Остров сирен: Максим Горький и партийная школа на Капри — история и идеология

Лаборатория новой веры

Осенью 1906 года на берег Капри сошел человек, чье имя уже тогда было окружено ореолом легенды.

Максим Горький, «писатель-буревестник», оказался в изгнании после событий первой русской революции, и этот «остров сирен» стал местом его более чем семилетнего пребывания.

Здесь, на периферии европейской цивилизации, среди скал и бирюзовых вод Неаполитанского залива, разум и миф сплелись в одно созидательное действо.

Остров Капри превратился в «ось», вокруг которой вращались интеллектуалы, актеры и революционеры.

Для Горького этот период стал временем «радужного изгнания». Он поселился на вилле Блезус (Villa Blaesus), которую современники называли «замком, достойным короля или императора».

Журналист Михаил Первухин, наблюдавший за жизнью русской колонии, отмечал, что «внешне жизнь Горького напоминала аристократическое уединение, но была наполнена изнурительным, почти каторжным трудом».

Писатель работал с восьми утра до часу дня, затем следовала прогулка, а вечера отдавались чтению и бесконечным дискуссиям о судьбах России и пролетариата.

Михаил Вилонов: душа и мечта школы

История Каприйской школы началась не с теоретических споров лидеров партии, а с мечты одного рабочего.

Михаил Вилонов, известный под партийной кличкой Михаил, был фигурой почти эпической.

«Это был человек большой души, — вспоминал позже один из учеников, — он был душой этого дела». Вилонов приехал на Капри с тяжелой формой туберкулеза, полученного в царских тюрьмах, но его дух оставался несгибаемым.

Именно он привез с собой идею: создать школу, где рабочие могли бы получить не просто политические инструкции, но глубокое культурное и научное образование.

Горький, всегда веривший в исключительную роль культуры для завоевания гегемонии пролетариата, мгновенно увлекся этой мыслью.

Вилонов стал связующим звеном между «каприйским затворником» и реальным миром русских заводов. Горький видел в нем «необыкновенного человека», живое доказательство того, что пролетариат готов к восприятию высших интеллектуальных достижений.

Однако, этот проект с самого начала нес в себе семена будущего конфликта с официальным партийным руководством в Париже.

Триумвират и идеология «Вперед»

Вокруг Горького сформировался своего рода «триумвират» организаторов: Александр Богданов, Анатолий Луначарский и сам писатель.

К ним примкнули Базаров, Алексинский и Вольский. Эти люди составляли ядро группы «Вперед», которая видела в социализме не только экономическую доктрину, но и всеобъемлющий культурный переворот. Они стремились создать «социалистическое общество, не основанное на принуждении».

Богданов, философ и врач, развивал идеи «эмпириомонизма», стремясь объединить науку и опыт. Луначарский же привносил в движение эстетический и религиозный пафос.

Вместе они создали интеллектуальную атмосферу, в которой «политическая борьба мыслилась как борьба за новую человеческую природу».

Горький в этой системе занимал роль «медиума» между высокой теорией и народной массой. Его вилла стала лабораторией, где испытывались идеи, способные, по мнению участников, перевернуть сознание рабочего класса.

Концепция «Богостроительства»

Центральной и самой спорной идеей школы стало «богостроительство». Луначарский и Горький верили, что социализм должен стать новой «религией труда», где место божества займет сам коллектив, осознавший свою созидательную мощь.

«Вера в Человека была для них сложнейшим всех сложнейших явлений».

Горький писал в этот период: «Бог — это комплекс идей, вырабатываемых племенем, нацией, человечеством, которые облагораживают социальные чувства».

Пролетариат в этой концепции выступал как «богостроитель», созидающий новый мир из хаоса капиталистического бытия.

Романтико-героические образы в его «Сказках об Италии» были густо насыщены этими идеями.

Однако Владимир Ленин, находившийся в Париже, видел в этом «заигрывание с боженькой» и «реакционную галиматью», что предопределило будущий разгром школы.

Вилла Беринг: дом для тринадцати

Ученики — тринадцать отобранных рабочих из различных промышленных центров России — прибыли на остров в августе 1909 года. Они разместились на вилле Беринг (Villa Behring), расположенной неподалеку от дома Горького.

Среди них был Константин Алферов, железнодорожный техник из Москвы, оставивший подробные мемуары о тех днях.

«Занятия происходили в большой столовой виллы Беринг, — пишет Алферов, — каждый из слушателей прочитывал свою статью, а затем начиналось обсуждение».

Быт был организован по принципу коммуны: ученики сами заботились о порядке, но Горький и Андреева постоянно следили за тем, чтобы рабочие не чувствовали себя стесненными.

«Алексей Максимович часто заходил к нам, интересовался здоровьем, спрашивал, всего ли хватает», — вспоминал Алферов. Для рабочих, привыкших к копоти заводов, Капри казался «раем на земле», но они приехали сюда не отдыхать, а учиться.

Учебная программа: от политэкономии до искусства

Программа школы была беспрецедентной по широте охвата. Богданов читал лекции по политической экономии и философии.

Базаров знакомил учеников с историей социализма.

Луначарский читал «блестящие лекции по истории искусства и литературы», которые, по свидетельству Анны Луначарской, «завораживали слушателей, открывая им миры, о которых они и не подозревали».

Сам Горький взял на себя курс русской литературы. Он не просто читал лекции, он «проживал» тексты вместе с учениками.

Он читал им свои новые произведения, еще не опубликованные, и внимательно прислушивался к критике рабочих.

«Для него их мнение было высшим судом, проверкой на жизненную правду».

Однако лекции Богданова по философии давались рабочим с трудом.

Алферов признавался: «Дела шли не так хорошо на уроках Богданова... для нас это была просто китайская грамота».

Контраст между живым словом Горького и абстрактными схемами Богданова создавал определенное напряжение внутри учебного процесса.

Женское присутствие: Мария Андреева и Анна Луначарская

Жизнь школы была бы невозможна без участия женщин, которые обеспечивали тыл и эмоциональную поддержку.

Мария Андреева, «хозяйка виллы Блезус», была не только актрисой и спутницей Горького, но и активным участником партийной работы. Она занималась финансами, перепиской и приемом гостей, которых на Капри всегда было множество.

Анна Луначарская в своих воспоминаниях, хранящихся в архиве ИМЛИ, описывает свою роль как «материнскую»: «Я, несмотря на свою молодость, совершенно по-матерински относилась к ученикам и завязала с ними теплую дружбу».

Она заботилась о том, чтобы суровые рабочие парни не чувствовали себя одинокими в чужой стране, организовывала прогулки и совместные обеды. Это «семейное» начало школы контрастировало с той жесткой фракционной борьбой, которая уже закипала за пределами острова.

Горький как педагог и наставник

Влияние Горького на учеников выходило далеко за рамки литературы. Он стремился привить им «вкус к культуре» в самом широком смысле слова. Он учил их замечать красоту пейзажа, разбираться в людских характерах, ценить достоинство в себе и других.

Он приглашал учеников к себе на обеды, где велись беседы «на равных». Писатель часто повторял, что «политическое руководство невозможно без культурного превосходства».

Для него школа была инструментом создания «пролетарской интеллигенции», которая смогла бы возглавить народ не силой принуждения, а силой авторитета и знания. Этот идеал «социалистической педагогики» был для Горького важнейшим жизненным заданием тех лет.

Раскол и закат утопии

Пока на Капри читали лекции об искусстве, в Париже Владимир Ленин готовил сокрушительный удар по школе. Ленин видел в проекте Горького и Богданова угрозу своему единоличному лидерству в партии.

Для него школа была «фракционным центром» группы «Вперед», местом, где «развращают рабочих еретическими учениями».

Ленин начал систематическую осаду школы. Он писал письма ученикам, убеждая их в том, что организаторы школы — «отщепенцы» и «богостроители», ведущие рабочих по ложному пути.

«Для Ленина создание школы на Капри было как бы ударом кулака под нос».

Он требовал, чтобы партия была представлена «профессиональными революционерами», а не «культурными мечтателями». Постепенно это давление начало сказываться на атмосфере внутри колонии.

Рыбная ловля и «пролетарская интуиция»

Одним из самых светлых моментов в жизни школы были совместные выходы в море. Константин Алферов вспоминал: «Алексей Максимович очень любил море и ловить рыбу... мы часто выезжали на лодках с местными рыбаками». Горький восторгался простотой и мудростью итальянских «соколов моря».

Во время таких прогулок границы между учителем и учениками стирались. Писатель наблюдал за тем, как рабочие реагируют на стихию, на труд рыбаков. Он видел в этом проявление «пролетарской интуиции», способности чувствовать правду жизни напрямую, без посредников. «Итальянские рыбаки и русские рабочие находили общий язык, несмотря на лингвистический барьер — их объединял труд».

Эти моменты единения были для Горького доказательством того, что его идеи о «всечеловеческом братстве трудящихся» имеют под собой реальную почву.

Разрыв с Вилоновым: п ервая трещина

Михаил Вилонов, который был инициатором школы, первым почувствовал холодное дыхание парижских интриг. Будучи человеком кристальной честности, он оказался в центре конфликта между Богдановым и Лениным. Постепенно он начал склоняться на сторону Ленина, что Горький воспринял как личную трагедию и предательство.

«Вилонов стал замкнутым, он перестал быть душой компании», — свидетельствуют мемуаристы. Конфликт обострился до такой степени, что Вилонов покинул школу еще до ее официального закрытия.

Его уход стал «первым сигналом неблагополучия». Горький был глубоко уязвлен: человек, в которого он вложил столько души, отвернулся от проекта в угоду партийной дисциплине.

Смерть Вилонова в 1910 году лишь подчеркнула трагизм ситуации — «школа потеряла своего самого преданного рыцаря».

Пять «ленинцев» и эффект бомбы

Развязка наступила осенью 1909 года. Пять учеников школы, получив прямые инструкции от Ленина, объявили о своем выходе и намерении ехать в Париж.

Среди них были Панкратов и Косарев. Это событие «было подобно взрыву бомбы».

Анна Луначарская вспоминала: «Раскол среди учеников прошел по живому. Те, кто остался, чувствовали себя обманутыми». Горький воспринял это как «торжество политиканства над культурой».

Пятеро «ленинцев» обвинили организаторов в «недостаточной партийности» и «уклонах».

Т. Алексинская в своих воспоминаниях, опубликованных во Франции, писала, что «выбор пятерых учащихся был вызван корыстными интересами», желанием быть ближе к официальному центру партии.

Для Горького это стало крушением надежд на то, что «культура может стоять выше фракционных распрей».

Газетный скандал и «Утро России»

Ситуация осложнилась вмешательством прессы. В московской газете «Утро России» от 15 ноября 1909 года появилась публикация, выставившая школу как «притон революционеров, живущих в роскоши на деньги Горького».

Статья была полна домыслов, но она нанесла огромный репутационный ущерб.

Михаил Первухин в своих очерках также подливал масла в огонь, утверждая, что «русская революция на Капри — это скучающие интеллигенты, играющие в народ». Эти нападки со стороны как правых, так и левых создавали вокруг школы «атмосферу осажденной крепости».

Горький злился: «Они ничего не понимают! Мы здесь строим будущее, а они считают копейки в наших карманах».

Богданов против Горького: внутренняя коррозия

Помимо внешнего давления, школа страдала от внутренних разногласий между ее лидерами. Богданов становился все более авторитарным в своих философских суждениях, что начало тяготить Горького.

Писатель чувствовал, что «живая жизнь вытесняется сухими схемами».

Переписка показывает, как нарастало взаимное недоверие. Богданов видел в Горьком «эмоционального художника», не способного к строгой научности, а Горький видел в Богданове «сухого схоласта».

К концу 1909 года «триумвират» фактически распался.

Луначарский пытался лавировать между друзьями, но это лишь затягивало агонию проекта. Школа, задуманная как оазис согласия, превратилась в поле битвы амбиций.

Финал каприйского эксперимента

В декабре 1909 года школа была официально закрыта. Часть учеников уехала к Ленину в Париж, где была создана конкурирующая школа в Лонжюмо. Остальные вернулись в Россию, где их ждали аресты и подполье.

Горький остался на острове, но «свет в окнах виллы Беринг погас». Он чувствовал себя опустошенным.

В письмах того периода звучат нотки отчаяния: «Мы проиграли не Ленину, мы проиграли собственной неспособности быть выше партийных рамок».

Однако писатель не прекратил свою работу. Именно после краха школы он начал работать над автобиографической трилогией, пытаясь найти в своем прошлом ответы на вопросы настоящего.

Михаил Первухин и «хроника каприйского ослепления»

Если история Каприйской школы в мемуарах её учеников и организаторов предстает как героическая попытка создания «пролетарской культуры», то во взгляде Михаила Первухина она обретает черты трагифарса и интеллектуальной слепоты.

Первухин, русский журналист и литератор, поселившийся на Капри задолго до «десанта» большевиков, стал, по сути, главным летописцем русской колонии.

Его очерк «Русские на Капри», опубликованный в 1924 году, является уникальным свидетельством — это взгляд человека, который любил остров как живой организм и не мог простить революционерам того, что они использовали этот «райский уголок» лишь как временную декорацию для своих узкопартийных интриг.

Скептический летописец: позиция «постороннего»

Михаил Первухин не принадлежал к партийному кругу Горького. Он занимал позицию стороннего наблюдателя, чья оптика была настроена не на политическую целесообразность, а на эстетическую и историческую правду.

«Русская революция готовилась на Капри», — это утверждение Первухина стало крылатым, но в его устах оно несло оттенок горькой иронии.

Он видел, как на протяжении 1906–1913 годов остров заполнялся людьми, которые «привозили с собой свою Россию — угрюмую, подозрительную и фанатичную», совершенно не желая соприкасаться с подлинной Италией.

Первухин зафиксировал этапы формирования русской колонии, выделяя период пребывания Горького как «золотой век», но век глубоко противоречивый.

Для него «русский Капри» был замкнутым миром, «гетто интеллектуалов», которые, живя среди античных руин Тиберия, обсуждали исключительно «норму прибавочной стоимости» и «эмпириомонизм».

Журналист с негодованием отмечал, что «революционеры оказались глухи к красоте острова», проходя мимо шедевров природы и истории с опущенными глазами, словно боясь, что южное солнце ослепит их и заставит забыть о мрачных целях их борьбы.

«Замок императора» и быт Villa Blaesus

Особое внимание Первухин уделял фигуре самого Горького и его образу жизни на вилле Блезус. В своих репортажах Первухин не жалел красок для описания «роскоши», которой окружил себя лидер пролетариата.

Он описывал виллу как «замок, достойный короля или императора», подчеркивая контраст между нищетой русских рабочих, на чьи деньги якобы существовала партия, и бытом «каприйского затворника».

Он подробно описывал обеды на террасе, прогулки на богатых яхтах и свиту из приживалок, секретарей и «партийных дармоедов», которые роились вокруг писателя.

Для Первухина это было проявлением глубокого лицемерия: проповедовать аскетизм и борьбу с капиталом, наслаждаясь всеми благами «сладкой страны» (paese dolce). Однако, будучи честным наблюдателем, он не мог не признать и колоссальную работоспособность Горького.

Он фиксировал, что «Алексей Максимович работал с 8 утра до часа дня», и этот труд был методичным и изнурительным, несмотря на всю внешнюю «аристократичность» обстановки.

Школа как «театральная постановка»

К самой идее Каприйской партийной школы Первухин относился с нескрываемым презрением. Для него это была не более чем «театральная постановка на вольном воздухе».

Он иронизировал над тем, как «каприйские академики» — Богданов и Луначарский — пытались вдолбить в головы малограмотных рабочих сложнейшие философские концепции.

Первухин вспоминал, как видел учеников школы, бродивших по острову с потерянным видом: «Они выглядели как люди, которых насильно пересадили в чуждую среду и заставили учить китайскую грамоту вместо того, чтобы дать им просто дышать этим воздухом».

В его глазах школа была инструментом манипуляции. Он считал, что рабочие на Капри были лишь «живым материалом» для амбиций Богданова и Горького. Первухин критиковал программу школы за её оторванность от реальности.

Пока Луначарский читал «блестящие лекции по истории искусства», а Горький воспевал «богостроительство», Первухин видел за этим лишь «идеологический туман», скрывающий истинные цели партийной борьбы.

Он с негодованием описывал, как «ученики-рабочие, ошалевшие от солнца и философии, в итоге становились лишь пешками в большой игре между Капри и Парижем».

Пророчество Первухина: взгляд из 1924 года

К моменту написания своего итогового очерка в 1924 году Михаил Первухин уже видел плоды той «подготовки революции», которую он наблюдал на Капри. Его текст пронизан ощущением катастрофы. Он вспоминал «рыцарей Капри» — Вилонова, Богданова, Луначарского — как людей, которые выпустили на волю силы, с которыми сами не смогли совладать.

Для него судьба Каприйской школы была метафорой всей русской революции: «Начинали с песен о свободе и лекций о красоте, а закончили жестким партийным диктатом и изгнанием несогласных».

Первухин подчеркивал, что разрыв Горького с Лениным из-за школы был лишь «семейной ссорой в доме убийц».

Он не верил в искренность «богостроительства», видя в нем лишь попытку заменить старую тиранию новой, более изощренной.

Наследие: от Капри к пролеткульту

Несмотря на краткость существования, Каприйская школа оставила глубокий след в истории русской мысли.

Идеи «богостроительства» и исключительной роли пролетарской культуры позже трансформировались в движение «Пролеткульт». Многие из тех, кто учился на Капри, стали видными деятелями советской культуры в 1920-е годы.

Как отмечает Паола Чони, «каприйский эксперимент был первой попыткой создания альтернативной модели социализма — культурной, гуманистической и эстетизированной».

Хотя эта модель была раздавлена ленинским прагматизмом, она продолжала жить в текстах Горького и Луначарского. «Остров сирен» стал для них символом утраченной возможности пойти по другому пути.

Горький покинул Капри в декабре 1913 года, воспользовавшись амнистией в честь 300-летия дома Романовых. С его отъездом эпоха «Русского Капри» фактически завершилась.

Как заключала в своих воспоминаниях Анна Луначарская: «Это было время великих надежд, которые разбились о жестокую реальность истории, но навсегда остались в нашей памяти как самый светлый период нашей жизни».

Список источников:

Gor’kij — Bogdanov e la scuola di Capri: una corrispondenza (1908–1911) / А cura di Jutta Scherrer e Daniela Steila. — Roma : Carocci editore, 2017.

Ариас-Вихиль, М. А. «Русская революция готовилась на Капри...». Михаил Первухин о русской колонии на Капри (по материалам Архива А. М. Горького) // Литературный факт. — 2017. — № 2.

Чони, П., Ариас-Вихиль, М. А. Воспоминания о Каприйской школе (свидетельства Т. Алексинской и А. А. Луначарской) // Ученые записки Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого. — 2019. — № 1 (19).

Чони, П., Ариас-Вихиль, М. А. К 110-летию создания Каприйской рабочей школы (1909–2019): Горький и история школы в воспоминаниях учеников (К. А. Алферов. Встречи с А. М. Горьким) // Ученые записки Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого. — 2019. — № 4 (22).