Анатомия российских реформ: как строилась рыночная экономика в 1990-е

Девяностые годы стали для России периодом колоссальных структурных, политических и социальных сдвигов. Трансформация плановой экономики в рыночную не была одномоментным актом; это был долгий, болезненный и полный внутренних противоречий процесс, в котором экономические решения неизбежно переплетались с политической борьбой.

1991–1992 годы: почему шоковая терапия и либерализация цен были неизбежны

Осень 1991 года стала отправной точкой радикальных преобразований. Советская экономическая машина практически остановилась, оставив после себя тотальный дефицит и скрытую инфляцию.

В этот момент общество находилось в состоянии абсолютного политического вакуума.

В стране просто не оказалось организованных социальных сил, способных четко сформулировать и отстоять свои интересы. Традиционные гиганты советского влияния, такие как аграрное лобби и военно-промышленный комплекс, были полностью деморализованы поражением августовского путча и временно утратили политический вес.

В этих уникальных исторических условиях выбор экономического курса определялся не компромиссом элит, а политической волей руководства страны. Освобождение цен, стартовавшее в конце 1991 года, часто подвергается критике, однако в тех реалиях оно являлось вынужденным и по сути безальтернативным шагом.

Ослабевшее государство лишилось как административных, так и идеологических рычагов для жесткого контроля за распределением товаров.

Запуск ценовых механизмов оказался единственным способом преодолеть коллапс потребительского рынка.

Накануне реформ общество жило в ожидании катастрофы. Когда был объявлен курс на либерализацию цен и зарплат, в прессе воцарились панические настроения.

Многие ждали массовых протестов и неминуемых социальных взрывов накануне или сразу после скачка цен, что лишь усугублялось стремительным опустошением прилавков.

Ваучерная приватизация в России: передел собственности и появление новых элит

Переход к рынку требовал не только свободных цен, но и кардинального изменения отношений собственности. Главным инструментом этого перехода стала массовая чековая приватизация. На старте реформаторы прекрасно осознавали опасную, но необходимую двойственную природу этого шага.

Стремительная раздача собственности могла сдержать социальное недовольство лишь на первых порах, неизбежно провоцируя его рост в будущем из-за глубокого имущественного расслоения.

На ранних этапах, вплоть до 1995 года, разгосударствление решало преимущественно социально-политические задачи — требовалось необратимо оторвать предприятия от государственного аппарата и создать новый класс владельцев. Лишь к 1997 году акцент сместился на пополнение бюджета и решение фискальных проблем.

Важнейшую роль в успехе приватизации сыграли руководители бывших советских заводов.

Для директорского корпуса открылись беспрецедентные перспективы: из наемных управленцев они получили реальный шанс превратиться в фактических собственников своих производств.

Понимание этого заставило многих «красных директоров» отказаться от требований возврата к плановой экономике, а их интересы начали смыкаться с курсом радикальных реформ.

Вокруг ваучеров весной и летом 1993 года развернулась жесточайшая институциональная битва.

Президент, находясь под колоссальным давлением парламента, совершал вынужденные и порой противоречивые маневры.

Он мог решительно защищать выбранный курс и почти одновременно подписывать документы, отрицающие саму суть чековой приватизации, чтобы буквально через пару недель их отменить.

Только выдержав этот политический шторм, государству удалось закрепить новую структуру собственности.

Кризис неплатежей 1993–1994 годов: «война программ» и сопротивление директоров

Шоковая терапия начала 1992 года неизбежно породила сопротивление тех, кто не вписался в жесткие финансовые реалии. Катализатором объединения недовольных стал масштабный кризис взаимных неплатежей.

Огромные долги предприятий друг перед другом парадоксальным образом уравняли шансы как потенциальных лидеров нового рынка, так и безнадежных аутсайдеров.

Финансовый голод заставил их сплотиться в оппозиционный блок и консолидированно требовать от государства масштабных денежных вливаний.

Это давление переросло в институциональный тупик и спровоцировало так называемую «войну программ». На стол президента и на страницы прессы непрерывным потоком ложились альтернативные проекты указов и концепции развития.

Вскоре эта война перекинулась в само правительство, парализовав его работу, что в начале 1994 года привело к отставке наиболее радикальных реформаторов и переходу к политике инфляционного компромисса.

Выборы 1996 года: как рынок ГКО стал главным политическим барометром страны

К середине десятилетия государство, пытаясь покрыть дефицит бюджета без запуска печатного станка, создало рынок государственных краткосрочных облигаций (ГКО). В 1996 году, на фоне острейшей президентской гонки, именно этот финансовый инструмент превратился в самый точный индикатор общественных страхов и ожиданий.

Начиная с весны инвесторы закладывали в цену облигаций колоссальные риски возможной смены власти и возврата к прошлому.

В результате к середине июня средняя доходность государственных бумаг взлетела до невероятных 240 процентов годовых. Государству приходилось занимать деньги по астрономическим ставкам.

Однако стоило политической неопределенности спасть после первого тура выборов, как рынок отреагировал мгновенным успокоением: буквально за один день ставки обрушились на десятки процентов.

Анатомия дефолта 1998 года: почему рухнула российская экономика

После выборов 1996 года в экономике появились позитивные сигналы: снизилась инфляция, стабилизировался валютный курс рубля. Однако этот фасад скрывал фундаментальную уязвимость.

Стабилизация достигалась за счет жесткой политики Центрального банка при сохранении раздутой и популистской бюджетной системы. Государство брало на себя социальные обязательства, которые физически не могло профинансировать за счет налогов, перекрывая разрыв все новыми выпусками сверхдоходных облигаций.

Экономика оказалась в системной ловушке.

Попытки совместить хрупкую финансовую стабилизацию с огромным бюджетным дефицитом сильно затянулись, сделав страну абсолютно беззащитной перед внешними шоками. Когда разразился азиатский финансовый кризис и упали мировые цены на сырье, российская долговая пирамида зашаталась.

Когда 17 августа 1998 года правительство объявило о заморозке выплат по внутреннему долгу, не предложив понятной схемы его реструктуризации, рынки охватила паника. В одночасье оказались заморожены обязательства на колоссальную сумму — более 265 миллиардов рублей.

Последовавшая вскоре отставка кабинета министров фактически перечеркнула экстренные договоренности с МВФ.

Национальная валюта рухнула в три раза, а инфляция совершила невероятный скачок — только за сентябрь цены взлетели почти на сорок процентов.

Инфляционный шок сильнее всего ударил по самым активным слоям общества — новому среднему классу, жителям крупных городов и представителям малого бизнеса, которые до этого были главной социальной опорой реформ.

Дефолт привел к тектоническим сдвигам и на самом верху: уровень доверия к президенту резко упал, а влияние банковских и энергетических олигархов заметно ослабло из-за разорения их финансовых империй. Зато свои позиции укрепили представители аграрного и военно-промышленного сектора.

Парадоксы 1999 года: как Россия пережила кризис и запустила экономический рост

События после августа 1998 года развивались по сценарию, который удивил как западных, так и отечественных аналитиков.

Поначалу статистика рисовала катастрофическую картину: к февралю 1999 года реальные пенсии сократились вдвое по сравнению с докризисным уровнем, а реальные зарплаты упали более чем на сорок процентов.

Однако вскоре обнаружился удивительный парадокс. Оценки людьми своего собственного, субъективного прожиточного минимума стали стремительно снижаться, опускаясь даже ниже официальных государственных расчетов. Общество адаптировалось к шоку гораздо быстрее и спокойнее, чем предполагалось.

Это объяснялось тем, что предсказанного многими полного экономического коллапса с гиперинфляцией, пустыми полками и возвратом к карточной системе не произошло. Рыночные механизмы устояли.

Более того, шок от девальвации сыграл роль мощного лекарства для реального сектора экономики. Резкое удорожание импортных товаров освободило ниши для отечественных производителей, стимулировало рост внутреннего производства и заставило предприятия отказаться от бартера в пользу нормальных денежных расчетов, что в конечном итоге компенсировало первоначальное падение доходов населения.

Девяностые годы завершились тем, с чего должны были начаться: приведением государственных аппетитов в соответствие с реальными возможностями бюджета и запуском механизмов экономического роста, базирующегося на внутреннем производстве, а не на финансовых спекуляциях.

Источник:

Мау, В.А. Экономика и политика России: год за годом (1991–1999) — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018.