни ожидания смертного приговора, он писал: «Я был убежден, что меня расстреляют — по суду или без суда, все равно. Я спросил Пил[яра]: “По суду или без суда?” Он ответил: “Этот вопрос еще не решен”...

Готовясь к расстрелу, я себе говорил: “Надя, женщина, прошла через это. Пройду и я”. В этой мысли я находил поддержку.

Кроме того, я много думал о малости человеческой жизни. Мама мне как-то сказала: “Помни, Борис, на свете все суета. Все”. В последнем счете она, конечно, права. А утешали меня книги по астрономии. Особенно Венера, ее жизнь».

Самыми страшными в его дневнике звучат слова полного идейного краха: «В душе не было никакой надежды и немного равнодушия.

И в то же время отчетливое сознание — “не за что умирать”. Именно “не за что”. Не за Филос[офова] же... А идея умерла уже давно — в Варшаве».

Отчаяние толкнуло его на решительный шаг. Утром 7 мая 1925 года Савинков написал свое последнее письмо, адресованное главе ОГПУ Феликсу Дзержинскому. Это был крик человека, доведенного до предела неисполненными обещаниями: «Гражданин Дзержинский! Я знаю, что Вы очень занятой человек. Но я все-таки Вас прошу уделить мне несколько минут внимания. Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода.

Первый, почти несомненный, — меня поставят к стенке; второй — мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, казался мне исключением...

Так и был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским, Артузовым и Пилляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать.

Я был против вас, теперь я с вами; быть серединка на половинку, ни “за”, ни “против”, т. е. сидеть в тюрьме или сделаться обывателем, я не могу».

В письме звучала нескрываемая горечь обманутого человека: «Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, что мне дадут возможность работать.

Я ждал помилования в ноябре, потом в январе, потом в феврале, потом в апреле. Теперь я узнал, что надо ждать до Партийного Съезда: т. е. до декабря — января… Позвольте быть совершенно откровенным.

Я мало верю в эти слова. Разве, например, Съезд Советов недостаточно авторитетен, чтобы решить мою участь?

Зачем же отсрочка до Партийного Съезда? Вероятно, отсрочка эта только предлог… Я не знаю, какой в этом смысл. Я не знаю, кому от этого может быть польза».

Передавая это послание тюремной администрации, Савинков получил жестокий и небрежный предварительный ответ с малой вероятностью пересмотра приговора. Это стало последней каплей.

Роковой вечер 7 мая 1925 года

Развязка этой исторической трагедии наступила вечером того же дня. Официальная хроника тех событий долгие годы оставалась закрытой, обрастая конспирологическими слухами (одни говорили, что его выбросили сами чекисты, другие — что он спрыгнул с лестничного пролета).

Но реальная картина, восстановленная по архивным документам и воспоминаниям очевидцев, выглядит не менее кинематографично.

В тот роковой день, 7 мая 1925 года, чекисты по заведенной традиции повезли Савинкова на прогулку по Москве и в ресторан. Ветеран советской разведки Б. И. Гудзь, непосредственно находившийся в тот вечер в здании Лубянки, вспоминал эти последние часы: «Савинков был не пьян, думаю, и навеселе, но в ресторане он все-таки немного выпил. Быть может, из-за этого и накатила грусть с тоской? Понял безысходность и…».

Позднее, во время вскрытия, медики написали в заключении, что в организме обнаружены следы алкоголя, однако «кому-то из начальства это совсем не понравилось. И упоминание об алкоголе изъяли».

После ресторана, около девяти часов вечера, Савинкова привезли в кабинет на пятом этаже здания ОГПУ. Это был кабинет Романа Александровича Пиляра — заместителя начальника контрразведки и, по иронии судьбы, двоюродного брата Феликса Дзержинского. Из этого кабинета вел отдельный специальный ход прямо во внутреннюю тюрьму, и конвой ожидал вызова охраны, чтобы препроводить узника в его камеру.

В комнате находились трое чекистов, включая друга Гудзя — Григория Сыроежкина. Архитектура кабинета Пиляра таила в себе смертельную опасность. Как вспоминал Гудзь: «На открытом окне нет решеток... Раньше там было не окно, а балкончик. Потом балкончик сломали, окно заложили кирпичом, но подоконник сделали низеньким».

Савинков был крайне возбужден. Он безостановочно, нервно вышагивал по кабинету, бросая резкие фразы: «Когда же в конце концов решат со мной? Либо пускай расстреляют, либо дадут мне работу». У открытого окна в кресле сидел Сыроежкин. И внезапно многолетний опыт боевика-террориста взял свое.

Гудзь описывает этот миг так: «Ходит, ходит — и вдруг раз — резко из окна вниз головой. Недаром же был террористом. Навыки-то еще те».

Григорий Сыроежкин, который в молодости был неплохим борцом, успел среагировать и схватить Савинкова в последнее мгновение. Но у чекиста была старая травма — сломанная на борцовском ковре рука. «Удерживал, и тут его потянуло вниз, вместе с Савинковым. Тот килограммов 80 весил. Как можно удержать человека, который уже наклонился туда? Сыроежкину кричат: отпускай...».

Борис Савинков рухнул с высоты пятого этажа во внутренний двор Лубянки. Вызванные врачи в присутствии помощника прокурора Республики констатировали моментальную смерть.

Эпилог: испорченный некролог

Весть о гибели Савинкова немедленно легла на столы высшего советского руководства. 11 мая «опросом членов Политбюро» (Сталин, Зиновьев, Томский, Бухарин, Молотов, Калинин, Троцкий) было единогласно решено: «Не возражать против опубликования заметки о самоубийстве Б. Савинкова с письмом на имя т. Дзержинского».

13 мая 1925 года в газете «Правда» вышло сухое официальное сообщение, в котором дословно приводилось его последнее отчаянное письмо.

Коммунист Невский в 1927 году злорадно напишет в предисловии к советскому изданию романа Савинкова «То, чего не было»: «Он принес покаяние пролетариату в своих грехах и преступлениях и покончил с собою».

Реакция русской эмиграции была бурной, смешанной с недоумением, растерянностью и гневом.

Либерал П. Б. Струве на страницах парижского журнала «Возрождение» вынес жесткий исторический вердикт: «Что же касается того плачевного факта, что Савинков, попав в руки большевиков, бил им челом — в самом этом факте вряд ли возможно какое-либо сомнение, — то я его толкую как политическую ошибку человека, лишенного морального стержня».

Бывший товарищ по эсеровской партии В. М. Чернов с нескрываемым злорадством восклицал: «Для нас он был человек конченный. Со ступеньки на ступеньку… все ниже и ниже… Савинков, “жгущий свечу с обоих концов”».

Как проницательно отметил однажды историк А. А. Кизеветтер по поводу другого эмигранта, признавшего Советы, — «испортил себе некролог человек».

Борис Савинков не просто испортил себе некролог. Своим покаянием на Лубянке он осквернил миф о неуловимом революционере, перечеркнул дело своей жизни. Савинков-государственник победил в нем Савинкова-революционера, готового умереть за свободу.

Осознав, что власти лишь цинично использовали его для пропаганды, не собираясь давать ему ни реальной работы, ни подлинного прощения, и почувствовав леденящий страх от понимания своего окончательного падения, Савинков решил сам поставить последнюю точку в своей биографии.

Прыжок из лубянского окна стал для него единственным оставшимся способом вырваться из капкана и уйти в бессмертие, оставив потомкам образ одного из самых трагических, мятущихся и противоречивых героев русского XX века.

Источник:

Морозов К.Н. Борис Савинков : опыт научной биографии. — М. ; СПб. : Нестор-История, 2022