Маршал Михаил Тухачевский: полная биография «красного Бонапарта» от Первой мировой до расстрела

Трудно назвать другую личность в отечественной истории ХХ века, которая, не являясь политическим лидером, вызвала бы при жизни и после смерти такой диапазон полярных суждений, как Михаил Николаевич Тухачевский.

В его фигуре, как в фокусе, сошлись сложнейшие вопросы эпохи: политический выбор офицеров «старой» русской армии, оценка роли деятелей Гражданской войны, борьба за власть в руководстве СССР в 1920–1930-е годы и проблема военных реформ.

Вокруг него сложилось огромное число мифов: от романтического образа «красного Бонапарта» и гениального военного теоретика до «черного» мифа о безжалостном карателе, который травил газами тамбовских мужиков и без суда расстреливал кронштадтских матросов.

До революции

Михаил Николаевич Тухачевский родился в 1893 году в имении Александровское Смоленской губернии, происходил из дворян.

Его путь в армейскую элиту начинался вполне традиционно для выходца из подобной среды, хотя и с поправкой на скромное финансовое положение семьи.

С 1912 года он служил в царской армии, а в 1914 году окончил Александровское военное училище в Москве в звании поручика. Александровское военное училище считалось вторым после столичного Павловского и третьим после Пажеского корпуса по престижности.

Оно имело репутацию либерального по духу учебного заведения, что вполне устраивало отца будущего маршала и соответствовало характеру самого Михаила.

Однако, вероятнее всего, выбор именно этого училища был продиктован финансовыми соображениями: обучение в Москве стоило значительно дешевле, чем в любом военном училище Петербурга. Не нужно было снимать квартиру, так как здесь жила вся семья, да и сама жизнь в Москве была менее затратной.

При этом для блестящей военной карьеры обучение в Александровском училище создавало определенные сложности, особенно для выпуска в гвардию, так как гвардейских вакансий для выпускников-москвичей выделялось очень мало.

«Александроны», как называли воспитанников училища, имели свое лицо, свой облик и свои традиции. Они считались живым отражением «пореформенного либерализма» в армии и представляли собой некоторую «фронду» в офицерском корпусе.

Как вспоминали современники: «Александровское училище в Москве — не строгое, даже распущенное, офицеры не подтягивают, смотрят на многое сквозь пальцы, учиться не трудно, устраиваются хорошие балы».

В библиотечном формуляре юнкера Тухачевского значилось более полусотни названий, среди которых были работы известных русских военных историков и теоретиков А. К. Байова, А. Г. Елчанинова и В. П. Михневича.

Наиболее интересные занятия проходили летом, когда лагерь училища располагался на Ходынском поле.

Здесь проводились тактические учения, стрельба и топографические съемки, а в октябре юнкера выходили на Воробьевы горы, где отряд из пехоты, кавалерии и артиллерии производил боевую стрельбу.

С началом Первой мировой войны молодой офицер оказался на фронте.

Война для него длилась недолго — в 1915 году поручик Тухачевский попал в немецкий плен.

За многократные попытки побега его перевели в лагерь для несговорчивых рецидивистов — в Ингольштадт, в Верхней Баварии. 18 ноября 1916 года Тухачевский прибыл в форт IX ингольштадтского лагеря.

Здесь собралась поистине исключительная компания.

Его товарищами по заключению оказались будущие видные военные и политические деятели Франции, в том числе капитан Шарль де Голль и публицист Реми Рур. Этим ингольштадтским братством многие гордились всю жизнь.

Де Голль в глухом каземате читал лекции, комментировал фронтовые сводки и именно там делился планами своей первой книги «Разногласия у врага».

Среди его первых внимательных слушателей был русский лейтенант Михаил Тухачевский.

На французских офицеров Тухачевский произвел неизгладимое впечатление: «Это был молодой человек, аристократически-раскованный, худой, но весьма изящный в своей потрепанной форме. Бледность, латинские черты лица, прядь волос, свисавшая на лоб, — придавали ему заметное сходство с Бонапартом времен Итальянского похода».

В Ингольштадте Тухачевский чувствовал себя среди таких же неугомонных пленников весьма комфортно, продолжая конфликтовать с немецким начальством.

Помимо дела об оскорблении унтер-офицера, он оказался втянут в конфликт с самим комендантом лагеря генералом Петером.

Гуляя по двору форта, Тухачевский столкнулся с комендантом. Увидев небрежно одетого пленного, засунувшего руки в карманы, генерал остановил его и потребовал немедленно вынуть руки из карманов и отдать честь.

Русский офицер промолчал.

Разгневанный генерал заявил: «Лейтенант, вы увидите, что вам это дорого обойдется!». На что Тухачевский поднял глаза и холодно поинтересовался: «Сколько марок?». Этот эпизод сарказма пленного подпоручика комендант не оценил и подал на него в суд.

Расследование тянулось месяцами, переходя из инстанции в инстанцию, вплоть до Верховного военного суда Баварии.

Разбирательства назначались одно за другим, пока, наконец, 4 октября 1917 года на очередном штампе в деле не возникла размашистая надпись красным карандашом: «Судебное заседание состояться не может, поскольку подсудимый снова убежал».

Этот, пятый по счету побег оказался успешным, и Михаил Тухачевский вернулся в Россию, которая уже была охвачена пламенем революции.

Тамбов и Кронштадт

Вернувшись на родину, Тухачевский в 1918 году добровольно вступил в Красную Армию, сделав блестящую карьеру на фронтах Гражданской войны.

Однако его имя навсегда осталось связано с жесточайшим подавлением двух самых трагических народных выступлений против большевистской диктатуры — Кронштадтского восстания и Тамбовского крестьянского бунта.

К началу 1921 года Гражданская война в основном закончилась, но страна была ввергнута в катастрофу.

Политика военного коммунизма, продразверстка и бесконечные реквизиции нанесли смертельную рану крестьянству и пролетариату. В Петрограде закрывались фабрики, люди умирали от голода и холода. В конце февраля рабочие вышли на забастовки, требуя отмены военного положения, свободы слова и свободных выборов. В ответ большевики ввели военное положение и начали массовые аресты.

Известия о расправах над рабочими Петрограда всколыхнули Кронштадт.

1 марта 1921 года на Якорной площади состоялся грандиозный митинг, на котором 16 тысяч моряков, красноармейцев и рабочих приняли историческую резолюцию. Они требовали свободы слова и печати для рабочих и крестьян, освобождения политических заключенных социалистических партий и, главное, тайных и свободных перевыборов Советов.

Лозунгом Кронштадта стало: «Власть Советам, а не партиям!».

Матросы не собирались свергать советскую власть, они хотели вернуть ее к идеалам Октября, освободив от коммунистической бюрократии и тирании ВЧК.

Кронштадтский Временный революционный комитет (ВРК) заявлял: «Без единого выстрела, без капли крови мы, красноармейцы, матросы и рабочие Кронштадта, свергли владычество коммунистов и даже пощадили их жизнь. Под угрозой орудий они снова хотят навязать нам свою власть».

Большевистское руководство восприняло эти требования как смертельную угрозу. Владимир Ленин на X съезде РКП(б) откровенно признавал опасность лозунгов равенства и свободы: «Надо именно теперь проучить эту публику, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и мечтать».

Советская пропаганда немедленно объявила восстание «белогвардейским заговором», во главе которого якобы стоял царский генерал Козловский, хотя на деле восстанием руководили простые матросы и рабочие.

5 марта Лев Троцкий и новый командующий 7-й армией Михаил Тухачевский предъявили восставшим ультиматум: «Всем поднявшим руку против Социалистического Отечества немедленно сложить оружие... Если вы будете упорствовать, вас перестреляют как куропаток».

На подавление Кронштадта Тухачевский бросил лучшие силы, но первый штурм 7–8 марта обернулся катастрофой.

Красноармейцы, многие из которых сами были крестьянами и разделяли требования матросов, шли в бой неохотно. У атакующих не было белых маскхалатов, они шли по открытому льду, проваливаясь в ледяную воду под светом прожекторов крепости.

Многие части Красной армии отказывались атаковать «красу и гордость революции», целые батальоны сдавались в плен или переходили на сторону восставших. Кронштадтцы великодушно принимали пленных и никого не расстреливали.

Потерпев неудачу, Тухачевский был взбешен. Он осознал, что недооценил противника, и начал действовать с холодной, методичной жестокостью.

Для второго штурма он затребовал тяжелую артиллерию, авиацию и самые надежные курсантские части. Особую роль сыграли заградительные отряды.

Приказ командования гласил: «Всех дезертиров и паникеров расстреливать на месте... Пленных быть не должно». Позади наступающих цепей шли чекисты с пулеметами.

Но самым чудовищным распоряжением командарма стал приказ от 17 марта.

Видя, что тяжелые линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» продолжают оказывать упорное сопротивление, Тухачевский приказал: «Инспектарму артиллерии не позже завтрашнего дня атаковать линкоры “Петропавловск” и “Севастополь” удушливыми газами и ядовитыми снарядами».

Использование удушливого газа и ядовитых снарядов против экипажей линкоров русского военно-морского флота являлось преступлением, которое еще не знала история.

Даже в годы Первой мировой войны газы применялись исключительно на сухопутных фронтах.

В ночь на 17 марта начался решающий штурм. Красноармейцы в белых халатах двинулись по льду. После ожесточенных уличных боев, когда наступающие несли огромные потери от пулеметного огня с чердаков и окон, Кронштадт пал.

Более 8 тысяч защитников крепости ушли по льду в Финляндию, где их ждали концентрационные лагеря и тяжелейшие условия интернирования.

Оставшихся в городе ждала страшная участь. Победители начали вакханалию убийств. Только в ночь на 18 марта сотни матросов были выстроены на Усть-Рогатке и расстреляны без суда и следствия.

Впоследствии ревтрибуналы вынесли тысячи смертных приговоров, отправляя людей на расстрел или в северные лагеря смерти, такие как Холмогорский.

Кровавый опыт подавления Кронштадта был вскоре применен Тухачевским в Тамбовской губернии.

Там крестьяне, доведенные до отчаяния политикой продразверстки, подняли грандиозное Антоновское восстание.

Для ликвидации «антоновщины» Москва наделила Тухачевского диктаторскими полномочиями. Командарм применил тактику тотального государственного террора.

Был издан знаменитый жестокий приказ № 171, узаконивший систему заложничества. Семьи восставших крестьян, включая стариков, женщин и детей, бросали в специально созданные концентрационные лагеря.

За укрывательство оружия или повстанцев расстреливали на месте целыми семьями, а их дома сжигались.

Когда повстанцы стали укрываться в труднопроходимых лесах, Тухачевский вновь, как и под Кронштадтом, вспомнил о химическом оружии.

По его прямому приказу артиллерия открыла огонь химическими снарядами по лесным массивам Тамбовщины.

Он приказывал использовать удушливые газы так, чтобы газовое облако растекалось по лесу, убивая всё живое и не оставляя повстанцам шансов на спасение.

Благодаря колоссальному превосходству в силах, массовым расстрелам и применению газов, Тамбовское восстание было потоплено в крови.

«Тяжелая солдатская рука» Тухачевского, не дрогнув, выполнила волю партии.

Политическая борьба 1923–1924 годов: тень «красного Бонапарта»

Окончание Гражданской войны не принесло заветного политического спокойствия в высшие эшелоны советской власти.

Напротив, болезнь и последующая смерть В. И. Ленина спровоцировали жесточайший кризис и обострение внутрипартийной борьбы в 1923–1924 годах.

На политической арене столкнулись две мощные силы: с одной стороны — Лев Троцкий, председатель Реввоенсовета (РВС) СССР и нарком по военным и морским делам, опиравшийся на непререкаемый авторитет создателя Красной Армии; с другой — «сталинская тройка» (И. В. Сталин, Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев), стремившаяся сконцентрировать партийный аппарат в своих руках.

В этой титанической схватке одну из ключевых, хотя и скрытых ролей сыграли войска Западного фронта и их амбициозный командующий.

Долгое время оставалось загадкой, почему Троцкий, располагавший поддержкой многих высших командиров и столичного гарнизона, потерпел столь сокрушительное поражение.

Ответ во многом кроется в позиции военной элиты. Троцкий пользовался колоссальным влиянием в центре.

Как позже вспоминал один из высших советских руководителей: «К 1923 – 1924 гг... троцкисты имели… за собой почти всю Москву и военную академию целиком, за исключением единиц, которая была за троцкистов. И здешняя школа ЦИК, и отдельные школы – пехотная, артиллерийская и другие части гарнизона Москвы – все были за Троцкого».

Эту картину дополняли свидетельства о том, что «штаб Московского округа, где сидел Муралов, был за Троцкого».

Более того, в конце декабря 1923 года начальник Политуправления Красной Армии направил руководству письмо, в котором открыто угрожал «призвать к порядку зарвавшихся вождей» от имени военных, подчеркивая, что «среди военных коммунистов уже ходят разговоры о том, что нужно поддержать всем, как один, т. Троцкого».

В условиях, когда Москва фактически находилась под контролем сторонников Троцкого, «сталинская тройка» начала искать опору в провинции, обратив свой взор на Западный фронт, штаб которого располагался в Смоленске.

Командующий фронтом Тухачевский имел давние, еще с 1918 года, неприязненные отношения с Троцким.

В 1937 году на суде Тухачевский прямо заявит: «Я всегда во всех случаях выступал против Троцкого, когда бывала дискуссия… Что касается моего выступления против Троцкого в 1923 году, то мною лично был написан доклад по этому поводу и послан в ЦК».

Троцкий прекрасно понимал исходящую из Смоленска угрозу и пытался нанести упреждающий удар по партийной линии.

В сентябре 1923 года он предложил передать материалы на командующего Западным фронтом в Центральную контрольную комиссию (ЦКК) и сменить состав РВС фронта. В октябре 1923 года состоялось заседание партколлегии ЦКК.

Доклад изобиловал обвинениями в «попойках, кутежах, разлагающем влиянии на подчиненных». Был вынесен суровый вердикт: «строгий выговор за некоммунистические поступки».

В документе содержалось и предупреждение другим командирам: «А тов. Дыбенко тоже пьянствует, и это переносится на низший состав». Однако сместить командующего Троцкий не смог — надвигалась угроза новой войны с Польшей на фоне ожидаемого «германского Октября».

Амбиции Тухачевского пугали многих.

Еще в сентябре 1923 года белогвардейская резидентура в Берлине докладывала в Париж: «В Берлин приехал… опальный советский главнокомандующий Вацетис», который «верит в спасение «советской России» в смене современной власти диктатурой. В качестве диктатора он называет Тухачевского…».

В Москве эти слухи воспринимали предельно серьезно. 1 января 1924 года председатель ОГПУ направил своему заместителю совершенно секретную записку «о наличии в армии Зап. фронта к.-р. сил и (их) подготовке, необходимо обратить на Зап. фронт сугубое внимание».

Предлагались экстренные меры: «1) составить срочно сводку всех имеющихся у нас данных о положении на Зап. фронте, использовав и весь материал, имеющийся в ЦКК – РКИ... 2) наметить план наблюдения и выявления, а также мер по усилению нашего наблюдения и по предупреждению всяких возможностей. Меры должны быть приняты по всем линиям нашей работы... Нельзя пассивно ждать, пока «Смоленск» пожелает «продиктовать свою волю Кремлю»».

Основания для паники у чекистов были. Поступали донесения, что в « Смоленске группируется часть спецов и недовольных наличием жидов в армии – группа эта естественно идет против Троцкого!».

Сам Тухачевский в конце декабря 1923 года в откровенной беседе со своим новым помощником дал предельно жесткую оценку политической ситуации: «наша русская революция прошла уже через свою точку зенита. Сейчас идет скат, который, кстати сказать, давно уже обозначился».

Он считал, что в грядущем столкновении «либо мы – военные будем оружием в руках сталинской группы, оставаясь у нее на службе на тех ролях, которые нам отведут, либо власть безраздельно перейдет в наши руки».

Его итоговый вывод звучал как манифест: «Когда претендентов на власть становится слишком много – надо, чтобы нашлась тяжелая солдатская рука, которая заставит замолчать весь многоголосый хор политиков».

Как позже пояснял его собеседник: «Намек, который при этом... делал на Наполеона, был так ясен, что никаких комментариев к этому не требовалось…».

Осознав, что амбициозный полководец готов бросить свои штыки на весы истории, «сталинская тройка» пошла на тайную сделку.

В обмен на военную поддержку против Троцкого, политическое руководство гарантировало уничтожение компрометирующих материалов, собранных ОГПУ. И эта сделка была реализована самым драматичным образом.

В январе 1924 года, в разгар политического кризиса и накануне смерти Ленина, в Москву из Смоленска была переброшена 27-я Омская стрелковая дивизия — кадровая, прекрасно обученная боевая часть, являвшаяся неофициальной «гвардией» командующего.

Эмигрантская пресса в Берлине писала об этом событии с нескрываемой тревогой: «Вызван Тухачевский с татарами... за день до кончины Ленина, в связи с партийными передрягами, в Москву по ж.д. прибыла из Смоленска, по распоряжению «тройки», татарская дивизия под командой Тухачевского. Дивизия прошла через столицу с развернутыми знаменами и оркестрами».

Появление верных войск парализовало московский гарнизон, симпатизировавший Троцкому.

Вооруженная демонстрация завершилась идеологическим ударом: 23 января 1924 года на имя Сталина был отправлен разгромный доклад, уничтожающий авторитет верховного командования Красной Армии: «Главное командование и Штаб не имеют определенных взглядов на оперативное руководство.

Мы не видим никакой подготовки ни стратегических вопросов, ни тренировки к ней ответственных работников… Красная Армия в отношении стратегической подготовки пребывает в варварском состоянии».

Государственный переворот де-факто завершился триумфом «тройки», а маршал, выполнив миссию вооруженного арбитра, отбыл обратно в Смоленск.

Военная теория и реформирование РККА: провидец или фантазер?

После активного участия в разрешении политического кризиса 1923–1924 годов и силовой поддержки «сталинской тройки» карьера Михаила Николаевича Тухачевского претерпела ряд взлетов и падений, неразрывно связанных с борьбой за влияние в военном ведомстве.

В начале 1925 года, когда М. В. Фрунзе занял пост наркома по военным и морским делам, Тухачевский пошел на повышение и был назначен начальником Штаба РККА.

Однако этот триумф продлился недолго. Менее чем через три месяца после загадочной смерти Фрунзе новым наркомом стал К. Е. Ворошилов.

Между ним и начальником Штаба сразу же начались трения. Тухачевский категорически не был согласен с ролью лишь одного из многих помощников Ворошилова и открыто желал занять второе по значимости место в советской военной иерархии.

В 1926 году эти амбиции вылились в ожесточенные споры вокруг полномочий Штаба РККА. Тухачевский написал доклад, в котором требовал внедрения «германской» схемы управления войсками, при которой начальник генерального штаба обладает всей полнотой оперативного руководства армией в мирное время (в противовес «французской» схеме, где штаб лишь подчиняется министру).

Аппаратная борьба и недовольство высшего руководства его персонифицированными претензиями привели к тому, что весной 1928 года Тухачевский подал в отставку.

Высшее руководство фактически «сослало» его из столичного центрального аппарата в Ленинград — командовать Ленинградским военным округом (ЛВО).

В Ленинграде он провел несколько лет, проживая в роскошной квартире во флигеле дворца на Миллионной улице (в советское время — улице Халтурина).

Лишь в 1931 году политическая конъюнктура изменилась: Тухачевского вновь вернули в Москву, существенно повысив в должности. Он стал заместителем председателя Реввоенсовета и заместителем наркома по военным и морским делам.

Именно в 1930-е годы Тухачевский развернул свою самую активную деятельность как военный теоретик и идеолог технического перевооружения Красной Армии.

Его фундаментальная работа «Новые вопросы войны», написанная в 1931–1932 годах, свидетельствовала о колоссальном, почти пророческом предвидении путей развития военной мысли.

Он рисовал картины конфликтов будущего, в которых ключевую роль играют новые технологии: «В империалистическую войну радио применялось исключительно как средство связи. В будущих войнах радио будет применяться и как непосредственное боевое средство: взрывы на расстояниях, управление танками, самолетами и прочее».

Особое внимание маршал уделял развитию авиации и совершенно нового рода войск — Воздушно-десантных сил: «Решающее значение будут иметь так называемые самостоятельные действия воздушных сил во взаимодействии с сухопутными или морскими силами в более широком масштабе.

Высаживая моторизованные десанты и продолжая поддерживать с ними боевую связь, большегрузная авиация создает авиамотомеханизированные соединения нового типа.

Этот вопрос еще совершенно новый, непривычный, и много имеется людей, которые не верят в важность и реальность этого нового военного фактора, представляя себе действия авиамотодесантов как эпизодическую случайность».

Глубоко прорабатывалась концепция применения специализированной бронетехники. Тухачевский настаивал на создании танков «саперной службы, способных быстро, без выхода людей из танка устранять встречающиеся препятствия», а также «танков-транспортеров пехоты».

Для борьбы с противотанковой артиллерией предлагалось фантастическое для того времени решение — использовать машины «в виде телеуправляемых танков».

Затрагивались и перспективы высотной авиации: «Несмотря на то, что полеты в стратосфере находятся в стадии первоначальных опытов, не подлежит никакому сомнению, что решение этой проблемы не за горами».

Однако это невероятное визионерство имело и свою оборотную, крайне опасную сторону. Идеи Тухачевского принадлежали скорее «послезавтрашнему» дню — эпохе 1950–1960-х годов.

Попытка внедрить их в 1930-е годы означала «перепрыгивание» через необходимые, базовые этапы развития вооруженных сил.

Увлечение футуристическими проектами (например, радиоуправляемыми фугасами) приводило к колоссальному распылению государственных бюджетов.

В то время как Красная Армия остро нуждалась в надежном, простом, массовом оружии, в радиостанциях низового звена и в банальной качественной подготовке пехоты, миллионы тратились на технические грезы, которые советская промышленность еще физически не могла реализовать.

Из-за этого в исторической литературе на долгие годы закрепился миф о фатальном противостоянии Тухачевского как прогрессивного лидера «механизаторов» с отсталыми консерваторами-«кавалеристами» (К.Е. Ворошиловым, С.М. Буденным).

Считалось, что из-за косности последних «во всех армиях мира… в итоге не осталось и собственно кавалерийских соединений. Только в Красной Армии вплоть до Великой Отечественной войны продолжали говорить о взаимодействии конницы и танков, что в ходе войны привело только к напрасным людским потерям».

В действительности этот спор не имел столь однозначной правоты одной из сторон.

В условиях тотального российского бездорожья и нехватки автомобильного транспорта кавалерия выполняла роль исключительно эффективного суррогата мотопехоты. Конно-механизированные группы триумфально применялись РККА вплоть до 1945 года. Более того, вопреки популярным утверждениям о том, что идеи Тухачевского о механизированной армии были похоронены после его гибели, реальная статистика свидетельствует об обратном: наиболее масштабное формирование крупных танковых соединений происходило именно в 1939–1941 годах.

Если в 1932 году существовало лишь два механизированных корпуса, то в конце 1940 года были сформированы 9 механизированных корпусов принципиально новой организации, а в начале 1941 года к ним прибавили еще 20.

Механизация армии активно продолжалась и после ухода Тухачевского с исторической сцены.

Следствие и суд: трагедия 1937 года

Выдающийся стратег и амбициозный политический игрок, стоявший у истоков советской военной машины, стал ее же самой известной жертвой. 1937 год обернулся для Красной Армии катастрофой беспрецедентных масштабов.

Механизм репрессий был запущен с холодной методичностью, и важнейшим элементом этой кампании стало фабрикование грандиозного «военного заговора».

Первые кирпичики в обвинительное заключение были заложены за несколько месяцев до главных арестов.

Важную роль сыграли показания А. С. Енукидзе, арестованного в феврале 1937 года. Этот человек, некогда занимавший высокие государственные посты, был сломлен в застенках НКВД.

На допросе 30 мая 1937 года он дал требуемые следствием показания: в 1932 году от одного из руководителей оппозиции он якобы узнал, что «по решению блока создан «единый центр [штаб] военных организаций [в рядах РККА]»».

В этот вымышленный штаб были вписаны имена самых прославленных командиров — Корка, Путны, Примакова, а возглавлять его должен был сам «красный Бонапарт».

Енукидзе также показал, что в начале 1933 года глава этого «центра» лично приходил к нему в кабинет для установления связи. Этих слов оказалось достаточно, чтобы запустить маховик уничтожения военной элиты.

Тухачевский был арестован 22 мая 1937 года. В этот день он прибыл в Куйбышев своим вагоном и направился в обком партии, чтобы представиться местному руководству. Как вспоминали очевидцы тех событий, когда распахнулась дверь кабинета первого секретаря, маршал на мгновение замер, долгим взглядом обвел присутствующих и переступил порог.

К нему немедленно подошел полномочный представитель НКВД и сообщил о приказе на арест. Маршал, не произнося ни слова, опустился в кресло. На нем была военная форма, и чекисты тут же послали за гражданской одеждой.

Когда вещи привезли, ему предложили переодеться, но он, никак не реагируя, продолжал молча сидеть. В итоге присутствующим пришлось самим стягивать с него маршальский мундир.

Методы, применявшиеся к арестованным военачальникам, отличались нечеловеческой жестокостью.

Следователи требовали немедленных признаний. 30 мая 1937 года была проведена очная ставка между бывшими соратниками — Тухачевским и командармом А. И. Корком.

О том, что происходило в эти дни в тюрьме, свидетельствуют не только сухие протоколы.

Спустя много лет, в 1956 году, в ходе проверки обстоятельств дела Главной военной прокуратурой, была допрошена бывшая санитарка военного госпиталя. В 1937 году ее принудили подписать протокол о том, что она якобы слышала в госпитале некие «террористические» разговоры обвиняемого.

Женщина, даже спустя два десятилетия остававшаяся парализованной страхом, призналась: «Какой-то разговор о Сталине и о Правительстве был в госпитале между Тухачевским и другими больными, но содержание этого разговора я сейчас совершенно не помню... Я даже не помню, чтобы мне зачитывали мои показания на допросах в 1937 году, хотя вижу, что подписи на протоколах стоят мои».

Но самые страшные ее воспоминания касались внешнего вида некогда блестящего, аристократичного маршала, которого приводили на очные ставки в Бутырскую тюрьму:

«На первой очной ставке с Тухачевским он выглядел нормально, а на второй — очень плохо, его трудно было узнать, так как выглядел стариком, очень худым.

Одна половина лица имела синеватый оттенок.

Помню, что когда его ввели в кабинет, и Скворцов предложил ему сесть, Тухачевский садился на стул очень осторожно, со стоном и говорил, что он очень устал и просил Скворцова решать его дело скорее».

Физические истязания сломили волю военачальника. Изучение архивных материалов современными исследователями выявило страшные улики, подтверждающие слова санитарки.

На рукописных признательных показаниях, написанных твердым маршальским почерком, были обнаружены темно-бурые пятна.

Официальное «заключение по результатам графологического анализа рукописных текстов показаний» деликатно подтвердило, что тексты писались в состоянии глубочайшего физического и психологического потрясения — пятна оказались следами крови, падавшей на бумагу во время допросов.

Система не щадила никого из членов семьи. Брат маршала, Николай, также был брошен в застенки.

Обвинительное заключение по его делу от 23 декабря 1937 года демонстрирует типичный абсурд сталинского правосудия: «Будучи допрошен в качестве обвиняемого, Тухачевский виновным себя в шпионской деятельности признал, отрицая свое участие в военном заговоре». Судьбы близких были растоптаны так же безжалостно, как и судьба главного фигуранта.

Нагнетание истерии достигло апогея в первые дни июня 1937 года, когда прошло расширенное заседание Военного совета при Наркоме обороны.

Здесь, в присутствии высшего политического руководства страны, оставшиеся на свободе командиры были вынуждены клеймить своих вчерашних товарищей.

Изданный вскоре приказ Наркома обороны № 072 официально закрепил легенду о масштабном военно-фашистском заговоре.

Судебный процесс, состоявшийся 11 июня 1937 года, был закрытым, скорым и не предполагал ни защиты, ни права на обжалование.

Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР за несколько часов вынесло смертные приговоры всей группе подсудимых.

Приговор был приведен в исполнение немедленно, в ту же ночь, в подвалах здания Военной коллегии.

Утром 12 июня газеты взорвались заранее подготовленной кампанией ненависти. Страницы изданий пестрели заголовками: «Не дадим житья врагам Советского Союза». Публиковались резолюции многотысячных митингов.

Рабочие завода «Калибр» требовали: «И впредь беспощадно уничтожать врагов народа». Известный писатель Алексей Толстой опубликовал гневную статью «Родина!», прославляя бдительность органов НКВД.

Человек, когда-то сам приказавший безжалостно уничтожать восставших матросов и применять удушливые газы против крестьян ради утверждения новой власти, пал жертвой этой самой власти.

Его трагическая судьба стала страшным, но закономерным финалом эпохи, в которой революционный романтизм, грандиозные замыслы и безграничная жестокость слились воедино, проложив дорогу к тотальному террору 1937 года.

Список источников:

Кантор Ю. З. Война и мир Михаила Тухачевского. — М.: Издательский дом Огонек; Время, 2005.

Минаков С. Т. Тухачевский в политической борьбе 1923–1924 г. // Ученые записки Орловского государственного университета. — 2020. — № 4 (89).

Назаренко К. Б. Михаил Николаевич Тухачевский: между мифами и исторической наукой // Новейшая история России / Modern history of Russia. — 2015. — № 3 (14).

Прайсман Л. Г. Кронштадтское восстание. 1921. Семнадцать дней свободы. — СПб.: Нестор-История, 2022.

Самошкин В. В. Антоновское восстание. — М.: Русский путь, 2005.