Мартов против Ленина: идейная дуэль и трагедия русской социал-демократии

I. Мораль как политическая категория: истоки разрыва

История взаимоотношений Юлия Мартова и Владимира Ленина — это не просто летопись партийных дискуссий, а глубокая драма двух соратников, ставших непримиримыми антагонистами в вопросе о целях и средствах революции.

В 1895 году именно по предложению Мартова был создан Петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», и в те годы они были личными друзьями: Мартов оставался единственным из политических соратников, к которому Ленин обращался на «ты».

Однако за внешним единством скрывались фундаментальные различия. Для Мартова, человека высокой личностной морали, политика никогда не была «тротуаром Невского проспекта», но он не мог принять ленинский подход, хладнокровно подменяющий понятия честности и добра понятием «полезности для дела».

Первый серьезный этический разлом произошел в конце 1902 года из-за поведения агента «Искры» Н.Э. Баумана. Когда выяснилось, что недостойные поступки Баумана привели к самоубийству женщины, Мартов требовал его отстранения.

Ленин же защищал его как «полезного организатора», возводя это в особую, «классовую» нравственность.

Мартов был поражен этим цинизмом. Он не мог предвидеть тогда, какими тоталитарными ужасами обернется этот моральный релятивизм, но уже тогда почувствовал глубокую чуждость ленинских спекуляций принципам порядочности.

На II съезде РСДРП в 1903 году спор о первом пункте устава — казалось бы, о формальности — выявил два противоположных видения будущего. Ленин настаивал на партии как организации профессиональных революционеров, элиты, «ордена меченосцев».

Мартов же видел партию как широкую организацию, стремящуюся привлечь передовые элементы из разных слоев общества.

Мартов отлично видел пагубность позиции Ленина в моральном плане, обвиняя большевиков в стремлении установить в партии режим диктатуры. Это был момент, когда, по словам Мартова, возникла опасность превращения партии в заговорщический союз, оторванный от рабочего класса.

Период между 1905 и 1914 годами стал временем разоблачения Мартовым «этического релятивизма» большевизма.

Особенно остро это проявилось в вопросе об «эксах» — бандитских грабительских налетах, которыми руководил Ленин для пополнения кассы Большевистского центра.

В 1911 году Мартов выпустил брошюру «Спасители или упразднители?», где раскрыл правду о большевистской уголовщине.

Он писал, что большевики свои «конспираторские способности применяли не в борьбе с полицией, а в борьбе со своими противниками в рабочем движении», превращая партийные организации в «постоянное гнездо провокации».

Мартов предупреждал, что такая «нечаевщина» порождает деморализацию, которая питает реакционные режимы.

Февральская революция 1917 года застала Мартова в Швейцарии. Он вернулся в Россию 9 мая, уже понимая, что ленинский план «социалистической революции» утопичен для отсталой страны. Мартов опасался, что большевики стремятся прийти к власти не силой собственного класса, а увлекая за собой «солдат-крестьян» обещаниями немедленного мира.

Он прозорливо заметил: «Для Ленина такие явления, как война или мир, сами по себе никакого интереса не представляют. Единственная вещь, которая его интересует, это революция, и настоящей революцией он считает только ту, где власть будет захвачена большевиками».

Мартов видел, как недовольство масс бросает их в объятия ленинизма, и тщетно предостерегал большевиков: «Не должна быть допущена подмена завоевания власти большинством революционной демократии задачей завоевания власти в ходе борьбы с этим большинством и против него».

Он верил, что политические скачки ведут в пропасть, и единственное, что может помочь — это создание правительства всех социалистических сил.

Накануне 25 октября 1917 года Мартов на заседании ЦИК признавал право пролетариата на восстание, но утверждал, что условия для него не благоприятствуют.

Он видел, что за большевиками идет лишь «тонкий слой пролетариата», и их победа будет «победой голого насилия».

Когда на II съезде Советов начался штурм Зимнего дворца, Мартов, чей голос из-за болезни был почти не слышен, произнес историческое: «Это — похороны единства рабочего класса... Мы участниками не будем».

Покидая зал под упреки большевиков, он бросил в лицо бывшим соратникам пророчество: «Когда-нибудь вы поймете, в каком преступлении вы соучаствуете».

II. «Аракчеевский социализм» и анатомия мирового большевизма

После Октябрьского переворота Мартов возглавил меньшевистскую делегацию на переговорах с «Викжелем» о создании «однородного социалистического правительства».

Он надеялся предотвратить гражданскую войну, но Ленин вел переговоры лишь для затяжки времени.

Как только военная опасность миновала, большевики отказались от соглашений, что Мартов назвал вероломством.

В письме Павлу Аксельроду он признавался: «Самое страшное, чего можно было ожидать, совершилось — захват власти Лениным и Троцким... настал момент, когда нашему брату, марксисту, совесть не позволяет сделать то, что, казалось бы, для него обязательно: быть с пролетариатом, даже когда он ошибается».

Анализируя новый режим, Мартов констатировал, что большевики пытаются «насадить европейский идеал на азиатской почве», проявляя «аракчеевское понимание социализма и пугачевское понимание классовой борьбы».

Он называл это «окопно-казарменным» квазисоциализмом, основанном на всестороннем «опрощении» жизни и культе «мозолистого кулака».

В его письмах к друзьям звучала горечь: «Под покровом «власти пролетариата» на деле тайком распускается самое скверное мещанство со всеми специфически русскими пороками: некультурностью, низкопробным карьеризмом, взяточничеством, паразитизмом, распущенностью и безответственностью».

Особую ненависть Мартова вызвала система красного террора. В июне 1918 года он выпустил брошюру «Долой смертную казнь!», обвинив Ленина и Троцкого в клятвопреступничестве.

Он напоминал, что в 1910 году большевики подписали резолюцию Интернационала против смертной казни, называя её диким варварством.

«Позор партии, которая званием социалиста пытается освятить гнусное ремесло палача!» — писал он, обличая расстрелы заложников и внесудебные расправы «чрезвычаек».

Мартов видел, как большевистское правительство, лишившееся доверия народа, опирается на голое насилие: «Зверь лизнул горячей человеческой крови. Машина человекоубийства пущена в ход».

Несмотря на политическую вражду, Ленин, по воспоминаниям современников, сохранял к Мартову «братские, теплые чувства», словно любуясь его талантом.

В 1920 году Ленин лично настоял на выдаче Мартову заграничного паспорта, полагая, что «там, по крайней мере, вы выступаете за признание советской власти».

Приехав в Германию, Мартов выступил на съезде в Галле, где его речь нанесла сокрушительный удар по планам Коминтерна подчинить себе европейских социалистов.

В эмиграции Мартов обобщил свои взгляды в труде «Мировой большевизм».

Он определил его не как передовую форму социализма, а как «потребительский коммунизм», выросший из одичания и огрубения европейца в годы мировой войны.

Большевизм, по Мартову, был «исторически необходимой иллюзией», через которую пролетариат воскрешает формы якобинской диктатуры меньшинства, отвергнутые научным социализмом.

Он констатировал: «Советское государство» не установило ни выборности, ни сменяемости чиновников, не отменило профессиональной полиции, не растворило суды в народе».

Это была власть партии, а не класса: «Большевистская партия ясно говорит массам: «Советское государство — это я!».

Наблюдая за введением НЭПа в 1921 году, Мартов отмечал «диалектику диктатуры». Он видел, что, отказавшись от утопии «военного коммунизма» под давлением восставших крестьян, большевики превращаются в «новую бюрократию, организующую приспособленное к целям развития капитализма абсолютное государство».

Он предсказывал «русское девятое термидора» — перерождение коммунистической партии в бонапартистскую силу, которая будет эксплуатировать рабочих ради восстановления капитализма.

В своих последних статьях в «Социалистическом вестнике» Мартов предупреждал: «Социализм, введенный методами насилия над большинством, неизбежно вырождается в тоталитарное чудовище».

Он остался в истории не «Гамлетом», как назвал его в некрологе Карл Радек, а человеком, который сознательно отказывался от власти, если платой за неё был отказ от демократических идеалов.

Юлий Мартов скончался в Шварцвальде в 1923 году. На его похоронах присутствовал Максим Горький — единственный из известных людей, помимо соратников-меньшевиков.

Наследие Мартова осталось как предостережение о том, что без морали политика превращается в «кровавое безумие», а попытка построить рай через насилие ведет лишь к торжеству «самого скверного мещанства».

Он предсказал, что «всякая война между польским и русским народом таит в себе опасность... надолго отравить их народную жизнь», и до последнего дня боролся против превращения социализма в орудие угнетения.

Список источников:

Мартов Ю. О. Письма и документы (1917–1922) / Сост. Ю. Г. Фельштинский, Г. И. Чернявский. — М.: Центрполиграф, 2014.

Мартов Ю. О. Избранное / Подгот. текста Д. Б. Павлов, В. Л. Телицын. — М.: ОАО «Внешторгиздат», 2000.

Ю. О. Мартов и А. Н. Потресов. Письма 1898–1913 / Науч. ред., авт. предисл. и коммент. И. Х. Урилов. — М.: Собрание, 2007.