Николай Карамзин: биография историографа, писателя и реформатора русского языка

Рождение среди вьюг

Николай Михайлович Карамзин родился 11 декабря 1766 года в селе Михайловке, входившем по тогдашнему административному делению в Оренбургскую губернию.

Отец его, Михаил Егорович Карамзин, поручик Оренбургского гарнизона, получил это имение в 1752 году, когда офицерам и чиновникам губернии отводили земли в заволжских степях.

Места были дикие, пустынные, незаселенные.

Вновь отстроенную деревню, как это велось, по имени владельца назвали Михайловкой, называли её также Карамзино, а после постройки в начале 1770-х годов храма во имя Преображения Господня стали именовать Преображенским.

По фамильному преданию, начало русскому дворянскому роду Карамзиных положил татарский мурза, в XVI веке поступивший на службу к московскому царю, крестившийся и получивший поместье в Нижегородской губернии.

Звали его Семён Карамзин. Николай Михайлович был его прямым потомком в седьмом колене.

Московская аристократка Е. П. Янькова, чьи воспоминания охватывали последнюю треть XVIII века, трактовала Карамзиных просто: «Карамзины — симбирские старинные дворяне, но совсем неизвестные, пока не прославился написавший "Русскую историю". Они безвыездно живали в своей провинции, и про них не было слышно».

Сам Карамзин, уже в зрелые годы, рассказывал о обстоятельствах своего рождения. По свидетельствам соседки Карауловой, хорошо знавшей семью, «Михаил Егорович езжал в Михайловку из своей симбирской деревни хозяйничать и охотиться. В один из таких приездов супруга его разрешилась историографом, который отсюда увезён младенцем в симбирское имение».

В имении ко времени рождения Николая Михайловича уже был выкопан пруд «при двух ключах», стоял «господский дом с садом и оранжереями. В доме была значительная библиотека старых книг».

Родственница Карамзина Наталья Ивановна Дмитриева сообщает, что дети Михаила Егоровича от первой жены — сыновья Василий, Николай, Фёдор и дочь Екатерина — «все родились в Оренбургской губернии».

Отец будущего историка шутил по поводу необыкновенной внешности детей: «Братья твои родились в Оренбургской губернии кругом башкир, и никоторый не похож на башкира, а особенно Николай (у которого белизна была необыкновенная)».

Мать Карамзина, Екатерина Петровна Пазухина, умерла, когда Николаю Михайловичу было около трёх лет.

Он очень остро ощущал своё сиротство и в «Послании к женщинам» (1793) писал:

Ах, я не знал тебя!.. ты, дав мне жизнь, сокрылась!

Среди весенних ясных дней

В жилище мрака преселилась!

Я в первый жизни час наказан был судьбой!

Не мог тебя ласкать, ласкаем быть тобой!

Унаследованной от матери считал он природную черту своего характера: склонность к меланхолии, наложившую такую сильную печать на всё его творчество.

В автобиографической повести «Рыцарь нашего времени» он говорит о герое Леоне: «Сверх того, он любил грустить, не зная о чём. Бедный... Ранняя склонность к меланхолии не есть ли предчувствие житейских горестей?.. Голубые глаза Леоновы сияли сквозь какой-то флёр, прозрачную завесу чувствительности.

Печальное сиротство ещё усилило это природное расположение к грусти. Ах! самый лучший родитель никогда не может заменить матери, нежнейшего существа на земном шаре! Одна женская любовь, всегда внимательная и ласковая, удовлетворяет сердцу во всех отношениях!..»

Детство под флёром истории

Осенью 1773 года к их уезду подошли отряды пугачёвцев. Священник из соседнего села Ляховки однажды услышал на улице казака, кричавшего: «Эй, люди, радуйтесь и веселитесь!» — и рассказывавшего, что государь Пётр Фёдорович идёт с войском.

Казак добавил угрожающе: «В Озерной попа повесили, и с вами то же будет...»

Капитан Михаил Карамзин — крёстный отец Николая, майор Александр Кудрявцев — в тот же день уехали из своих деревень.

Отряд казаков-пугачёвцев нагрянул в Михайловку три недели спустя, в середине октября.

Спросили у крестьян, дома ли их помещик, и, получив отрицательный ответ, разграбили господский двор, уезжая, наказали крестьянам, чтобы они не слушались помещика. После 1773 года Михаил Егорович с семьёй больше жил не в Михайловке, а в симбирской Карамзинке и в Симбирске.

Детство Карамзина было типично для того круга дворянства, к которому он принадлежал.

Сосед его — будущий поэт Иван Иванович Дмитриев — в 1770 году, будучи десятилетним отроком, впервые увидел маленького Николая на свадьбе: «В толпе пирующих увидел я в первый раз пятилетнего мальчика в шёлковом перувьеневом камзольчике с рукавами, которого русская нянюшка подводила за руку к новобрачной и окружавшим её барыням. Это был будущий наш историограф Карамзин».

Это единственное мемуарное свидетельство о Карамзине-ребёнке содержит важный контраст: Дмитриевы были на пиру под руководством учителя-француза господина Манженя, а Карамзина подводила к новобрачной русская нянюшка.

Карамзин получил первоначальное русское образование и воспитание. Впоследствии он говорил о таком воспитании: ребёнок дольше оставался на русских руках, был окружён русскою атмосферою, в которой раньше знакомился с языком и обычаями русскими.

Отца Карамзин безмерно уважал и привязался к нему. День рождения сына «отец всегда праздновал с великим усердием и с отменной роскошью (так что посылал в город даже за свежими лимонами)». Карамзин хорошо чувствовал себя в обществе друзей отца.

В «Рыцаре нашего времени» он с любовью и симпатией описывает этих провинциальных симбирских дворян, заключивших между собой «Братский договор»: «Мы, нижеподписавшиеся, клянёмся честию благородных людей жить и умереть братьями, стоять друг за друга горою во всяком случае, не жалеть ни трудов, ни денег для услуг взаимных, поступать всегда единодушно, наблюдать общую пользу дворянства, вступаться за притеснённых и помнить русскую пословицу: "Тот дворянин, кто за многих один"; не бояться ни знатных, ни сильных, а только Бога и государя; смело говорить правду губернаторам и воеводам; никогда не быть их прихлебателями и не такать против совести».

Грамоте Карамзин учился у сельского дьячка, по часослову. Мальчик поразил своего учителя тем, что усвоил церковнославянский алфавит с удивительной быстротой. Около десяти лет от роду он попал под покровительство соседки-графини (в «Рыцаре нашего времени» — графини Мировой), которая позаботилась об его образовании и обучала истории и географии.

Из её библиотеки он получил «Римскую историю» Шарля Роллена в переводе Тредиаковского.

Карамзин вспоминал об этом с восторгом: «Мне было 8 или 9 лет от роду, когда я в первый раз читал Римскую, — и, воображая себя маленьким Сципионом, высоко поднимал голову. С того времени люблю его как своего Героя.

Аннибала я ненавидел в щастливые времена славы его, но в решительный день, перед стенами Карфагенскими, сердце моё едва ли не ему желало победы».

Пансион профессора Шадена

Когда возможности провинциального образования оказались исчерпаны, Карамзина — вместе с братьями Петра и Ивана Бекетовых — отправили в Москву, в пансион профессора Московского университета Иоганна Матиаса Шадена. Мальчику было около четырнадцати лет.

Шаден — фигура в истории русского просвещения замечательная. Родившийся в Пресбурге, окончивший Тюбингенский университет по факультетам филологии и философии, он в 1756 году получил приглашение от Московского университета и проработал здесь сорок один год — до самой своей кончины в 1797 году.

В его программу лекций входили риторика, пиитика, мифология, руководство к чтению классических писателей, весь курс философии, греческий язык, нумизматика, геральдика, логика, метафизика, практическая философия и этика, нравственная философия, или наука образования нравственности и совести, народное право, политика, или наука государственного правления.

Шаден не был кабинетным учёным — он выговаривался на лекциях, развивал свои идеи устно. Его слушатели запомнили его на всю жизнь.

Фонвизин, учившийся у него в 1760-е, писал: «Слушал логику у профессора Шадена, бывшего тогда ректором. Сей учёный муж имеет отменное дарование преподавать лекции и изъяснять так внятно, что успехи наши были очевидны».

Особенно важным было то, что Шаден не только преподавал, но и формировал личность. Карамзин воспринял от него не только знания: он воспринял взгляд на мир, уважение к российской монархии как к форме правления, которой предназначено обеспечивать благоденствие подданных, понимание литературы как высокого призвания.

Именно здесь, в пансионе, был заложен тот нравственный фундамент, на котором впоследствии будет построено всё его творческое здание.

Вспоминая об учителе во время европейского путешествия, Карамзин писал в «Записках русского путешественника» о памятнике Геллерту в лейпцигском парке Вендлер: «Тут, смотря на сей памятник добродетельного мужа, дружбою сооружённый, вспомнил я то счастливое время моего ребячества, когда Геллертовы басни составляли почти всю мою библиотеку; когда, читая его "Инкле и Ярико", обливался я горькими слезами, читая "Зелёного осла", смеялся от всего сердца; когда Профессор, преподавая нам, маленьким своим ученикам, мораль по Геллертовым лекциям, с жаром говаривал: "Друзья мои! будьте таковы, какими учит быть вас Геллерт, и вы будете счастливы!" Воспоминания растрогали моё сердце!»

В пансионе Карамзин в совершенстве овладел немецким и французским языками, читал по-английски и по-итальянски, занимался древними языками. По словам знавшего его Тургенева, он «с детства отличался необыкновенным даром слова» и Шаден «уже предвидел в Карамзине литератора».

В 1781 году обучение завершилось. По обычаю тех лет Карамзин ещё при рождении был записан в военную службу — в гвардейский Преображенский полк.

Это узаконенное злоупотребление избавляло имеющих протекцию дворянских сынков от рядовой солдатской службы: они сразу получали стаж, необходимый для первого офицерского звания. По окончании пансиона Карамзин явился в полк, но военная служба его не привлекала — он тут же взял отпуск.

Первые шаги в литературе

В Петербурге, куда Карамзин прибыл по службе в 1782 году, его встретил Иван Иванович Дмитриев, которому отец Николая дал рекомендательное письмо. «Однажды я, будучи ещё и сам сержантом, возвращаюсь с прогулки, — вспоминает Дмитриев, — слуга мой, встретив меня на крыльце, сказывает мне, что кто-то ждёт меня приехавший из Симбирска.

Вхожу в горницу, вижу миловидного, румяного юношу, который с приятною улыбкою вручает мне письмо от моего родителя. Стоило только услышать имя Карамзина, как мы уже были в объятиях друг друга. Стоило нам сойтись три раза, как мы уже стали короткими знакомцами».

Карамзин прослужил в военной службе недолго, всего с полгода. Он обязан был являться на учение — ротное и батальонное, ходить в караулы, пройти до получения первого офицерского чина обычную унтер-офицерскую службу.

Из своей военной службы он впоследствии вспоминал лишь один эпизод: неудачную попытку получить назначение в действующую армию.

Дмитриев вспоминал, что Карамзин «пленялся славою воина, мечтал быть завоевателем чернобровой, пылкой черкешенки».

Но назначение офицеров в действующую армию зависело от полкового секретаря, а тот брал взятки. У Карамзина, имевшего «всего сто рублей в кармане», на взятку просто не хватило денег.

Мечты о воинской славе пришлось оставить.

В 1783 году скончался отец Карамзина. Воспользовавшись первым же предлогом, он вышел в отставку и уехал в Симбирск. «Малый» свет привлекал его больше, чем «большой».

В Симбирске Дмитриев увидел нового Карамзина: «Я нашёл его уже играющим ролю надежного на себя в обществе: опытного за вистовым столом; любезного в дамском кругу и оратором перед такими семействами, которые, хотя и не охотники слушать молодёжь, но его слушали».

В Симбирске он встретился с масоном Иваном Петровичем Тургеневым, который увёз Карамзина в Москву. Здесь, в кругу Николая Ивановича Новикова, началась новая глава его жизни.

В доме в Кривоколенном переулке

Новиков — фигура исключительная в истории русского просвещения. Практик и мечтатель одновременно, он умел организовывать типографии и журналы, научные общества и аптеки.

Его практическая хватка была исключительной: он мог, начав с копейки, взятой в долг, в короткий срок организовать дело, оборот которого исчислялся сотнями тысяч.

Однако вся эта деятельность имела для него смысл лишь потому, что с её помощью он надеялся превратить Россию в прекрасное царство просвещения и братства.

Один из сыновей разбогатевшего уральского ямщика Г. М. Походяшин, увлечённый речью Новикова, передал ему огромные суммы на помощь голодающим, а затем на типографские расходы.

После ареста Новикова и конфискации его книг Походяшин разорился и умер в нищете. Но до последних минут он считал встречу с Новиковым самым большим счастьем в жизни и скончался, умилённо глядя на его портрет.

На деньги организованной на счёт «братских» пожертвований Типографической компании был куплен в Кривоколенном переулке дом, где находилась типография и проживали многие «братья».

Здесь помещались С. И. Гамалея, А. М. Кутузов, А. А. Петров и нашедший приют у московских масонов полубезумный немецкий поэт, друг Шиллера и Гёте, Якоб Ленц. Здесь же, в мансарде третьего этажа, разделённой перегородками на три светёлки, вместе с А. А. Петровым поселился Карамзин.

Карамзин оказался в круге совершенно новых для него людей. Масонским наставником его был С. И. Гамалея, о котором красочно писал В. Ключевский: «Для изображения Сем. Ив. Гамалеи у меня не найдётся и слов: хотелось бы видеть такого человека, а не вспоминать о нём.

Я недоумеваю, каким образом под мундиром канцелярского чиновника, и именно русской канцелярии прошлого века, мог уцелеть человек первых веков христианства. Гамалее подобает житие, а не биография или характеристика».

Ближайшим другом Карамзина стал Алексей Михайлович Кутузов. Радищев назвал его «сочувственником», подчёркивая общность чувств при различии мнений, и посвятил ему свои главные книги.

Кутузов обладал острым умом, склонностью к философии и предромантической атмосфере — он был поклонником английского предромантизма, переводчиком Юнга, пропагандистом Шекспира и Мильтона в ту эпоху, когда влияние английской литературы ещё не было широко распространено в России.

Не менее важным оказался для Карамзина Александр Андреевич Петров — литератор со вкусом к иронии и насмешке, склонностью к критике, давший молодому другу первые уроки литературного стиля и вкуса.

Предромантическую атмосферу «масонского дома» поддерживал и доживавший там полугений-полуюродивый Якоб Ленц.

Разговоры с ним донесли до Карамзина живую непосредственную атмосферу, «воздух» бурлившей тогда немецкой литературы, который не передаётся через страницы книг, а постигается лишь в непосредственном общении.

Новиков разглядел в приехавшем из Симбирска молодом человеке писателя-журналиста. Он привлёк Карамзина к участию в составлении и редактировании первого русского журнала для детей «Детское чтение».

Карамзин переводил для этого журнала, писал стихи, перевёл и опубликовал «Юлия Цезаря» Шекспира и «Эмилию Галотти» Лессинга. Но более всего он учился.

Четыре года в новиковском кругу были заполнены для Карамзина упорной работой по самообразованию. Не получив никакого специального образования историка, он за эти годы стал образованным человеком, начитанным в философии и художественной литературе на немецком, французском и английском языках, живо осведомлённым, «своим человеком» в умственной жизни России и Европы того времени.

Связи Карамзина с масонским кругом к моменту его отъезда за границу сделались запутанными и мучительными. В новиковском окружении нарастало тревожное ожидание катастрофы. Надвигались следствие, преследования. Атмосфера отравлялась.

В этих условиях Карамзин принял смелое решение: он порвал с масонством и со всем новиковским кругом. Разрыв был корректным, но твёрдым.

Он сохранил навсегда новиковский вкус к просветительству, распространению знаний, влечение к профессиональному труду писателя и журналиста, но решительно отказался от любых форм тайной организации и вручения своей воли какому-либо руководству.

Кроме того, он разуверился в действенности моралистических проповедей: искусство — от высших созданий гения до самых плохих романов — больше приносит добра и лучше воспитывает гуманные чувства, чем самая искусная дидактика. Он понял: он — писатель.

«Лошади помчались...»

18 мая 1789 года (старого стиля) по петербургской дороге из Москвы выехала карета. В ней сидел молодой путешественник. До петербургской заставы его проводил друг — Александр Андреевич Петров. «Колокольчик зазвенел, лошади помчались...»

В кармане у путешественника лежал выданный московским губернским правлением паспорт на имя Николая Михайловича Карамзина, дворянина, отправляющегося в чужие края.

Однако в карете незримо присутствовал и другой путешественник — который ещё только-только начинал складываться в сознании Карамзина. Через некоторое время этот второй превратится в реальность и начнёт своё путешествие — путешествие по тем же дорогам, но превращённым в страницы книги.

В Кёнигсберге Карамзин нанёс визит Иммануилу Канту — и был принят любезно. В «Письмах русского путешественника» он описал великого философа: «Небольшого роста, сухощавый старичок, чрезвычайно белый и нежный. Волосы у него напудрены, одет в серый сюртук.

Говорит он тихо, так что надобно иметь хороший слух, чтоб понимать его». Философ принял путешественника за столом в кругу друзей и говорил два часа, «по своему обыкновению, не останавливаясь».

В Веймаре Карамзин встретился с Кристофом Мартином Виландом, в Лейпциге — посетил памятник Геллерту, прошёл по местам, связанным с воспоминаниями его пансионской юности.

В Швейцарии объезжал места, описанные в «Юлии» Руссо, стоял на берегу Женевского озера. В Париже, куда он прибыл в конце лета 1789 года, когда Революция была уже в полном разгаре, Карамзин видел Мирабо, бывал в Национальном собрании, наблюдал все стремительные события первого года Революции.

Он писал в «Письмах»: «Конституция, Конституция! — вот слово, которое слышишь везде». При этом молодой русский путешественник держался весьма трезво и без восторженности.

В Лондоне он был принят в доме русского посла Семёна Романовича Воронцова и нанёс множество других визитов. В середине июля 1790 года Карамзин вернулся на родину.

Пространство между двумя путешественниками — реальным Карамзиным и его литературным двойником — оказалось существенным. Реальный путешественник писал своим друзьям редко и мало.

Настасья Ивановна Плещеева жаловалась Кутузову: «...я уверена и уверена совершенно, что проклятые чужие краи сделали с тебя совсем другого: не только дружба наша тебе в тягость, но и письма кидаешь, не читав!»

Литературный же путешественник был щедр на длинные, полные нежных чувств письма к друзьям.

«Московский журнал»

Вернувшись в Москву, Карамзин, к немалому изумлению бывших своих наставников, объявил о создании «Московского журнала».

В объявлении-программе он изложил свой план: публиковать русские и переводные сочинения «в стихах и в прозе», критику книг, театральные рецензии, анекдоты из жизни знаменитых писателей. «Журналу надобно дать имя; он будет издаваем в Москве, и так имя готово: "Московский журнал"».

Кутузов, получив объявление, писал Настасье Ивановне: «Удивляюсь перемене нашего друга и признаюсь, что скоропостижное его авторство, равно как план, так и его "Объявление" поразили меня горестно, ибо я люблю его сердечно».

Он предрекал Карамзину опасность: «Боюсь, чтобы успех его трудов не напоил его самолюбием и тщеславием — клиппа, о которую разбивались довольно великие мужи. Чем более сии страсти получат пищи, тем более ослепят его и сделают своим рабом. Дай Боже, чтобы не сбылась моя догадка; искренне, однако ж, скажу, что он стоит теперь на склизком пути».

Трубецкой был ещё суровее: «Мне кажется, что он бабочку ловит и что чужие край, надув его гордостию, соделали, что он теперь никуды не годится».

1 января 1791 года вышел первый номер «Московского журнала» — аккуратная книжка в восьмушку, в тёмно-синей матовой обложке.

Журнал открывался стихотворением Хераскова «Время», затем шли державинское «Видение мурзы» с его потрясающим описанием лунного освещения:

На тёмно-голубом эфире

Златая плавала луна;

В серебряной своей порфире

Блистаючи с высот, она

Сквозь окна дом мой освещала

И палевым своим лучом

Златые стёкла рисовала

На лаковом полу моём.

После стихотворений Хераскова и Державина следовало программное стихотворение Карамзина «Филлиде», поздравление с днём рождения «красавицы любезной».

В разделе прозы начинали публиковаться «Письма русского путешественника», которые «сделали уже впечатление в публике».

Беллинский впоследствии сказал о журнале: «В своём "Московском журнале", а потом в "Вестнике Европы" Карамзин первый дал русской публике истинно журнальное чтение, где всё соответствовало одно другому: выбор пьес — их слогу, оригинальные пьесы — переводным, современность и разнообразие интересов — умению передать их занимательно и живо».

Карамзин не вступал в полемику с недовольными. Кутузову он писал с подкупающим спокойствием: «Если Вы думаете, что я перестал любить прежних друзей своих, то Вы думаете несправедливо, любезнейший брат мой! Но хотелось бы мне знать, почему Вы это и подумать могли... Если за глаза и бить меня станут, то я ни слова не скажу. Вы, конечно, помните, кто это сказал за две тысячи лет пред сим. Простите, любезнейший милый брат, любите Вашего верного Карамзина».

«Бедная Лиза»

В июньской книжке «Московского журнала» за 1792 год появилась повесть «Бедная Лиза», в ноябрьской — «Наталья, боярская дочь».

Эти две последние повести поставили их автора на первое место среди русских прозаиков. Именно их имеет в виду Пушкин, когда много позже в одной из заметок спрашивает: «Вопрос: чья проза лучшая в нашей литературе? — Ответ: Карамзина».

«Близ Симонова монастыря есть пруд, осенённый деревьями, — вспоминал Карамзин в 1817 году. — За двадцать пять лет перед сим сочинил я там "Бедную Лизу", сказку весьма незамысловатую».

Летом 1792 года Карамзин часто гостил в Симонове на даче П. П. Бекетова. Внизу, под стенами монастыря, находился пруд, который местные жители называли Лисий: в старые времена тут была лисья охота.

Сюжет повести незамысловат: крестьянка Лиза и дворянин Эраст полюбили друг друга, но вскоре Эраст покинул свою возлюбленную, чтобы жениться на богатой вдове и тем поправить своё состояние. Брошенная девушка с горя утопилась в пруду.

Нелицеприятный критик Петров написал Карамзину: «"Бедная Лиза" твоя для меня прекрасна!»

Пруд у Симонова монастыря немедленно стал местом паломничества: на берёзах вырезали надписи вроде «Здесь утопилась Лиза», «Бедная Лиза сих струй напоила слезами» и даже шуточные: «Здесь мелкой воды нет, можно прожить и мещанке».

Повесть имела огромный успех — гораздо больший, чем всё написанное Карамзиным ранее.

Елизавета Петровна Янькова, тогда молоденькая девушка, в старости рассказывала: «Карамзин-историк в молодости путешествовал по чужим краям и описал...»

Между двумя журналами

В 1793–1801 годах, в тяжёлое время павловского царствования, Карамзин проявил исключительное упорство в борьбе за сохранение себя как писателя. Число журналов и альманахов резко сократилось: всего их выходило менее десятка, и четыре наименования из них — «Лонид», «Аглая», «Пантеон иностранной словесности», «Пантеон российских авторов» — публиковались Карамзиным или при его ближайшем участии.

В эти годы Карамзин был Карамзином разочарованным, пронизанным горьким скептицизмом.

Он печатал стихи, дышащие безнадёжностью и усталостью. В «Гимне глупцам»:

Раскроем летопись времён:

Когда был человек блажен?

Тогда, как, думать не умея,

Без смысла он желудком жил

В «Послании к Дмитриеву»:

Пусть громы небо потрясают,

Злодеи слабых угнетают,

Безумцы хвалят разум свой!

Мой друг! не мы тому виной.

Однако внешнее уныние не означало капитуляции. С нарастающей силой созревало главное решение его жизни.

Когда на престол взошёл Александр I, Карамзин основал «Вестник Европы» — первый в России подлинно политический журнал, в котором он со знанием дела писал о европейских событиях, о первом консуле Бонапарте, о волнениях в Турции, о прениях в английской Палате.

Никто и не подозревал в беспечном госте швейцарских пастухов, писавшем о дружбе и природе, одного из компетентнейших и осведомлённейших политических умов России.

В 1802–1803 годах Карамзин напечатал целый ряд исторических статей. Статья «О любви к отечеству и народной гордости» стала манифестом нового взгляда на роль национального самосознания:

«Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою... Есть всему предел и мера: как человек, так и народ начинает всегда подражанием; но должен со временем быть сам собою, чтобы сказать: я существую нравственно!»

Призвание историографа

31 октября 1803 года высочайшим указом Карамзин был назначен историографом Российской империи с жалованьем 2 000 рублей в год.

Это был единственный в России человек, носивший подобный титул. С этого дня вся его жизнь была подчинена одному труду.

Получив уведомление о назначении, Карамзин первым делом озаботился источниками. Именным указом ему было дано разрешение пользоваться государственными архивами и монастырскими библиотеками — доступ, какого раньше не имел ни один гражданский человек.

Приступая к работе, Карамзин столкнулся с тем, что состояние русской исторической науки было плачевным.

Историк М. П. Погодин красноречиво описал это состояние: «Библиотеки не имели каталогов; источников никто не собирал, не указывал, не приводил в порядок; летописи не были исследованы, объяснены, даже изданы учёным образом; грамоты лежали, рассыпанные по монастырям и архивам; хронографов никто не знал; ни одна часть истории не была обработана — ни история церкви, ни история права, ни история словесности, торговли, обычаев; для древней географии не было сделано никаких приготовлений; хронология перепутана, генеалогией не занимались; нумизматических собраний не существовало; археологии не было в помине».

В январе 1804 года Карамзин женился вторым браком на Екатерине Андреевне Вяземской. По настоянию тестя переехал в дом Вяземских в Большом Знаменском переулке.

Фигель вспоминал о молодой Карамзиной: «Если бы в голове язычника Фидиаса могла блеснуть христианская мысль и он захотел бы изваять Мадонну, то, конечно, дал бы ей черты Карамзиной в молодости...»

Карамзин осознавал, что в полной мере оценил трудность принятого решения лишь тогда, когда вплотную приступил к работе.

«Я делаю всё, что могу, — писал он брату в декабре 1804 года, — и совершенно почти отказался от света: даже обедаю с некоторого времени один, не ранее пятого часа, и нередко лишаю себя удовольствия быть с моею любезною женою. Провидению остаётся увенчать мой ревностный труд успехами».

Режим дня был подчинён работе. П. А. Вяземский рассказывал: «Вставал Карамзин обыкновенно часу в 9-м утра, тотчас после делал прогулку пешком или верхом, во всякое время года и во всякую погоду.

Прогулка продолжалась час. Возвратясь с прогулки, завтракал он с семейством, выкуривал трубку турецкого табаку и тотчас после уходил в свой кабинет и садился за работу вплоть до самого обеда, т. е. до 3-х или 4-х часов.

В эти часы ничто так не сердило и не огорчало его, как посещение, от которого он не мог избавиться».

Летние месяцы Карамзин проводил в Остафьеве — подмосковной усадьбе князя А. И. Вяземского. Погодин описал его кабинет там: «Кабинет Карамзина помещался в верхнем этаже в углу, с окнами, обращёнными к саду; ход был к нему по особенной лестнице.

Я был там, в этом святилище русской истории, в этом славном затворе, где двенадцать лет с утра до вечера сидел один-одинёхонек знаменитый наш труженик над египетской работою, углублённый в мысли о великом своём предприятии, с твёрдым намерением совершить его во что бы то ни стало — где он в тишине уединения читал, писал, тосковал, радовался, утешался своими открытиями, — куда приносились к нему любезные тени Несторов, Сергиев, Сильвестров...

Голые штукатурёные стены, выкрашенные белою краскою, широкий сосновый стол в переднем углу под окнами, ничем не прикрытый, простой деревянный стул, несколько козлов с наложенными досками, на которых раскладены рукописи, книги, тетради, бумаги; не было ни одного шкапа, ни кресел, ни диванов, ни этажерок, ни пюпитров, ни ковров, ни подушек».

Дмитриев рассказывал, что в первые годы работы над «Историей...» Карамзин «до такой степени углубился в свой предмет, что сделался несносным даже для друзей своих. Он ни об чём не мог думать, ни об чём не мог говорить, ничего не мог понимать, — кроме предмета своих занятий. Спал и видел только его, во сне и наяву».

«История государства Российского»

Карамзин работал с невероятной методичностью и серьёзностью.

За несколько лет он не только овладел огромным кругом источников, в ту пору в основной массе не опубликованных, но и приобрёл сложные навыки во вспомогательных дисциплинах: палеографии, хронологии, археографии, нумизматике, генеалогии, исторической географии, истории языка.

Концепция была выработана им принципиально: центральный образ «Истории государства Российского» — сама Россия, её государство, её монархия.

Сюжет произведения охватывал весь ход истории государства — от призвания варягов, которое было завязкой, до периода Смутного времени. Блестящее и вполне романтическое начало киевского периода сменилось трагедией распада по вине князей, разменявших единство государства на разобщённость.

Историческая трагедия раздробленности была умножена на трагедию варварского завоевания страны.

Кульминацией стало княжение Ивана III.

При нём было завершено возрождение государства и монархии, и в образе этого великого князя Карамзин видел идеал русского монарха, который, по его словам, «стоит как Государь на высшей степени величия».

Но сюжет выходил на новый круг: следующая трагедия, завершившаяся Смутой, вела к повторному распаду государства и монархии.

Особого внимания заслуживает внутренний сюжет об опричнине Ивана Грозного. Здесь Карамзин столкнулся с болезненным противоречием между монархическим идеалом и необходимостью описания злодеяний, которыми было наполнено это царствование.

Карамзин допустил возможность исторической неправоты монарха: когда тот, забывая о своём месте, превращается в тирана, он утрачивает моральное право на поддержку.

При этом Карамзин показал, что народ — «подданные», которые «превзошли всех в терпении», — стал спасителем государства: «гибли, но спасли для нас могущество России, ибо сила народного повиновения есть сила государственная».

Именно за готовность назвать чудовищными злодеяния самодержца, не закрыв глаза на очевидные факты, Пушкин впоследствии назовёт «Историю государства Российского» «подвигом честного человека».

Стиль «Истории» был разработан с не меньшей тщательностью, чем содержание.

В «Предисловии» Карамзин объяснил свой подход: «Что же остаётся ему (историку), прикованному, так сказать, к сухим хартиям древности? Порядок, ясность, сила, живопись.

Он творит из данного вещества: не производит золота из меди, но должен очистить и медь; должен знать всего цену и свойства; открывать великое, где оно таится, и малому не давать прав великого.

Нет предмета столь бедного, чтобы Искусство уже не могло в нём ознаменовать себя приятным для ума образом».

Самая прекрасная выдуманная речь, по убеждению Карамзина, безобразит историю: «Как Естественная, так и Гражданская История не терпит вымыслов, изображая, что есть или было, а не что быть могло».

«Записка о древней и новой России»

В 1811 году произошло знаменательное событие: великая княгиня Екатерина Павловна, сестра Александра I, устроила Карамзину встречу с государем в Твери и попросила историографа изложить свои взгляды на состояние России.

Результатом стала написанная в считанные дни «Записка о древней и новой России» — один из самых смелых политических документов эпохи.

Карамзин не боялся говорить прямо. Он критиковал беспорядочную систему законодательства, неэффективную бюрократию, скороспелые реформы.

Самодержавие он считал единственно возможной для России формой правления: «Самодержавие основало и воскресило Россию» и «Самодержавие есть Палладиум России; целость его необходима для её счастья».

При этом самодержец должен быть не деспотом, а государем в точном смысле слова — хранителем закона и традиции.

«Записка» произвела тягостное впечатление на Александра.

Но Карамзин не отступил.

Он сформулировал своё жизненное кредо с предельной ясностью: «Приближаясь к концу своей деятельности, я благодарю Бога за свою судьбу. Может быть, я заблуждаюсь, но совесть моя покойна.

Любезное Отечество ни в чём не может меня упрекнуть. Я всегда был готов служить ему не унижая своей личности, за которую я в ответе перед той же Россией».

Москва горит

В 1812 году Карамзин остался в Москве дольше других. «Убеждённый противник войн, он готовился сражаться у стен Москвы и был в числе последних, покинувших её стены», — говорит о нём один из исследователей.

Пожар 1812 года уничтожил все бумаги Карамзина до 1812 года. В огне погибли письма, дневники, черновики.

Это была катастрофа, но не конец работы. Карамзин продолжал.

Его держала уверенность в том, что исторический труд необходим России — не ради учёных исследований, а ради самосознания народа: «Что Библия для христиан, то История для народов. Опытность научает человека благоразумию: История — народы.

Не только удовлетворяет любопытству, не только просвещает ум в правилах государственного блага, но даёт им и твёрдость, и мужество в несчастиях, являя примеры ужасных бедствий, преодолённых великодушием».

Выход «Истории» и слава

В 1818 году вышли первые восемь томов «Истории государства Российского». Это стало настоящей сенсацией.

Пушкин, живший тогда в Петербурге, в своих воспоминаниях передал атмосферу этих дней: «Появление сей книги наделало много шуму и произвело сильное впечатление... Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Колумбом».

Три тысячи экземпляров разошлись за месяц — небывалый успех для научного издания. «Все грамотные люди читали Карамзина, — отмечал он сам, — я писал для русских, для купцов ростовских, для владельцев калмыцких, для крестьян Шереметева, а не для Западной Европы».

Пушкин в разные годы возвращался к оценке Карамзина-историка: «Карамзин есть первый наш историк и последний летописец. Своей критикой он принадлежит истории, простодушием и апофегмами хронике. Критика его состоит в учёном сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном изображении событий...

Где рассказ его неудовлетворителен, там недоставало ему источников; он их не заменял своевольными догадками. Нравственные его размышления, своею иноческой простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи».

«История» — это одновременно научное исследование и художественное произведение.

Один из современников замечал, что «Карамзина должна благодарить Россия не за историю, но за обогащение словесности многими превосходными, драгоценными историческими отрывками».

Вяземский возражал: «Трезвость слога не влечёт за собой сухости» и подчёркивал, что «историк должен возлюбить это минувшее, не суеверною, но родственной любовью. Анатомировать бытописание, как охладевший труп, из одной любви к анатомии, истории, есть труд неблагодарный и бесполезный».

Карамзин и Пушкин

В 1816 году Карамзин с семьёй переехал в Петербург, где стал завсегдатаем двора Александра I. Здесь, в доме Карамзина, завязалась его знаменитая дружба с молодым Пушкиным.

Молодой поэт, выпускник Лицея, пришёл к историографу ещё в 1815 году. Между ними возникло подлинное взаимное уважение — несмотря на разницу в возрасте и положении.

Пушкин, по собственному признанию, именно Карамзину был обязан первым серьёзным знакомством с русской историей.

В кабинете историографа в Царском Селе он читал рукописные тома «Истории», которые ещё не были напечатаны.

Впоследствии именно «История государства Российского» стала важнейшим источником для «Бориса Годунова» и «Капитанской дочки».

Декабристы и последний год

Восстание 14 декабря 1825 года стало для Карамзина страшным ударом. Первые его сознательные впечатления были связаны с восстанием Пугачёва; предсмертные размышления — с декабрьским восстанием.

Он наблюдал его с балкона, простудился и слёг.

Карамзин осудил декабристов, но не без понимания их идеализма. «Заблуждение и преступление этих молодых людей есть заблуждение и преступление нашего века», — говорил он.

Умирающий Александр I, которому Карамзин не раз говорил горькие истины, перед смертью распорядился о назначении историографу пенсии и выделении средств на его лечение за границей.

Николай I, вступив на престол, подтвердил это распоряжение и лично навестил больного.

Лечение за границей не помогло. Николай Михайлович Карамзин скончался 22 мая 1826 года в Петербурге.

Двенадцать томов «Истории государства Российского» — из намеченных до царствования Петра Великого — были завершены; рукопись тринадцатого тома осталась на столе в кабинете.

Наследие

Жизнь Карамзина была, по существу, непрерывным самовоспитанием — «отворением сердца», как сказали бы в XVIII веке.

Духовное «делание» и историческое творчество, сотворение своего «я» и сотворение человека своей эпохи слились у него воедино.

Поколению Толстого и Достоевского его повести казались наивными и архаическими. Но его человеческий облик и созданный им читательский образ вошли в личности людей русской культуры последующих эпох. Карамзин вошёл в русскую культуру как писатель и человек, не подверженный обстоятельствам и стоящий выше их.

Сам он понимал своё место в истории трезво.

За несколько месяцев до смерти он писал: «Приближаясь к концу своей деятельности, я благодарю Бога за свою судьбу...

Любезное Отечество ни в чём не может меня упрекнуть. Я всегда был готов служить ему не унижая своей личности, за которую я в ответе перед той же Россией.

Пусть я только и делал, что описывал историю варварских веков, пусть меня не видали ни на поле боя, ни в совете Мужей государственных.

Но поскольку я не трус и не ленивец, я говорю: "Значит так было угодно Небесам" и, без смешной гордости моим ремеслом писателя, я без стыда вижу себя среди наших генералов и министров».

«Самодержавие основало и воскресило Россию», — писал он. Но он же первым в русской литературе показал, что самодержавие может превращаться в тиранию. Монархист — и первый критик монархического деспотизма.

Сентименталист — и трезвый политический аналитик. «Безмундирный» литератор — и автор главного политического документа своей эпохи. Эти противоречия не разрушали, а создавали единство его личности.

Пушкин назвал его «бессмертным историографом», «нашим Тацитом», «одним из великих наших сограждан».

Чаадаев, подбирая слово для характеристики этого человека, остановился на формуле, ставшей названием лучшей из написанных о нём книг: «Карамзин — талантливый человек, который сотворил себя писателем».

Список источников:

Муравьёв В. Б. Карамзин. — М.: Молодая гвардия, 2014. — (Жизнь замечательных людей; вып. 1481).

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. — М.: Молодая гвардия, 1998. — (Жизнь замечательных людей; вып. 744).

Карамзин и его эпоха: Материалы Всероссийской научной конференции, посвящённой 250-летию со дня рождения Н. М. Карамзина / Под ред. Ю. А. Петрова. — М.: Институт российской истории РАН, 2017.