КГБ против Солженицына: слежка, яд, смертельный допрос и кремлёвский самосуд

Подпольщик

Есть странная, почти противоестественная фигура в русской литературной истории — писатель-подпольщик.

Не революционер с бомбой под полой, а человек, чьё единственное оружие — слово, но слово, за которое грозит срок или смерть.

Пушкин шифровал десятую главу «Онегина». Чаадаев прятал листы рукописей по книгам библиотеки.

Александр Солженицын пошёл дальше всех: он вёл подпольную литературную жизнь без малого двадцать лет — и почти победил в схватке с самым мощным аппаратом политического сыска, который когда-либо существовал на земле.

В лагере он заучивал стихи наизусть — тысячи строк. Придумал специальные чётки с метрической системой, чтобы не сбиться в счёте. На пересылках ломал спички обломками и передвигал их, отмечая строфы. Потом научился запоминать диалоги в прозе, потом — сплошную прозу.

«Память вбирала! Шло. Но больше и больше уходило времени на ежемесячное повторение всего объёма заученного, — уже неделя в месяц», — вспоминал он. К концу лагерного срока в голове у него хранился целый архив.

Когда же стало возможным писать на бумаге — он писал в единственном экземпляре, на папиросной бумаге убористым почерком, потом сжигал черновики. Рукописи разбрасывал по разным тайникам, у разных верных людей.

Он прошёл лагерную школу и знал: в этой стране секира висит над каждой шеей, и рукопись — это улика.

Вся стратегия была выстроена так: если сажать — то уже без улик, за слово сказанное, а не написанное. И не один год он вёл эту параллельную жизнь, где внешняя оболочка учителя математики в Рязани прикрывала огромную тайную работу.

Вещь за вещью кончая — то в лагере, то в ссылке, то уже и реабилитированным — он «одно только лелеял: как сохранить их в тайне и с ними самого себя».

До ареста он многого не понимал — неосмысленно тянул в литературу, «плохо зная, зачем это мне и зачем литературе». С ареста же всё стало ясно: «не только меня никто печатать не будет, но строчка единая мне обойдётся ценою в голову».

И взамен «была только уверенность, что не пропадёт моя работа, что на какие головы нацелена — те поразит».

Так жил писатель-подпольщик — почти двадцать лет. Пока всё не изменилось.

1962: "Один день"

Осенью 1962 года в редакцию «Нового мира» поступила рукопись без имени автора — её принесла редактор Анна Самойловна Берзер, сказав главному редактору Александру Твардовскому только одно: «лагерь глазами мужика, очень народная вещь».

Попасть точнее в сердце Твардовского было невозможно. Рукопись он прочитал за ночь — не ложась спать, перемежая с чаем на кухне, потом перечитал ещё раз.

Так был открыт Александр Солженицын.

Эксперт Хрущёва по культуре Владимир Лебедев читал рукопись вслух Никите Сергеевичу на даче в Пицунде.

Хрущёв «хорошо слушал эту забавную повесть, где нужно смеялся, где нужно ахал и крякал, а со средины потребовал позвать Микояна, слушать вместе».

Особенно понравилась сцена труда — «как Иван Денисович раствор бережёт». Повесть была одобрена.

Но ещё требовалось согласие Политбюро. Хрущёв поставил вопрос на заседании. Члены отмалчивались. Кто-то осмелился спросить: «А на чью мельницу это будет воду лить?»

Однако Никита настоял — и постановлено было печатать.

«Так стряслось чудо советской цензуры или, как точней его назвали через три года, — "последствие волюнтаризма в области литературы"», иронизировал Солженицын.

В ноябре 1962 года повесть вышла в «Новом мире». Страну накрыло потрясением. 20 октября Хрущёв принял Твардовского — объявить решение.

Месяц спустя, в пору их самой близкой беседы, Твардовский говорил Солженицыну: «Что это за душевный и умный человек! Какое счастье, что нас возглавляет такой человек!»

Триумф 1962 года оказался ловушкой. Власть допустила Солженицына в публичное пространство — и теперь не знала, как загнать его обратно. Начиналась долгая охота.

1965: Провал

Вечером 11 сентября 1965 года сотрудники госбезопасности одновременно нагрянули в квартиру московского пенсионера Теуша и к его молодому другу Зильбербергу.

Из обысков они изъяли не просто рукописи — они изъяли почти двадцать лет тайной работы. Роман «В круге первом» в нескольких экземплярах. Пьесы «Пир победителей», «Свеча на ветру», «Республика труда».

Как это случилось? Теуш, которому были оставлены на хранение части архива, нарушил уговор — время от времени вытаскивал почитать то «Пир победителей», то «Республику труда», и не вкладывал обратно.

В конце концов отправил часть рукописей летом своему приятелю. А Солженицын, со своей стороны, незадолго до провала притащил к Теушу чемодан с четырьмя экземплярами романа «В круге первом» — в расчёте, что это надёжнее новомирского сейфа.

«Да смех один, насколько был потерян мой рассудок», — напишет он впоследствии.

Удар был страшным, особенно на фоне процесса Синявского-Даниэля.

«Провал мой в сентябре 1965 был самой большой бедой за 47 лет моей жизни. Я несколько месяцев ощущал его как настоящую физическую незаживающую рану — копьём в грудь, и даже напрокол, и наконечник застрял, не вытащить». Мысли о самоубийстве — первый и, как он потом скажет, последний раз в жизни. Каждую ночь он ожидал ареста.

«Впечатление остановившихся мировых часов».

То, что его не арестовали, объяснял писатель так: «Просто ещё не решено было, что со мной делать».

В итоге решение оказалось диковинным: решили издать его отобранные вещи закрытым тиражом — для номенклатуры.

Расчёт был, что они вызовут только отвращение у всякого честного человека.

Роман «В круге первом» и пьесу «Пир победителей» пустили читать крупным партийным боссам и главным редакторам издательств — чтобы те срабатывали как «санитарный кордон» против автора.

Хренников на заседании композиторов таинственно угрожал: «Да вы знаете, какие он пьесы пишет? В прежнее время его б за такую пьесу расстреляли!»

Сурков разъяснял, что Солженицын — классовый враг.

Как вспоминал сам будущий нобелевский лауреат, «в стране безгласности использовать для удушения личности не прямо тайную полицию, а контролируемую малую гласность — так сказать, номенклатурную гласность».

Но авторы этого плана не рассчитали: огонь не удержишь в жароупорных рукавицах.

Книги расходились — читали их не столько верные партийцы, сколько те, кого они должны были отпугнуть.

1965–1967: Система

С осени 1965 года КГБ начал систематическую работу с «объектом». Управление госбезопасности Ростовской области — Солженицын учился в Ростове, жил там с матерью — провело тотальное изучение его прошлого.

Устанавливали школьных приятелей, университетских сокурсников, давних знакомых.

Вырисовывалась картина: мать-машинистка, постоянная нужда, одарённый замкнутый юноша, которого «девчонки любили за ум, цельность, способности, но похихикивали над его замкнутостью».

Полковник КГБ Борис Иванов, много лет спустя написавший воспоминания о своей работе в ростовском Управлении, рассказал о структуре охоты.

При 5-м идеологическом Управлении КГБ СССР была создана специальная оперативная группа — постоянная, с текучим составом.

В ней были «теоретики» — приглашённые со стороны литераторы-профессионалы, «разработчики» — чекисты, анализировавшие добытые сведения и определявшие действия против «объекта», и «практики-исполнители».

Вся информация о жизни Солженицына в Ростове немедленно направлялась в Москву.

Перлюстрация всей корреспонденции. Изъятие половины писем. Розыск и слежка за корреспондентами. Прослушивание телефонных разговоров. Сверление потолков, установка звукозаписывающей аппаратуры в городской квартире и на дачном участке. Круглосуточное наружное наблюдение — машины у двух ворот, по трое в каждой, смена не одна. Пешие «хвосты» за его посетителями.

Перед приездом Генриха Бёлля — особое усиление слежки.

«Если вспомнить, что круглосуточно подслушиваются телефонные и комнатные разговоры, анализируются магнитные плёнки, вся переписка, а в каких-то просторных помещениях все полученные данные собирают, сопоставляют, да чины не низкие, — то надо удивляться, сколько бездельников в расцвете лет и сил, которые могли бы заниматься производительным трудом на пользу отечества, заняты моими знакомыми и мною, придумывают себе врагов».

Вокруг Солженицына намеренно создавали «запретную, заражённую зону». Людей, посещавших его рязанский дом несколько лет назад, увольняли с работы — и в Рязани таких оставалось немало.

На заседании Секретариата ЦК 10 марта 1967 года начальник КГБ Семичастный прямо предложил: «Прежде всего нужно исключить Солженицына из Союза писателей. Это первая мера».

Андропов добавил: «Вопрос о Солженицыне не укладывается в рамки работы с писателями. Надо решительно воздействовать на Солженицына, который ведёт антисоветскую работу».

1966–1969: закулисная кампания очернения

Параллельно с видимой слежкой КГБ развернул кампанию, которую почти невозможно было отразить. По всей стране — по заводам, воинским частям, районным центрам, совхозам — существовала разветвлённая сеть партийного и общественного просвещения.

С 1966 года всем лекторам и пропагандистам этой сети дали команду говорить об авторе «Одного дня Ивана Денисовича» одно и то же: что сидел при Сталине за дело, что реабилитирован неверно, что его произведения преступны.

Причём сами лекторы, как правило, этих произведений сроду не читали — им было велено так говорить.

Система была устроена так, что возразить было невозможно: закрытые аудитории, «уберите записные книжки и авторучки», запрет упоминать услышанное.

По стране разливалась клевета, и неотразимая — «не поедешь возражать во все города, не пустят в закрытые аудитории, лекторов этих тысячи, все неуловимые, а клевета завладевает умами».

Но эпоха была новая. И со всех этих закрытых лекций, из самых потаённых аудиторий к Солженицыну текли сообщения — доброжелатели передавали: такого-то числа, в такой-то аудитории, лектор по фамилии такой-то говорил о вас такую-то ложь. Самое яркое он записывал.

В мае 1967 года Солженицын пошёл в открытую атаку: разослал «Открытое письмо» IV съезду советских писателей в сотнях экземпляров.

Письмо одновременно появилось в западной прессе и зазвучало по зарубежным радиостанциям прямо в ходе съезда. В нём Солженицын требовал отмены цензуры, перечислял преследования писателей, называл всё своими именами.

22 сентября 1967 года секретариат правления Союза писателей СССР — 26 человек под председательством Федина — семь часов обсуждал его творчество, письма и поведение.

Шолохов, не сумевший прийти, прислал письмо с предложением исключить Солженицына «как открытого и злобного антисоветского человека». Симонов написал о романе «В круге первом»: «Я не приемлю этот роман в самой главной его отправной точке, в его неверии во внутреннюю здоровую основу нашего общества». Сурков говорил, что от рукописи «Ракового корпуса» «отдаёт очевидной эсеровщиной».

Солженицын в тот день не уступил. На предложение выступить в печати с осуждением зарубежных «защитников» ответил, что готов — но только если хотя бы половина его требований будет выполнена. Секретариат «решительно отверг попытки Солженицына ставить свои условия».

Развязка наступила в ноябре 1969 года.

Рязанская писательская организация исключила его из Союза. Пятеро рязанских писателей проголосовали единогласно. Твардовский назвал решение «недопустимым и неправильным» и сказал, что Солженицын — «выдающийся писатель современности».

Большинство же «маститых» одобрило. Леонид Леонов заявил, что писатель «зарвался». Николай Тихонов — что исключение «своевременно и справедливо».

Исключение произошло 4 ноября 1969. Об этом знал весь мир — на следующее утро.

1970: Нобель

8 октября 1970 года радиостанции мира передали: Нобелевская премия по литературе присуждена Александру Солженицыну «за ту этическую силу, с какой он развивает бесценные традиции русской литературы».

В Москве немедленно собрались. Уже 9–10 октября газеты «Правда», «Известия», «Комсомольская правда» и «Литературная газета» опубликовали заявление Союза писателей СССР под названием «Недостойная игра» — присуждение премии расценивалось как «акция, продиктованная спекулятивными политическими соображениями».

Отделы культуры и пропаганды ЦК подготовили специальную докладную «О мерах в связи с провокационным актом присуждения А. Солженицыну Нобелевской премии». Местным партийным секретарям по всей стране устно разъяснили «провокационный характер» события.

Реакция писательской братии оказалась разнородной. Константин Федин считал, что «премия не имеет никакого отношения к литературе».

Тихонов — что «Нобелевский комитет премировал позицию Солженицына, а вернее сказать, его оппозицию социализму».

Сергей Михалков заявил: «Эта акция преследует чисто политические цели и по своей сути провокационна».

Но были и другие голоса — те, что КГБ фиксировал в своих донесениях с нескрываемой тревогой.

Поэт Павел Антокольский сказал, что рад присуждению Нобелевской премии «хорошему русскому писателю».

Евтушенко: «Это будет история с трагическим исходом в любую сторону».

В Союзе писателей и в редакции «Литературной газеты» за несколько дней получили 14 поздравительных телеграмм и писем на имя Солженицына. Восемь — анонимные, шесть — от людей, чьи адреса установить не удалось.

Из Владимирского централа пришло коллективное поздравление от политзаключённых: «Яростно оспариваем приоритет Шведской Академии в оценке доблести литератора и гражданина... Ревниво оберегаем... друга, соседа по камере, спутника на этапе».

Нобелевский вечер писатель встретил в чердачной «таверне» у Мстислава Ростроповича — за некрашеным старинным столом, при свечах, со считанными близкими.

1970: голос из оркестровой ямы

31 октября 1970 года главный редактор «Правды» Зимянин получил письмо — и немедленно препроводил его в ЦК КПСС. Письмо было адресовано редакторам главных советских газет.

Его написал виолончелист Мстислав Ростропович.

«Уже не стало секретом, — начинал он, — что А. И. Солженицын большую часть времени живёт в моём доме под Москвой. На моих глазах произошло и его исключение из СП — в то самое время, когда он усиленно работал над романом о 1914-м годе, и вот теперь награждение его Нобелевской премией и газетная кампания по этому поводу».

Ростропович ставил вопрос, который в советской публичной жизни было не принято ставить: «На моей памяти уже третий советский писатель получает Нобелевскую премию, причём в двух случаях из трёх мы рассматриваем присуждение премии как грязную политическую игру, а в одном (Шолохов) — как справедливое признание ведущего мирового значения нашей литературы.

Если бы в своё время Шолохов отказался бы принять премию из рук, присудивших её Пастернаку "по соображениям холодной войны", — я бы понял.

А теперь получается так, что мы избирательно то с благодарностью принимаем Нобелевские премии по литературе, то бранимся».

Дальше виолончелист описывал систему: «В 1948 г. были СПИСКИ запрещённых произведений. Сейчас предпочитают УСТНЫЕ ЗАПРЕТЫ, ссылаясь, что "есть мнение", что это не рекомендуется. Где и у кого ЕСТЬ МНЕНИЕ — установить нельзя».

Из-за чьего «мнения» Галине Вишневской запретили исполнять вокальный цикл Бориса Чайковского на слова Бродского? Из-за чьего «мнения» у пяти рязанских писателей хватило смелости исключить Солженицына?

«Вряд ли пять рязанских писателей-мушкетёров отважились сделать это сами без таинственного МНЕНИЯ».

Письмо заканчивалось прямо: «Я знаю, что после моего письма непременно появится МНЕНИЕ и обо мне, но не боюсь его и открыто высказываю то, что думаю. Таланты, которые составят нашу гордость, не должны подвергаться предварительному избиению.

Я знаю многие произведения Солженицына, люблю их, считаю, что он выстрадал право писать правду, как её видит, и не вижу причин скрывать своё отношение к нему, когда против него развёрнута кампания».

Ни одна из редакций письмо не напечатала.

За то что дал Солженицыну приют, как вспоминал сам писатель, Ростропович «преследовался все эти годы с неутомимой изобретательной мелочностью, так свойственной аппарату великой державы. Это — длинный ряд придирок, шпилек, помех и унижений, которые ставились ему на каждом шагу его повседневной жизни, чтобы вынудить его отказать мне в гостеприимстве, а требование это ему без стеснения высказывала мадам Фурцева и её заместители. Одно время его и даже Галину Вишневскую вовсе снимали с радио и телевидения».

1970–1971: гибель «Нового мира»

«Новый мир» Твардовского — это был не просто журнал. Это была единственная отдушина, через которую в СССР существовала неподцензурная литература: «Один день Ивана Денисовича», проза Трифонова, Абрамова, Залыгина, критика Лакшина. В стране, где пресса говорила на одном языке с плакатом, «Новый мир» говорил человеческим голосом.

КГБ следил за журналом пристально. В Секретариате ЦК то и дело поднимали вопрос о «нездоровой атмосфере» в редакции.

Сам Твардовский был под непрерывным давлением: его потеснили с поста кандидата в члены ЦК, лишили депутатства в Верховном Совете — всё это за поддержку Солженицына, за общий либеральный курс редакции.

«Он гордо рассчитывался и за напечатание "Ивана Денисовича", и за защиту меня, и за своё развитие последних месяцев. Он разрывал дружбы, терял знакомства, которыми гордился, всё более загадочно и одиноко высился».

В начале 1970 года напор достиг предела. Редакции навязали новый состав сотрудников, неприемлемых для Твардовского. Один за другим ушли его ближайшие заместители — Лакшин, Кондратович, Дементьев, Виноградов.

Журнал без людей перестал быть журналом. Твардовский, пятнадцать лет отдавший «Новому миру», ушёл.

Он умер 18 декабря 1971 года — через несколько месяцев после ухода из редакции. На гражданской панихиде в Центральном доме литераторов Солженицын явился — стоять у гроба того, кто открыл его миру.

Потом он написал поминальное слово: «А вот вся нечётная дюжина Секретариата вывалила на сцену. В почётном карауле те самые мёртво-обрюзгшие, кто с улюлюканьем травили его.

Это давно у нас так, это — с Пушкина: именно в руки недругов попадает умерший поэт. Обстали гроб каменной группой и думают — отгородили. Разогнали наш единственный журнал и думают — победили.

Безумные! Когда раздадутся голоса молодые, резкие — вы ещё как пожалеете, что с вами нет этого терпеливого критика, чей мягкий увещательный голос слышали все. Вам впору будет землю руками разгребать, чтобы Трифоныча вернуть. Да поздно».

1971, август: налёт на дачу

12 августа 1971, пока Солженицын, по расчётам слежки, должен был находиться в отъезде, к его садовому домику в деревне Рождество Наро-Фоминского района приехала группа людей в штатском.

Но Солженицын по внезапной болезни вернулся в Москву и попросил своего друга, кандидата технических наук Александра Горлова, съездить туда.

Горлов приехал — и обнаружил, что замка на домике нет, а изнутри доносятся голоса. Вошёл и потребовал документы.

В маленьком строении, где еле повернуться троим-четверым, оказалось их до десятка, в штатском.

По команде старшего: «В лес его! И заставьте молчать!» — Горлова скрутили, свалили лицом о землю, поволокли в лес и стали жестоко избивать.

Другие поспешно бежали кружным путём через кусты, унося к своим машинам свёртки, бумаги, предметы — часть, по всей видимости, своей же привезённой аппаратуры. Горлов сопротивлялся и кричал; на крик сбежались соседи, преградили налётчикам путь к шоссе и потребовали документы.

Один из них предъявил красную книжечку — и соседи расступились.

Горлова с изуродованным лицом и изорванным костюмом повели к машине.

«Хороши же ваши методы!» — сказал он сопровождающим.

«Мы — на операции, а на операции нам всё позволено», — последовал ответ.

Потом старший из налётчиков — он представился «капитаном Ивановым» — объяснял Горлову по дороге в Москву: «Если только Солженицын узнает, что произошло на даче, считайте, что ваше дело кончено. Ваша служебная карьера дальше не пойдёт, никакой диссертации вам не защитить. Это отразится на вашей семье, на детях, а если понадобится — мы вас посадим».

Горлов отказался давать подписку о неразглашении.

На следующий день, 13 августа 1971 года, Солженицын написал открытое письмо Андропову: «Многие годы я молча сносил беззакония Ваших сотрудников: перлюстрацию всей моей переписки, изъятие половины её, розыск моих корреспондентов, служебные и административные преследования их, шпионство вокруг моего дома, слежку за посетителями, подслушивание телефонных разговоров, сверление потолков, установку звукозаписывающей аппаратуры в городской квартире и на садовом участке и настойчивую клеветническую кампанию против меня с лекторских трибун, когда они предоставляются сотрудникам Вашего министерства. Но после вчерашнего налёта я больше молчать не буду.

Я требую от Вас, гражданин министр, публичного поимённования всех налётчиков, уголовного наказания их и публичного же объяснения этого события. В противном случае мне остаётся считать их направителем — Вас».

Реакция Андропова была предсказуемой. В записке в ЦК КПСС сообщалось, что засада была организована в связи с «сигналом о готовившемся ограблении», что Горлов в своём объяснении в КГБ вовсе не связывает инцидент с органами госбезопасности, и предлагалось «поручить МВД СССР утвердить версию "ограбления" по линии милиции».

1971, август: яд

Но налёт на дачу — это было ещё не всё из того, что произошло тем августом.

Летом 1971 года Солженицыну понадобилось поехать на юг. Ехать одному и на своей машине считалось опасным. Взялся везти его друг Александр Угримов на своей машине.

В Новочеркасске к вечеру у Солженицына пошли крупные волдыри по телу. Он подумал — солнечный ожог, пройдёт. Проехали ещё — до Тихорецкой. Но стало так худо, что пришлось возвращаться в Москву. Ни один из врачей потом не смог определить, что за напасть.

В апреле 1992 года московская газета «Совершенно секретно» опубликовала сенсационные воспоминания ростовского подполковника КГБ Б. А. Иванова, более тридцати лет проработавшего в органах госбезопасности.

Он написал свидетельские показания о том, что в августе 1971 года в Новочеркасске агентами КГБ была совершена попытка убить Солженицына — очевидно, уколом яда рицинина.

Это была та же технология, что позднее применялась при устранении болгарского диссидента Георгия Маркова «болгарским зонтиком».

«Так вот что это было, а не странный "солнечный ожог", как мы с Александром Александровичем тогда думали, да ведь и врачи потом — ни один не смог определить, что за напасть», — написал Солженицын, узнав об этом в 1992.

Иванов описал сцену в Новочеркасске детально. Оперативная группа вела Солженицына по городу.

Наружное наблюдение держало его «мёртвой хваткой» — по рации с интервалом в пять-десять минут поступали сведения о передвижении «объекта». Поступило сообщение, что писатель с приятелем находятся на центральной улице и входят в крупный гастроном. Туда немедленно направились сотрудники.

В гастрономе некий «незнакомец» в перчатках буквально «прилип» к Солженицыну, стоявшему в очереди у кондитерского отдела. «Незнакомец» манипулировал руками возле «объекта».

Что именно он делал — Иванов видел нечётко, но движения рук и какой-то предмет в одной из них запомнил отчётливо. Вся операция длилась две-три минуты.

Затем вышли на улицу. Московский «шеф» сказал негромко, но твёрдо: «Всё, крышка, теперь он долго не протянет».

В машине не скрывал радости: «Понимаете, вначале не получилось, а при втором заходе — всё о'кэй!» — и тут же осёкся, посмотрев на водителя.

«Это был финал задуманного высшим карательным органом страны преступления против великого писателя-диссидента», — написал Иванов.

Что мог он сделать? «Оставалось только молчать — единственный вариант сохранить жизнь себе и своей семье». Имена конкретных участников он намеренно не называл — оставлял им возможность самим высказаться. Никто из них так и не заговорил.

Солженицын уцелел.

Зимой 1971/72 года его несколькими каналами предупредили, что готовится убийство через «автомобильную аварию».

Он написал западным наблюдателям напрямую: «Так как я давно не болею серьёзными болезнями, теперь не вожу и автомашины, а по убеждениям своим ни при каких жизненных обстоятельствах не покончу самоубийством, то если я буду объявлен убитым или внезапно скончавшимся — можете безошибочно, на 100%, считать, что я убит с одобрения Госбезопасности или ею самою».

1971–1972: дезинформация

Физическое устранение — лишь одна нить в плетёной сети. Параллельно КГБ вёл кропотливую работу по дискредитации.

Ростовское Управление на протяжении многих лет принимало «иностранных литераторов» — заранее подготовленных, специально доставленных из Москвы.

Им давали тенденциозные материалы о ростовском периоде жизни Солженицына: детали о матери-машинистке, о тогдашних подружках и приятелях, об университетских годах — всё это, однобоко скроенное, служило основой для будущих зарубежных публикаций, компрометирующих имя писателя.

Отдельной линией шла работа с первой женой Солженицына — Натальей Решетовской.

С помощью 5-го Управления она опубликовала и распространила книгу «В споре со временем», порочащую бывшего мужа.

В беседе с сотрудниками КГБ Решетовская говорила: «У меня произошло полное крушение образа моего мужа. Раньше я считала его совершенно уникальным, необыкновенным; он меня всегда гипнотизировал... Успех его всегда портил. Ему стал никто не нужен как личность».

Одновременно атаковали и физически. Квартиру осаждали анонимные «бандитские» письма: «Ну, сука, так и не пришёл?! Теперь обижайся на себя. Правилку сделаем. Жди!!!»

Опека КГБ распространялась не только на самого Солженицына. Вокруг него возникала особая зона — все, кто к нему приближался, попадали под действие системы.

Молодой литературовед Габриэль Суперфин, «поразительного таланта и тонкости в понимании архивных материалов», помогал в работе с источниками.

3 июля 1973 года его арестовали по показаниям Якира и Красина и отвезли в Орёл — «подальше, чтоб судить поглуше».

Александр Горлов, кандидат технических наук, после отказа подписать бумагу о неразглашении получил обещанную расплату. Его докторская диссертация по механике фундаментов собрала двадцать пять положительных отзывов, ни одного отрицательного. Защита — не прошла. Ему выражалось «политическое недоверие».

Елена Чуковская — «Люша», внучка Корнея Чуковского, литературный помощник, несшая огромную часть работы.

В конце 1972 года «неизвестный» напал на неё в пустом парадном — повалил на каменный пол и душил.

20 июня 1973 на Садовом кольце смежно идущий грузовик необъяснимо повернул на 90 градусов и ударил прямо по правому переднему углу такси, в котором ехала Чуковская.

«Удар должен был быть смертельным; спасение её, после долгого лечения, — скорей выпадало из правила».

Водитель грузовика оказался из «специальной воинской части». Суд немедленно освободил его из-под стражи.

1972, март: кремлевский самосуд

30 марта 1972 года состоялось историческое заседание Политбюро. Присутствовали все: Воронов, Гришин, Кириленко, Косыгин, Кулаков, Кунаев, Подгорный, Полянский, Суслов, Шелепин, Шелест, Щербицкий, Андропов, Демичев, Машеров, Мжаванадзе, Рашидов, Соломенцев, Устинов, Капитонов, Катушев, Пономарев. Председательствовал Брежнев.

Андропов сделал обширный доклад — его содержание в рабочей записи не фиксировалось.

Брежнев открыл обсуждение: теперь дан «сконцентрированный и систематизированный материал», и все эти «черные дела ведутся небольшим кругом лиц», а народ предан партии, трудолюбив и честен. «Нам надо дать понять и, очевидно, ощутительно понять, что мы не позволим отравлять нашу здоровую атмосферу этим подонкам человеческого общества».

Кунаев первым поставил вопрос прямо: «Я считаю, что надо Солженицына и Якира как врагов народа выслать из Советского Союза».

Брежнев возразил с неожиданной стороны: «Дело в том, что, как сообщил т. Андропов, у нас нет закона, карающего за политическую болтовню».

Андропов подтвердил: «Действительно, нет такой статьи о политическом шпионаже».

Суслов принял эстафету: «Мы должны видеть, что за ними немного людей, но недооценивать их всё равно нельзя. Ведь в жизни бывает так, что здание строят тысячи людей, а разрушить может один человек».

И дальше: «Я считаю, нельзя дальше оставлять Солженицына. Надо покончить с ним. Нужно выселить его из Москвы. Другое дело, внутри страны или за границу».

Кириленко развил: «Солженицын представляет собой яркую антисоветскую личность. Это первосортный клеветник, антисоветчик. Почему мы терпим его в Москве? Его надо выселить за пределы нашей страны. Конечно, будут от этого издержки, но лучше пойти на эти издержки, чем терпеть его здесь».

Пономарев раздражённо: «А тут внутри страны мы не можем расправиться с каким-то Солженицыным, с какими-то Якиром и Сахаровым».

Косыгин самоустранился: «С Солженицыным перешёл все рамки терпимого, все границы, и с этими лицами должен решать вопрос сам т. Андропов в соответствии с теми законами, которые у нас есть. А мы посмотрим, как он этот вопрос решит. Если неправильно решит, то поправим его».

«Поэтому я и советуюсь с Политбюро», — кротко заметил Андропов.

Брежнев подвёл черту: «Надо их, безусловно, выдворить из Москвы».

Подгорному и Андропову было поручено «разобраться и внести конкретные предложения в соответствии с законными основаниями».

Среди бумаг Политбюро за эти годы сохранилась записка с особой точкой зрения — от министра внутренних дел Щёлокова.

Текст примечателен. «"Проблему Солженицына" создали не умные администраторы в литературе», — писал он.

«В истории с Солженицыным мы повторяем те же самые грубейшие ошибки, которые допустили с Борисом Пастернаком.

Нам надо не публично казнить врагов, а душить их в объятиях. Это элементарная истина».

Брежнев подчеркнул это место и оставил резолюцию: «Записку тов. Щёлокова иметь временно у себя». Никаких последствий она не имела.

1973, август: «Архипелаг» захвачен

В Ленинграде жила Елизавета Денисовна Воронянская — немолодая пенсионерка, которая долгие годы редактировала и перепечатывала произведения Солженицына, в том числе «Архипелаг ГУЛАГ».

Солженицын не раз настойчиво требовал от неё сжечь хранящийся у неё экземпляр. Она клялась и красочно описывала, как исполнила требование. На самом деле — не сожгла.

В августе 1973 года органы госбезопасности провели обыски у Воронянской и её знакомой Пахтусовой. Затем — пятисуточные допросы в Большом Доме.

Ей было уже за шестьдесят, расстроенное здоровье, больная нога — «ленинградский Большой Дом навалился на неё всей своей мощью».

Воронянская в итоге открыла, где хранится «Архипелаг» — на даче у бывшего зэка Леонида Самутина.

«Принятыми мерами удалось обнаружить и изъять архив ВОРОНЯНСКОЙ, в том числе роман "Архипелаг ГУЛАГ"», — доложил Андропов в ЦК.

Что произошло с Воронянской — до конца неизвестно.

После допросов её поместили в больницу «для приведения в нормальное физическое состояние». 23 августа 1973 года она была выписана. В тот же день или чуть позже её нашли мёртвой.

Официальная версия — самоубийство через повешение. Медицинская констатация — «удушение».

Соседка по квартире говорила о пятнах крови и ножевых ранах на теле. Троюродной сестре труп не показали.

«Есть большие основания подозревать и убийство, если боялись, что Е. Д. сообщит мне, если она попытки такие делала», — писал Солженицын.

«По линии органов госбезопасности и прокуратуры г. Ленинграда приняты меры к локализации возможных нежелательных последствий», — сухо сообщил Андропов в Москву.

Похоронили Воронянскую 30 августа.

Андропов между тем докладывал на Политбюро: «Солженицын сейчас развёртывает активную политическую деятельность, объединяет вокруг себя бывших заключённых, всех недовольных.

Он дал антисоветское интервью корреспонденту газеты "Монд".

Нам удалось добыть рукопись его книги "Остров Гулаг"».

И далее с нажимом: «Мы будем вызывать Солженицына и предъявлять ему обвинение в преступлении против Советской власти».

1973, декабрь: контрудар

Когда 1 сентября Солженицыну сообщили о захвате «Архипелага» — он слушал по всем радиостанциям, как его интервью обходит мир, и дописывал «Письмо вождям». Удар был встречным: власти нанесли свой, он — свой.

Теперь промедление означало одно: «Архипелаг» останется лежать под спудом, пока власти не уничтожат все копии. Через надёжные каналы на Запад ушла команда: начинать публикацию.

28 декабря 1973 года в Париже, в издательстве YMCA-Press, вышел первый том «Архипелага ГУЛАГ».

Это был не просто роман о лагере, как «Один день Ивана Денисовича», — это было документальное свидетельство о государстве как машине уничтожения, о системе, простоявшей десятилетия, о миллионах.

Сотрудники КГБ, доложившие об изъятом экземпляре ещё в 1973 году, охарактеризовали его как «грубое антисоветское сочинение».

После выхода на Западе они читали его в своих кабинетах.

После этого выдворить писателя за рубеж стало уже не стратегическим поражением, а тактической задачей.

1974, февраль: план и исполнение

Ещё 27 марта 1972 года Андропов и Генеральный прокурор Руденко направили в ЦК совместную записку с предложением о выдворении.

Перечислялось: два автомобиля куплены на западные гонорары, десять тысяч инвалютных рублей выплачены бывшей жене за развод, постоянный обмен иностранной валюты на сертификаты.

«Поведение СОЛЖЕНИЦЫНА служит примером возможности жить на средства, получаемые от Запада за публикацию антисоветских сочинений».

Вывод: «Представляется целесообразным избрать» выдворение.

Специально оговаривалось: да, «факт выдворения СОЛЖЕНИЦЫНА и его пребывание за границей будет использовано нашими врагами для активизации антисоветской деятельности».

Но: «СОЛЖЕНИЦЫН в глазах советских людей перестанет быть фигурой двусмысленной». К документу прилагался проект Указа о лишении гражданства.

После выхода «Архипелага» вопрос стал срочным.

2 февраля 1974 года западногерманский канцлер Брандт публично заявил, что Солженицын «может жить и свободно работать в ФРГ».

8 февраля советский представитель имел встречу с доверенным лицом Брандта — обсуждали «практические вопросы, связанные с выдворением».

9 февраля Андропов и Громыко подписали совместную записку в ЦК с детальным планом операции.

11 февраля Политбюро проголосовало: «Согласиться с предложениями т. Андропова Ю. В.»

Подписи «за» поставили Суслов, Подгорный, Косыгин, Кириленко, Полянский, Шелепин, Пельше, Громыко, Гришин, Мазуров.

Схема была такова. 11 февраля прокуратура возбуждает уголовное дело. 12 февраля — Указ Президиума Верховного Совета о лишении гражданства и выдворении.

В тот же день Солженицына задерживают и доставляют в следственный изолятор. Домой его не отпускают. 13 февраля — объявление Указа, «и через несколько часов осуществить выдворение».

«Всё это важно сделать быстро, потому что, как видно из оперативных документов, СОЛЖЕНИЦЫН может догадываться о наших замыслах и выступить с публичным документом, который поставит как нас, так и БРАНДТА в затруднительное положение».

Советскому послу в Бонне Фалину надлежало вечером 12 февраля позвонить статс-секретарю немецкого МИД Франку и попросить принять его в 8.30 утра 13 февраля.

При встрече — сообщить о депортации Солженицына в ФРГ рейсовым самолётом Аэрофлота.

«Как бы от себя добавьте, что, учитывая укрепляющиеся отношения между ФРГ и Советским Союзом, мы надеемся, что обстоятельства, связанные с депортацией Солженицына, не станут преждевременно достоянием гласности и не будут использованы в пропагандистских целях».

Немцы приняли условие.

12 февраля Солженицына арестовали. Утром 13 февраля ему объявили Указ Президиума Верховного Совета СССР — «за действия, порочащие звание гражданина СССР», «несовместимые с принадлежностью к гражданству СССР» Александр Исаевич Солженицын, 1918 года рождения, уроженец Кисловодска, лишался советского гражданства и выдворялся за пределы СССР.

Самолёт Аэрофлота приземлился во Франкфурте-на-Майне к 17 часам 13 февраля 1974 года.

На следующий день, 14 февраля 1974 года, «Правда» опубликовала сообщение ТАСС. В редакции газет по всей стране якобы начали поступать «стихийные» письма от рабочих, крестьян, инженеров и колхозников — с одобрением Указа.

1974–1979: охота по ту сторону границы

Выдворение не означало прекращения операции. Оно означало её переход в новую фазу — более сложную, рассредоточенную, но не менее интенсивную.

Уже 2 мая 1974 Андропов направил в ЦК КПСС донесение: «СОЛЖЕНИЦЫН после лишения его советского гражданства и выдворения за рубеж остаётся на враждебных позициях и вынашивает планы проведения подрывной деятельности против СССР».

Поселившись в Цюрихе, он установил контакты с чехословацкой эмиграцией в Швейцарии, через которую якобы намеревался «организовать доставку в Советский Союз нелегальным путём своих сочинений и других материалов антисоветской направленности».

«Комитет госбезопасности, с учётом складывающейся обстановки, продолжает наблюдение за СОЛЖЕНИЦЫНЫМ и его единомышленниками, оставшимися в СССР», — заключал главный чекист.

В июле 1974 года — новое донесение. Солженицын «первое время воздерживался от каких-либо публичных выступлений, однако остался на враждебных позициях».

В Швейцарии он учредил и зарегистрировал «т. н. "Русский социальный фонд"», в который будет поступать авторский гонорар от «Архипелага» — «для оказания помощи семьям политзаключённых, содержащихся в советских лагерях».

Тем временем КГБ продолжал линию активной дезинформации на Западе. В июне 1975 года в Париже вышла мемуарная книга писателя «Бодался телёнок с дубом».

Андропов немедленно доложил: в некй Солженицын якобы «выступал с махровых антисоветских позиций и проповедовал настолько реакционные взгляды по ряду вопросов, что привёл в смятение даже приглашённых на передачу представителей французской буржуазной прессы».

Готовилась статья профессора Яковлева под выразительным названием «Телёнок с пером» — «перо» на уголовном жаргоне означает нож.

Статью распространяли по каналам АПН за рубежом.

Главным орудием дискредитации оставалась книга чешского журналиста Томаша Ржезача «Спираль измены Солженицына», созданная при прямом участии КГБ. Из донесений видно всё: как Ржезача привезли в Ростов, как кормили нужными материалами, как руководили написанием.

В 1977 году Политбюро постановило издать книгу на русском языке «для ограниченного пользования» — семь тысяч экземпляров сразу передали КГБ, оставшиеся три тысячи разослали по номенклатурному списку: членам ЦК, секретарям ЦК компартий республик, заведующим отделами пропаганды, начальнику Главного политического управления армии.

В 1978 году был поставлен вопрос об издании «массовым тиражом» — сто тысяч экземпляров, но оно не состоялось.

В октябре 1976 года Политбюро лишило советского гражданства Наталью Дмитриевну Солженицыну — жену писателя.

Указ поначалу не публиковали: имелось в виду вызвать её в посольство и изъять паспорт.

Но она «вызовы в посольство игнорировала».

В марте 1977 года Андропов добился опубликования Указа в «Ведомостях Верховного Совета».

В 1979 году Солженицын послал в Москву телеграмму на имя члена Политбюро Черненко. Его единственная оставшаяся в СССР родственница — девяностолетняя тётя Ирина Ивановна Щербак — получила отказ в визе для выезда к нему в США.

«Неужели мало всего оглашенного уже позора, чтобы ещё добавить произвол над девяностолетней, слепой, глухой, скрюченной, безграмотной старухой? Дайте, пожалуйста, указание, отпустите старуху, не вынуждайте меня оглашать».

Черненко переправил телеграмму Щёлокову, тот — в МВД и КГБ. Ответ ведомств был лаконичен: «Признано целесообразным в выезде в США советской гражданке Щербак И. И. отказать».

И добавлено: «Признано также целесообразным ответа Солженицыну в связи с его обращением не давать».

1974–1985: Вермонт как крепость

В 1976 году Солженицын с семьёй переехал из Швейцарии в американский штат Вермонт, в городок Кавендиш. Здесь, на уединённой усадьбе в лесах Новой Англии, он выстроил новую жизнь — с тем же монашеским режимом, с тем же распорядком работы по двенадцать часов в сутки, что и в России.

Местные жители, по его просьбе, не пускали к воротам журналистов и случайных посетителей. Кавендиш стал крепостью — добровольной, но надёжной.

Именно здесь, в американских лесах, был написан весь цикл «Красного Колеса» — грандиозная эпопея о русской революции, которую он обдумывал с десятого класса школы. Здесь редактировался «Архипелаг ГУЛАГ» — третий том вышел в 1975 году.

КГБ следил за ним и из-за океана. В донесениях фиксировалось каждое выступление, каждое интервью, каждый контакт с эмигрантскими организациями.

В 1975 году он выступил с речью перед американскими профсоюзами — и сказал западным политикам в лицо то, чего они не хотели слышать: разрядка выгодна Советскому Союзу, Запад сдаётся, Хельсинкские соглашения легитимизируют советский контроль над Восточной Европой.

Президент Форд отказался принять его в Белом доме, опасаясь осложнений в отношениях с СССР.

Советские дипломаты немедленно донесли в Москву об этом отказе как о своей победе.

Между тем в самом СССР читали «Архипелаг» — в самиздатовских копиях, в привезённых из-за рубежа экземплярах. Читали тайно. Читали и те, кому полагалось докладывать наверх.

Из докладных записок КГБ того же периода следует, что некоторые «видные писатели», «осуждая антисоветский характер "Архипелага ГУЛАГА", говорят о том, что факты, описанные в этой книге, действительно имели место».

КГБ докладывал об этом с тревогой.

Русский социальный фонд, основанный Солженицыным в Швейцарии, работал бесперебойно: деньги от издания его книг поступали в СССР — нелегально, через цепочки надёжных людей — и распределялись среди семей политических заключённых.

КГБ перехватывал часть этих каналов, арестовывал курьеров, но полностью пресечь поток не мог. «Принимаются меры по локализации», — раз за разом докладывал Андропов, становившийся всё более влиятельной фигурой в советском государстве. В 1982 году он возглавил страну.

1985–1991: гласность и немота

С приходом Горбачёва в 1985 году советское общество начало медленно меняться. Гласность открывала прежде запретные темы — публиковались Булгаков, Пастернак, Ахматова, потом Платонов и Замятин.

Но Солженицын оставался под запретом дольше других. Только в 1989 году начали печататься главы «Архипелага ГУЛАГ».

Страна читала их — потрясённо, узнавая то, что уже знали в списках, теперь напечатанным на белой бумаге в государственном журнале.

Запрет снимался медленно и неохотно. В 1990 году Солженицыну было восстановлено советское гражданство — указом Горбачёва. Одновременно возобновилось и уголовное дело 1974 года, прекращённое «в связи с выдворением» — теперь его закрыли окончательно.

В том же году в «Комсомольской правде» был впервые напечатан его программный трактат «Как нам обустроить Россию?» — огромным тиражом, расхваченным в несколько часов.

Он не спешил возвращаться. Писал, работал, наблюдал. Из Вермонта, отделённый от России годами и океаном, он всё лучше видел, как она меняется — и как именно не так, как он хотел бы.

В августе 1991 года, когда в Москве случился путч, Солженицын выступил немедленно — против путчистов.

К тому времени его книги свободно продавались в СССР.

«Архипелаг» стоял на полках. Дело, которому он отдал жизнь, — чтобы о системе ГУЛАГ знали все, — было сделано.

Источники:

Солженицын А. И. Бодался телёнок с дубом: Очерки литературной жизни. — М.: Время, 2018.

Сараскина Л. И. Солженицын. — М.: Молодая гвардия, 2009.

Кремлёвский самосуд: Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне / Сост. А. В. Коротков, С. А. Мельчин, А. С. Степанов. — М.: Родина, 1994.