Загадка Григория Распутина: подлинная история «Друга Царей» без мифов и легенд

I. Сибирский странник: от исторического мифа к великосветским салонам Петербурга

Григорий Распутин родился и вырос в сибирском селе Покровское Тобольской губернии.

Его ранние годы были типичными для крестьянской среды того времени, однако в определенный момент он пережил глубокий духовный перелом, который побудил его оставить привычный крестьянский быт и отправиться в странствия по святым местам.

Он пешком прошел тысячи верст, посещая монастыри (в том числе Верхотурский монастырь, где по молитвам святому Симеону Верхотурскому, как он верил, получил исцеление), общаясь со старцами и духовенством, постепенно приобретая репутацию прозорливца и человека, отмеченного Божьей благодатью.

Однако его деятельность на родине вызывала неоднозначную реакцию. Распутина задолго до его всероссийской известности стали подозревать в принадлежности к запрещенной и преследуемой властями секте хлыстов.

Впервые это случилось в 1902 году, когда священник села Покровское, где жил Распутин, сообщил светским властям о странном поведении крестьянина.

Спустя несколько лет были проведены следственные мероприятия, в результате которых Тобольской духовной консисторией было заведено дело о принадлежности Григория Ефимовича к секте хлыстов.

Несмотря на жесткую позицию правящего архиерея Тобольской епархии епископа Антония (Коржавина), считавшего необходимым привлечь сектанта к суду, Распутину удалось избежать наказания.

Дело не было закрыто, но оно оказалось «под сукном».

Именно материалы этого расследования впоследствии станут главной доказательной базой хлыстовства Распутина для его многочисленных противников.

К 1903–1904 годам слава Распутина начинает выходить за пределы Тобольской губернии.

В религиозных кружках студенческой молодежи, группировавшихся вокруг тогдашнего инспектора Санкт-Петербургской духовной академии архимандрита Феофана (Быстрова), уже ходили слухи, что «где-то в Сибири, в Томской и Тобольской губерниях, объявился великий пророк, прозорливый муж, чудотворец и подвижник по имени Григорий».

В 1904 году Григорий Распутин прибыл в Петербург.

Этому важнейшему шагу поспособствовал викарий Казанской епархии епископ Хрисанф (Щетковский).

Владыка, очевидно, был впечатлен духовным опытом странника и написал Распутину рекомендательное письмо, с которым Григорий Ефимович направился к ректору Петербургской духовной академии епископу Сергию (Страгородскому).

Это красноречиво показывает, что еще до приезда в столицу империи Распутин уже обладал определенным авторитетом в церковных кругах. Вскоре он был введен в высшее светское общество Петербурга.

Правые салоны столицы: билеты в высший свет

В предреволюционные годы огромную роль в политической и общественной системе Российской империи играли светские салоны и кружки правоконсервативного направления. Именно они стали той стартовой площадкой, с которой сибирский крестьянин взлетел к вершинам власти.

Многие из этих объединений (позже и салоны князя М.М. Андроникова, и митрополита Питирима (Окнова)) пытались использовать Г.Е. Распутина в своих целях. Они приглашали «старца» на салонные собрания и вели с ним «духовные беседы».

Одним из самых влиятельных был салон графини Софии Сергеевны Игнатьевой (урожденной княжны Мещерской) и ее мужа, графа Алексея Игнатьева (бывшего киевского генерал-губернатора и заместителя министра внутренних дел).

В их огромной, тускло освещенной квартире на Французской набережной, 26 собиралось видное духовенство, писатели, журналисты (например, Василий Скворцов, редактор монархической газеты «Колокол») и фигуры высшего света. На вечера к графине приглашались в первую очередь священнослужители, а также юродивые и старцы. Как отмечают историки, «старец» в салоне Игнатьевой бывал неоднократно. Познакомился Распутин с графиней благодаря епископу Феофану (Быстрову) — тому самому инспектору духовной академии.

Графиня Игнатьева, тяготевшая к различным формам мистицизма, утверждала, что видит пророческие сны. В одном из таких снов ей якобы явился преподобный Серафим и сказал: «Здесь среди нас находится великий пророк. Его предназначение — открыть волю Провидения царю и направить его на путь славы».

Графиня ни минуты не сомневалась, кем был этот пророк: Григорием Распутиным. Бытовало мнение, что успехи «старца» при дворе напрямую связаны с действиями салона С.С. Игнатьевой.

Распутин также стал частым гостем в салоне вдовы баронессы Варвары Икскуль фон Гильдебрандт в ее роскошной квартире на Кирочной улице, 18. Баронесса отличалась широким кругом интересов, а среди ее гостей были великие князья, министры, социалисты, священники и толстовцы.

Хотя сама баронесса не находила Распутина слишком убедительным в духовном плане, она считала его забавным и рекламировала своим петербургским друзьям как некую «экзотику».

Ей казалось забавным, как он целовал всех при встрече и прощании, невзирая на их социальный статус — поведение, совершенно немыслимое в петербургских кругах, но воспринимавшееся ею как подлинный обычай простого народа.

Историк и исследователь русских религиозных сект Владимир Бонч-Бруевич (в будущем видный большевик и личный секретарь Ленина) оставил поразительно детальное описание своей первой встречи с Распутиным в доме баронессы.

Этот документ ярко характеризует манеру поведения «старца» в высшем обществе:

«Вскоре после восьми часов появился Распутин. Свободной и легкой походкой он вошел в гостиную Варвары Ивановны, где, как казалось, никогда прежде не бывал, и с первыми же словами набросился на хозяйку, шагая по ковру: “Что же ты наделала, милая, увешала все стены картинами, тут как в настоящем музее, а ведь на одну такую стену можно прокормить пять голодных деревень; эх, вы, посмотрите, как вы тут живете, а бедные крестьяне голодают...”.

Варвара Ивановна начала представлять Распутина своим гостям. Он тут же начал задавать вопросы: “Госпожа А. замужем? Где ее муж? Почему она пришла одна? Вот если бы мы были вместе, я бы присмотрел за тобой...”

Он вел свои разговоры в такой манере — очень весело, шутливо, игриво и беззаботно. <...> Мое внимание было приковано главным образом к его глазам. Его взгляд был всегда сосредоточенным и прямым, и в его глазах все время играл странный фосфоресцирующий свет.

Он постоянно поглаживал слушателей своими глазами, и временами его речь вдруг замедлялась, он тянул слова, сбивался, словно думал о чем-то другом, а затем снова впивался взглядом...»

Вскоре Распутин познакомился и с завсегдатаями салона генерала Е.В. Богдановича, супруга которого педантично фиксировала в своем дневнике слухи о страннике. Таким образом, салонные связи сыграли ключевую роль.

Именно там он был впервые представлен «высшему свету». Лидеры правых салонов хотели использовать влияние Распутина, однако сам «старец», по свидетельству источников, выражал недоверие к ним и не желал становиться пешкой в их политических играх.

Впоследствии, под влиянием усилившейся газетной антираспутинской кампании, та же графиня Игнатьева попытается уменьшить количество контактов со «старцем» и откреститься от него, а с салоном князя Андроникова отношения и вовсе перейдут в стадию открытой неприязни.

«Официальный сценарий» и встреча с царем

Осенью 1905 года, на фоне кровавых событий Первой русской революции, забастовок и вынужденного подписания Октябрьского манифеста (17 октября), состоялось событие, навсегда изменившее судьбу Российской империи: знакомство Распутина с царской семьей (1 ноября).

Это привело к тому, что Распутин постепенно становится все более независимой, самостоятельной фигурой. Он больше не нуждался в опеке церковных иерархов и салонных покровителей.

Более того, он стал терять к ним уважение, и у него появилось собственное мнение по вопросам церковной жизни, которое расходилось с мнением многих церковных иерархов.

Чтобы понять причину столь глубокого доверия Николая II и Александры Федоровны к неграмотному крестьянину, нужно обратиться к идеологии позднего царизма и «сценариям власти» императорского двора.

На протяжении девятнадцатого века цари стремились представить себя правителями, находящимися в неразрывной духовной связи со своим народом.

Однако, если Александр II пытался демонстрировать эту связь через поездки по стране и проведение реформ (ожидая эмоциональных демонстраций преданности), то Николай II после гибели деда и жесткого консервативного курса отца, Александра III, обратился к символическому языку правителей Московской Руси.

В условиях нарастающего давления со стороны либерального общества и сторонников конституционных реформ, официальная риторика царя подчеркивала органическую, неинституциональную поддержку самодержавия народом.

Идеология царизма гласила, что монарха и простой народ (в первую очередь крестьянство) связывают невидимые, священные нити, неподвластные пониманию коррумпированной столичной бюрократии и мятежной интеллигенции.

Этот союз, основанный на самопожертвовании и сакральном статусе царя, был стержнем русского исторического процесса. Николай II и Александра Федоровна искали живое воплощение этого благочестивого, преданного престолу русского народа.

И они нашли его среди «людей Божиих», конгрегация которых собиралась в их покоях в Царском Селе. Главным среди них стал Григорий Распутин.

Распутин предстал перед императорской четой как посланник из самых глубин русской земли. Он идеально вписался в их идеологическую картину.

Помимо его удивительной, казавшейся мистической способности останавливать кровотечения у больного гемофилией наследника цесаревича Алексея, Распутин разделял недоверие царской четы к образованному обществу и столичной аристократии. Он описывал Николая и Александру как истинных защитников народа и веры от врагов Бога.

В глазах Александры Федоровны он предстал подлинным праведником. В ее записных книжках сохранились слова, сказанные Распутиным в 1907 году: «Она подвижница, которая с опытом и умом искусно борется святым образом».

Император был также глубоко впечатлен. О своей аудиенции с сибирским крестьянином Николай писал П.А. Столыпину в октябре 1906 года, отмечая, что тот произвел на них с Ее Величеством удивительно сильное впечатление, так что вместо пяти минут их беседа продлилась более часа.

Позже государь делился с генералом Дедюлиным, что Распутин — «просто хороший, религиозный, простоватый русский. Когда я в беде или терзаюсь сомнениями, я люблю поговорить с ним, и неизменно после этого чувствую себя в мире с самим собой». В дневниках царя упоминаются многочисленные долгие беседы со странником.

Вскоре после знакомства отношения Распутина с царской семьей стали предельно близкими. Григория Ефимовича во дворце так и называли — «Наш Друг».

Однако присутствие Распутина рядом с императором начало раздражать очень многих представителей высшего общества столицы.

Царь и царица вели достаточно закрытый образ жизни, имели доверительные отношения с очень узким кругом людей. Значительная часть столичной элиты не могла получить прямого доступа к монарху и не понимала, почему грязный сибирский странник заслужил такое расположение императора.

Это стремительное возвышение, необъяснимое для политических кругов, способствовало появлению чудовищных слухов и сплетен, источником которых поначалу становились политические салоны Петербурга.

Вскоре эта волна перекинется на страницы газет, и «Наш Друг» окажется в самом центре политического урагана.

II. Первая газетная буря: Церковь, Дума и министры против «старца» (1910–1912)

Стремительное возвышение сибирского странника при императорском дворе не могло долго оставаться в тайне. Изолированность царской семьи от широких кругов петербургской элиты порождала вакуум информации, который быстро заполнялся слухами.

Имя Григория Распутина стало известно столичной общественности задолго до 1912 года — он упоминался в отдельных публикациях еще с 1907 года. Однако именно в 1910–1912 годах фигура «Друга Царей» превратилась в эпицентр полномасштабного политического и церковного скандала, разыгравшегося на страницах газет и с трибуны Государственной думы.

Первые залпы: разоблачения в прессе (1910)

Впервые однозначно негативная оценка личности Распутина появилась на страницах прессы весной 1910 года.

2 марта в консервативной газете «Московские ведомости», главным редактором которой был известный монархист Л.А. Тихомиров (в прошлом — видный идеолог «Народной воли», раскаявшийся и перешедший на позиции самодержавия), вышла статья под заголовком «Духовный гастролер Григорий Распутин».

Поведение «старца» в ней характеризовалось как развратное.

Автором этой статьи являлся Михаил Новосёлов — известный публицист и издатель «Религиозно-философской библиотеки», человек, имевший репутацию поборника чистоты православной веры и искреннего монархиста.

Новосёлов обращал внимание читателей на то, что к Распутину отрицательно относится епископ Феофан (Быстров), который ранее сам ввел сибирского крестьянина в высший свет, и еще один неназванный старец-схимник.

В то же время доброжелателями Григория Ефимовича назывались саратовский епископ Гермоген (Долганев) и иеромонах Илиодор (Труфанов). В заключении автор писал, что вынужден обратиться к общественному мнению, так как считает церковную власть малодушной.

Таким образом, Михаил Новосёлов стал застрельщиком общественной оппозиции, сложившейся по отношению к Распутину в 1909–1910 годах.

30 марта Новосёлов опубликовал еще одну статью — «Еще нечто о Григории Распутине».

В ней он опровергал домыслы о том, что обвинения против «старца» обусловлены политическими пристрастиями, и обосновывал свою позицию цитатами из писем духовных лиц.

30 апреля «Московские ведомости» вышли с передовицей «О Григории Распутине, иеромонахе Илиодоре и прочих», в которой аргументировалось мнение о принадлежности Распутина к секте хлыстов.

Анонимный автор выражал недоумение бездействием светских и церковных властей и призывал начать расследование в отношении этого человека.

Параллельно с монархическими «Московскими ведомостями» атаку на Распутина повела «Речь» — печатный орган Конституционно-демократической партии (кадетов), а за ней и другие оппозиционные леволиберальные газеты.

В серии публикаций мая-июня 1910 года фигурировали имена видных иерархов (епископа Феофана, архимандритов Сергия Страгородского и Антония Храповицкого, епископа Антония (Коржавина), иеромонаха Вениамина (Федченкова)), которые характеризовались как противники «старца». Защитниками же Распутина в тот момент по-прежнему выступали крайне правые монархисты-«черносотенцы» епископ Гермоген и иеромонах Илиодор.

Раскол в Церкви: бунт епископа Гермогена

Церковная среда раскололась. Судя по всему, изначально очарованные «божьим человеком» иерархи начали получать убедительные сведения о том, что Распутин не устоял перед искушениями столицы и впал в греховность. Вскоре и до епископа Гермогена дошли эти известия.

Владыка вместе со своими единомышленниками, среди которых был темпераментный Илиодор (который ранее во время проповеди даже называл Распутина праведником, защищая от клеветы), решил осудить Распутина за лицемерие и двуличность, благодаря которым тот втерся в доверие не только к священнослужителям, но и к царской семье.

Конфликт перешел в открытую фазу 16 декабря 1911 года, когда Гермоген и Илиодор вступили с Распутиным в открытый конфликт, дошедший до рукоприкладства. Этот инцидент стал катализатором грандиозного скандала.

В конце 1911 года владыка Гермоген решительно выступил против обсуждавшихся в Святейшем Синоде проектов введения чина диаконисс и богослужебного чина отпевания инославных, поддерживаемых обер-прокурором В.К. Саблером.

В результате 3 января 1912 года епископ Гермоген получил указ об увольнении из Синода.

Опальный владыка отказался подчиниться несправедливому, с его точки зрения, решению и стал искать поддержки.

Помимо апелляции к императору, он обратился за помощью к иеромонаху Илиодору, попросив того приехать в столицу, и начал активно комментировать ситуацию в прессе.

В газете «Русское слово» он заявил: «в деле увольнения меня из Синода я считаю главными виновниками В.К. Саблера и известного хлыста Григория Распутина, вреднейшего религиозного веросовратителя и насадителя в России новой хлыстовщины...

О делах его мне, как епископу, срамно говорить. Это опасный и, повторяю, яростный хлыст. Будучи развратным, он свой разврат прикрывает кощунственно религиозностью».

Со слов архиерея получалось, что Святейший Синод и обер-прокурор защищают сектанта Распутина, а не православного епископа. Эти слова моментально разлетелись по страницам множества газет.

13 января в «Русском слове» вышла заметка, где автор (Г-н Блян), ссылаясь на Гермогена, писал, что Распутин «внес в православие “ересь” и “нечисть”», и описывал, как «старец» в банях учит своих обнаженных поклонниц смирению.

14 января 1912 года в газете «Новое время» появилась статья М.О. Меньшикова «Распутица в Церкви», в которой автор утверждал, что истинной причиной увольнения Гермогена стало его выступление против рукоположения Распутина во священники.

Меньшиков заступался за епископа: «Да, - он очень неудобен, как простой епископ, как член Синода, но может быть потому именно и неудобен, что в нем говорит настоящий хозяин церкви…»

Думский запрос и бессилие министра Макарова

Власти попытались обуздать набиравшую обороты газетную кампанию, которая наносила колоссальный репутационный ущерб императорской семье. Премьер-министр В.Н. Коковцов вспоминал, что в середине января 1912 года Николай II потребовал от министра внутренних дел А.А. Макарова принять «решительные меры к обузданию печати».

16 января в Москве участковые приставы по распоряжению градоначальника обратились в редакции с предостережением в связи с публикациями об «известном старце».

Михаил Новосёлов попытался издать брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство» на основе тобольского синодального дела, но тираж был конфискован полицией.

На это давление на прессу мгновенно отреагировала Государственная дума. Лидер партии октябристов А.И. Гучков, готовясь к грядущим выборам, решил использовать «распутинский фактор» как мощное оружие против правительства и верховной власти.

Вечером 25 января 1912 года октябристы внесли в Думу спешный запрос Министерству внутренних дел по поводу конфискации Главным Управлением по делам печати №19 газеты «Голос Москвы».

В этом номере было опубликовано резкое открытое письмо того самого Михаила Новосёлова «Голос православного мирянина», в котором он называл Распутина «хитрым заговорщиком» и «гнусным растлителем» и упрекал Святейший Синод в бездействии: «Доколе, в самом деле, Святейший Синод, пред лицом которого уже несколько лет разыгрывается этим проходимцем преступная трагикомедия, будет безмолвствовать и бездействовать».

Инициаторы запроса акцентировали внимание не столько на фигуре «старца», сколько на незаконном, по их мнению, способе воздействия на прессу. Депутаты возмущались, что высшая администрация требовала от редакторов газет «ничего не печатать об известном Григории Распутине».

Гучков произнес пламенную речь, убеждая Думу, что газеты лишь выполняли свой патриотический долг: «Почему безмолвствует голос иерархов, почему бездействует государственная власть? И тогда патриотический долг, долг службы независимой прессы и долг нашей совести... дать исход тому общественному негодованию, которое накапливается в стране».

Запрос был принят почти единогласно (за исключением барона Черкасова). Это была не просто либеральная фронда, но нечто вроде акции гражданского неповиновения.

В.Ф. Джунковский отмечал: «это был очень неосторожный шаг Государственной Думы; первый раз законодательная палата затронула в своем запросе интимную сторону жизни царской семьи и этим невольно заронила в сердцах некоторых кругов России тень недоверия, неуважения к монарху».

Положение министра внутренних дел А.А. Макарова оказалось крайне тяжелым. 29 января, после торжественного обеда в Зимнем дворце, Николай II долго разговаривал с ним, выражая крайнее недовольство публикациями. Премьер Коковцов передавал слова царя: «Я просто не понимаю, неужели нет никакой возможности исполнить мою волю».

Император требовал прекратить обидные для императрицы пересуды, но Макаров ничего поделать не мог — легальных механизмов заткнуть рот Думе и прессе у него не было.

На следующий день, 30 января, Макаров, Коковцов и обер-прокурор Саблер сошлись на том, что единственным выходом будет удаление самого Распутина из столицы. Коковцов попытался через министра императорского двора барона Фредерикса деликатно донести эту мысль до царя.

Но Николай II, раздраженный вмешательством Думы (он винил во всем Гучкова) и «непростительной слабостью» Макарова, категорически отказался принуждать Распутина к выезду.

Тем не менее, давление возымело эффект: в середине февраля Коковцов лично встретился с Распутиным, и в двадцатых числах февраля «старец» добровольно отбыл на родину в Сибирь «для приведения своих дел в порядок». Императорская семья, не найдя способа остановить обсуждение своей личной жизни, 16 марта покинула столицу, уехав в Крым.

Распутин как политическое оружие оппозиции

Отъезд Распутина не остановил политическую бурю. В феврале 1912 года ажиотаж вокруг «сибирского старца» приобрел еще более значительные масштабы.

Председатель Думы М.В. Родзянко 26 февраля попытался доказать царю пагубность присутствия Распутина, но в итоге лишь усилил сплетни, «рассказывая направо и налево о возложенном на него поручении».

Газета Гучкова «Голос Москвы» продолжала публиковать скандальные материалы, включая статью «Исповедь одной жертвы» об изнасиловании неназванной особы, что привело к новому аресту тиража 15 февраля. По городу поползли слухи о скорой отставке министра Макарова.

В марте 1912 года распутинская тема вновь зазвучала в Государственной думе, на этот раз во время обсуждения сметы Святейшего Синода.

Лидер фракции кадетов П.Н. Милюков зачитал с трибуны отрывок из брошюры и письмо опального Илиодора, в котором утверждалось, что обер-прокурор Саблер и его товарищ Даманский — ставленники Распутина. Милюков использовал фигуру «старца» для демонстрации разложения системы государственного управления.

Правые депутаты были расколоты. Духовенство (епископ Митрофан, протоиерей Станиславский) пыталось защитить Синод, требуя фактов и осуждая Гермогена за сведение «частных счетов».

Другие правые (В.М. Пуришкевич) заявляли, что дело Распутина — это «кошмар, который сейчас висит над всей великой Российской империей».

Октябрист Гучков и вовсе заявил о «загадочной трагикомической фигуре», захватившей влияние: «Вдумайтесь только, кто же хозяйничает в верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собой и смену направлений, и смену лиц... Разве за его спиной не стоит целая банда, пестрая и неожиданная компания, взявшая на откуп его личность и его чары?.. Это целое коммерческое предприятие, умело и тонко ведущее свою игру».

Всю ответственность он возлагал на Саблера.

Либеральная оппозиция (и октябристы, и кадеты) сделала критику Распутина удобным инструментом борьбы с верховной властью. Имя Григория Ефимовича стало нарицательным, его образ хлыста и развратника окончательно закрепился в общественном сознании.

Кампания по дискредитации Распутина, инициированная изначально искренне верующими монархистами, радевшими о чистоте Церкви, превратилась в мощнейший политический таран, который нанес колоссальный урон репутации Николая II и Святейшего Синода. Над Церковью навис призрак Распутина, который якобы ей управлял.

Министр внутренних дел Макаров, так и не сумевший остановить эту информационную лавину, потерял доверие императора и в конце 1912 года был отправлен в отставку. Но джинн уже был выпущен из бутылки. Тень Распутина прочно легла на Российскую империю.

III, Нож в Покровском: пресса и покушение на жизнь «старца» (1914)

К 1914 году фигура Григория Распутина прочно утвердилась в статусе одного из главных дестабилизирующих факторов Российской империи. Репутация царской семьи была серьезно подорвана скандалами, слухами и газетными кампаниями. Как отмечали современники (в том числе председатель Госдумы М.В. Родзянко и В.Н. Коковцов), вопрос о Распутине превратился в центральный вопрос политической жизни страны.

И когда летом 1914 года на жизнь «старца» было совершено реальное покушение, реакция прессы стала наглядным отражением того, насколько глубоко фигура сибирского крестьянина расколола российское общество.

Кровавая драма в селе Покровское

29 июня 1914 года в селе Покровском Тобольской губернии произошло событие, вызвавшее всероссийский резонанс.

К Григорию Распутину, вышедшему из своего дома, подошла женщина и нанесла ему удар кинжалом в живот.

Нападавшей оказалась мещанка из Сызрани Хиония Гусева, последовательница лишенного сана иеромонаха Илиодора (бывшего покровителя, а затем злейшего врага Распутина).

Рана оказалась крайне тяжелой. Распутина внесли в дом, и в течение нескольких дней его жизнь висела на волоске.

Вечером 29 июня в село прибыл местный врач, а в ночь на 30 июня из Тюмени добрался хирург А.С. Владимиров. Оперировать пришлось в тяжелейших условиях: в доме не оказалось даже ламп, и операцию, спасшую жизнь «старцу», хирург производил при свете двух стеариновых свечей.

Поскольку Покровское находилось далеко от столиц, информация доходила с задержками и искажениями.

К тому же практически сразу (с 1 июля) произошел сбой в работе телеграфа: связь Сибири с Петербургом и Москвой нарушилась, телеграммы задерживались на двое суток. В этот момент информационного вакуума российская пресса проявила себя во всей красе, наглядно продемонстрировав приоритет политической направленности над журналистской объективностью.

Информационная монополия и фабрикация новостей

Единственным столичным журналистом, находившимся в Покровском непосредственно в дни покушения, оказался В.Б. Дувидзон — корреспондент петербургской леволиберальной желтой газеты «Петербургский курьер».

Это дало изданию колоссальное преимущество. 30 июня газета опубликовала первые подробности: о нападавшей безносой женщине, о ранении в живот, о том, что Распутин находится в агонии и причащен священником.

Однако, когда телеграфная связь прервалась (или была искусственно заблокирована властями), а самого Дувидзона по приказу исправника выселили из Покровского и запретили подходить к дому раненого, «Петербургский курьер» начал откровенно фабриковать новости.

Не желая терять статус главного ньюсмейкера, газета 1 и 2 июля печатала «срочные телеграммы» из Сибири, которые полностью противоречили реальности.

Издание, нагнетая обстановку, сообщало заглавными буквами: «Распутин в бреду», «Наступила агония», «Больной в беспамятстве, никого не узнает».

Выдумывались подробности о том, как Распутина якобы уже перевезли в Тюмень (хотя он еще находился в Покровском), как ему делают рентген, как Гусева пыталась покончить с собой.

Апофеозом лжи стали сфабрикованные «интервью» Дувидзона с раненым Распутиным и арестованной Гусевой, взять которые физически было невозможно, так как женщина находилась под строгим арестом, а журналист был изолирован.

Пытаясь защититься от обвинений коллег в фальсификации, «Петербургский курьер» даже опубликовал фотографию телеграммы, которая при ближайшем рассмотрении оказалась грубым коллажем.

«Желтая» и «серьезная» пресса: жажда сенсации и смерти

Поведение других изданий, ориентированных на образованную и политизированную публику (как либеральных, так и некоторых правых), также продемонстрировало удивительное пренебрежение фактами.

И «желтые» («Биржевые ведомости», «Вечерние известия»), и респектабельные газеты («Русское слово», «Голос Москвы», кадетская «Речь») активно перепечатывали домыслы «Петербургского курьера», зачастую не ссылаясь на источник и добавляя собственные леденящие кровь подробности.

Газеты смаковали детали нападения, превращая его в детективный триллер. «Биржевые ведомости» писали, что Гусева ударила «старца» дважды с истерическим криком.

Октябристский «Голос Москвы» выдал за достоверное «известие» нелепый слух о том, что кинжал Гусевой был отравлен. «Вечерние известия» выдумали мотив: нападавшая якобы была больна сифилисом, имела интимную связь с Распутиным и решила отомстить.

Особо ярко проявилось желание солидной, либеральной прессы (оппозиционной режиму Николая II) поскорее «похоронить» царского фаворита. Газеты буквально соревновались в пессимистичных прогнозах.

1 июля крупнейшая в стране газета «Русское слово» опубликовала заглавными буквами: «Григорий Распутин скончался сегодня в 5 час. 45 мин. дня от заражения крови».

2 июля кадетская «Речь» также сообщила, что после операции «в 6 час. веч. Распутин скончался».

«Голос Москвы» настаивал: «Надежды на спасение почти нет». Даже когда 2-3 июля из Сибири стали поступать достоверные сведения об успешной операции и улучшении состояния Распутина, многие из этих газет продолжали упорно публиковать тревожные слухи о воспалении брюшины и слабеющем сердце, так и не извинившись перед читателями за ложные сообщения о смерти.

Профессионализм «низов» и классовый подход

На фоне этой информационной вакханалии, охватившей «верхи» российского общества, совершенно иначе повела себя пресса, ориентированная на более простые слои населения.

Дешевая желтая пресса («Газета-Копейка», «Петербургский листок»), не обремененная политической борьбой с самодержавием, освещала события гораздо более корректно.

Эти газеты публиковали краткие новостные сообщения, предупреждали читателей о том, что ходят непроверенные слухи, и, в отличие от либералов, объективно фиксировали факты улучшения здоровья Распутина.

Меньшевистская газета «День» также проявила профессиональную сдержанность.

Опубликовав слух о кончине, газета не стала делать из этого сенсацию.

Для социалистов личность Распутина была интересна не сама по себе, а как повод для критики всего социально-политического строя.

Распутин на страницах «Дня» представал фигурой противоречивой: с одной стороны, он хитрый сластолюбец, стремящийся к власти, а с другой — проницательный выходец из народа, противопоставляемый гнилой аристократии (в частности, отмечалось, что «старец» активно выступал против вступления России в войну).

IV. В тени «старца»: митрополит Питирим и триумф исторических иллюзий

Накануне революционных катаклизмов в Российской империи сложилась парадоксальная ситуация: оценка любого государственного или церковного деятеля стала зависеть не от его личных или профессиональных качеств, а исключительно от того, как он относился к Распутину.

Для либеральной (и не только) общественности любой человек из окружения сибирского странника мгновенно превращался в «полномочного представителя “темных сил”».

Самой яркой, трагической и показательной фигурой в этом контексте стал последний епархиальный архиерей Петрограда эпохи императора Николая II — митрополит Питирим (Окнов).

Его стремительный взлет на высшую церковную кафедру империи и последующее сокрушительное падение представляют собой идеальную иллюстрацию того, как работала политическая мифология начала XX века, и как близость к Распутину становилась «черной меткой», навсегда перечеркивающей реальные заслуги человека.

Человек Синодальной Церкви: между опалой и карьерой

Долгие годы исследователи писали о митрополите Питириме преимущественно критически, связывая его имя исключительно с сибирским странником и называя одним из наиболее активных деятелей «распутинской камарильи». После Февральского переворота 1917 года судьба архиереев, известных своим добрым отношением к «старцу», оказалась незавидна.

Как отмечают некоторые современные публицисты, пытающиеся пересмотреть историю: «Особенно ненавистен ниспровергателям Трона был митрополит Петроградский и Ладожский Питирим (Окнов). Поэтому и постигла его клевета».

Утверждается даже, что владыка, арестованный вместе с царскими министрами и

уволенный из Синода, оказался человеком, сохранившим «незапятнанной свою пастырскую совесть».

Но чтобы понять, где здесь историческая правда, а где очередной миф, необходимо обратиться к фактам его биографии вне распутинского контекста.

По своему происхождению и пути митрополит Питирим может быть назван типичным архиереем Синодальной Церкви. Он родился в 1858 году в семье соборного протоиерея Лифляндской губернии.

Первоначально он закончил Рижскую классическую гимназию, но достаточно рано выбрал иноческую стезю церковного служения. В 1883 году со степенью кандидата богословия будущий архипастырь завершает обучение в Киевской духовной академии, принимает монашеский постриг и начинает долгий путь «ученого монаха» — преподавателя духовно-учебных заведений.

В течение десяти лет он весьма успешно занимается педагогической деятельностью, а с 1891 по 1894 год является ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Летом 1894 года происходит его хиротония во епископа в столице империи.

За последующие двадцать лет он несколько раз переводится с одной кафедры на другую (что было весьма распространенной практикой в Синодальный период) и даже однажды вызывается к присутствию в Святейший Синод.

Однако в 1911 году происходит сбой: владыка вызывает острое неудовольствие всесильного синодального обер-прокурора В.К. Саблера и перемещается с престижной Курской епархии в считавшуюся тогда гораздо менее «статусной» епархию Владикавказскую. Причиной этой опалы обыкновенно называют неудовлетворительную организацию владыкой канонизационных торжеств святителя Иоасафа Белгородского.

Не терпевший высокопреосвященного Питирима протопресвитер русской армии и флота Георгий Шавельский впоследствии заявлял, что архиерей, оказавшись в 1911 году в опале и утратив расположение обер-прокурора, начал судорожно искать нового покровителя и закономерно нашел его — в лице сибирского странника Григория Распутина. Шавельский утверждал (со слов других иерархов), что Питирим откровенно заявлял, что на провинциальной кафедре он временно, а настоящее его место — в Петрограде.

Эта схема «циничного карьериста, продавшегося Распутину» получила широкое распространение в историографии. Однако она не учитывает множества других факторов, способствовавших стремительному восхождению опального владыки по ступеням иерархической лестницы.

Светские покровители и кавказский триумф

Далеко не все современники связывали карьерный рост Питирима исключительно с вмешательством «старца». Сохранились воспоминания о встрече преосвященного Питирима с авторитетнейшим митрополитом Санкт-Петербургским Антонием (Вадковским), состоявшейся летом 1912 года на Северном Кавказе, где столичный архиерей лечился минеральными водами.

Очевидец тех событий вспоминал: «увидев владыку Питирима и побеседовав с ним, первосвятитель пленился им и представил его также лечившейся на Кавказе великой княгине Елизавете Федоровне, своей почитательнице.

На последнюю преосв[ященный] Питирим произвел приятное впечатление, и началось стремительное восхождение опального владыки по ступеням иерархической лестницы».

Более того, архивные документы неопровержимо доказывают, что владыке активно симпатизировали и оказывали поддержку влиятельные светские государственные деятели, которых никто и никогда не обвинял в «почитании» Распутина.

Одним из таких могущественных покровителей был граф И.И. Воронцов-Дашков — некогда ближайший сановник императора Александра III, а в интересующее нас время наместник императора Николая II на Кавказе.

Кандидатура Питирима рассматривалась графом еще в сентябре 1913 года в связи с кончиной Экзарха Грузии.

В своих отчетах императору наместник давал жесткие характеристики многим видным архиереям (называя одних «политически неудобной фигурой», а других «бесхарактерным человеком»), но о Питириме отзывался в превосходных тонах.

В мае 1914 года И.И. Воронцов-Дашков предложил государю кандидатуру Питирима на должность Экзарха Грузии, аргументируя это тем, что по своей деятельности во Владикавказе архиерей «заслужил общее уважение и симпатию как русского населения, так и осетин».

И хотя обер-прокурор Синода В.К. Саблер пытался провести свою креатуру и представил царю целый список кандидатов, Николай II вычеркнул всех и твердой рукой написал: «Питирим».

Вскоре после этого архиепископ Питирим стал Экзархом Кавказа. Не желая являться в новый для него край «безоружным», он даже стал брать уроки грузинского языка, взяв с собой в Тифлис учебник грамматики.

На новом месте служения владыка действительно постарался показать себя с самой лучшей стороны, умело находя общий язык как с грузинским духовенством, так и со светскими властями.

Император Николай II впервые лично встретился с ним во время своего посещения Кавказа 26 ноября 1914 года. Царь выслушал краткое молебствие и приложился к святыням Сионского собора Тифлиса.

Через несколько дней в дневнике самодержца появилась теплая запись: «Был у обедни в креп[остном] соборе [Карса]; служил добрый Экзарх».

Сделка с «Другом»: как Питирим стал «своим»

Однако ситуация кардинально изменилась осенью 1915 года. В политической атмосфере, где все решалось кулуарными связями, архиерей, желавший достичь вершины — столичной кафедры — не мог игнорировать фигуру Распутина.

Именно в начале сентября 1915 года в переписке императрицы Александры Федоровны с венценосным супругом имя Питирима начинает звучать в совершенно ином контексте.

Защищая епископа Варнаву (Накропина) — известного друга «старца» — от нападок Синода, государыня предложила убрать строптивых архиереев и заменить их лояльными людьми.

«Пусть Питирим займет там место, — категорично писала императрица, — так как наш Друг боится, что Н[иколай Николаевич] будет его преследовать, если узнает, что П[итирим] почитает нашего Друга».

Эта фраза — «почитает нашего Друга» — стала пропуском в высший эшелон власти. Владыка Питирим был официально назван почитателем Григория Распутина, то есть «своим» человеком, которому императорская семья может всецело доверять. Как и когда амбициозный иерарх сумел наладить столь прочные контакты со скандальным странником?

По свидетельству директора канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода В.И. Яцкевича, «знакомство Питирима с Распутиным началось во время его состояния на Самарской кафедре (около 4–5 лет тому назад). В центральных учреждениях Священного Синода определенно говорят, что это знакомство состоялось в квартире бывшего обер-секретаря Св[ятейшего] Синода Петра Васильевича Мудролюбова».

Министр земледелия А.Н. Наумов, знавший владыку еще по Самаре (где Наумов был губернским предводителем дворянства), вспоминал шокировавший его эпизод.

Летом 1914 года, когда на Распутина в Покровском было совершено покушение Хионией Гусевой и тот лежал тяжело раненый, архиерей послал «старцу» телеграмму, в которой выразил самые сердечные соболезнования и сообщил, что молит Бога о его выздоровлении.

«Тогда для меня стало совершенно ясно, — говорил возмущенный министр Наумов, — что это за личность, я счел долгом на собрании предводителей и депутатов сообщить об этом, и мы решили бойкотировать Питирима.

Будучи министром, я продолжал по отношению к нему вести себя демонстративно и, бывая в соборе, под благословение не подходил».

Как бы то ни было, владыка Питирим сделал свой выбор.

Он был зачислен общественным мнением в когорту тех, кто тесно связан с сибирским странником — со всеми вытекающими отсюда фатальными последствиями.

С этого момента политическое «лицо» владыки, его репутация в обществе определялись уже не его личными качествами архипастыря, не его талантами церковного администратора или образованностью «ученого монаха», а исключительно связью с «Другом царей». Эта связь стала для митрополита роковой.

Борьба за Петроградскую кафедру

Осенью 1915 года скончался престарелый митрополит Киевский Флавиан. Образовалась вакансия, позволившая осуществить грандиозную кадровую перестановку.

Первоначально целью императрицы было добиться от императора содействия в переводе владыки Питирима с Кавказа прямо в столицу.

«Теперь старик Флавиан умер, — писала Александра Федоровна мужу, — наш должен уйти туда как на высшее место, а Питирим сюда, — это настоящий молитвенник».

Спустя несколько дней императрица вновь настойчиво вернулась к вопросу о назначении Экзарха Грузии Петроградским митрополитом (вместо неудобного митрополита Владимира (Богоявленского), которого планировалось «почетно» сослать в Киев).

Она указывала на важнейшие, по ее глубокому убеждению, аргументы: владыку искренне любили на Кавказе, он необыкновенно популярен среди верующих. А главное, подчеркивала Александра Федоровна: владыка — «человек достойный и великий молитвенник, как говорит наш Друг».

Государь должен был исполнить пожелание Распутина, высказанное через супругу. Назначению отчаянно пытался противиться синодальный обер-прокурор А.Н. Волжин.

Зная секретные, весьма скандальные сведения о секретаре владыки Питирима — И.З. Осипенко (человеке сомнительной репутации), обер-прокурор решился на крайний шаг.

Когда Николай II собственноручно вписал имя владыки Питирима в список кандидатов к присутствию в Святейшем Синоде, Волжин прямо доложил царю компрометирующие сведения о владыке и его окружении.

Результат оказался обескураживающим: «государь ему изволил ответить, что он об этом в первый раз слышит, список оставил у себя и вернул через некоторое время с пометкою о вызове преосвященного Питирима».

Высшие чиновники МВД (министр А.Н. Хвостов и С.П. Белецкий) также плели интриги, стараясь не допустить назначения «распутинца» в столицу, надеясь отправить его хотя бы в Киев.

«Но и в данном случае мы в своих ожиданиях обманулись, — вспоминал потом Белецкий, — и Волжин получил указание о назначении на Киевскую кафедру не епископа Питирима, а митрополита Владимира».

Сам Распутин не скрывал своего триумфа. Белецкий свидетельствовал: «Распутин не скрыл от нас, что вопрос об этом, вследствие его указания, был решен задолго до официального его разрешения, но что ему не удалось добиться одного — назначения митрополита Питирима первоприсутствующим, на что государь не согласился, несмотря на все его просьбы».

Первенствующим членом Синода остался изгнанный в Киев митрополит Владимир.

23 ноября 1915 года Питирим официально стал митрополитом Петроградским и Ладожским. Ко времени назначения он уже был щедро награжден бриллиантовым крестом для ношения на клобуке и орденом святого Александра Невского.

Триумф и крах: митрополит «темных сил»

Буквально с первых дней своего нового служения в столице митрополит Питирим чувствовал мощную поддержку императрицы и подчеркнутое внимание императора. С такой «крышей» он мог не бояться обер-прокурора и игнорировать ропот недовольных синодальных членов.

7 декабря 1915 года владыка был торжественно принят императорской четой, а в течение 1916 года Николай II несколько раз посещал его богослужения.

Хотя сам Питирим, будучи человеком умным и осторожным, старался не афишировать свои связи с фаворитом, появление его в Петрограде вызвало искреннее удовлетворение Александры Федоровны.

Она была безмерно рада, что во главе столичной епархии встал верный сторонник ее «Друга».

В письме супругу от 16 декабря 1915 года императрица с умилением описывала сцену в покоях архиерея: «Аня была вчера у митрополита, — сообщала государыня, — они очень хорошо поговорили; затем он угостил их завтраком. Гр[игорий] был на почетном месте. Он относится к Гр[игорию] с замечательным уважением и был под глубоким впечатлением от всех Его слов».

Об искренности этого впечатления судить трудно, но для царской семьи владыка окончательно закрепил за собой статус «своего» человека.

В роковой для России 1916 год митрополит Питирим вошел не просто как высший церковный иерарх столицы.

Он оказался единственным за всю синодальную историю архиереем, который стал активно участвовать не только в церковной, но и в политической жизни империи, влияя на назначения министров и дела государственного управления.

В его покоях в Александро-Невской лавре решались судьбы министерских портфелей, туда на поклон шли высокопоставленные сановники, искавшие протекции Распутина.

Известный православный публицист и идеолог монархизма Л.А. Тихомиров в январе 1916 года с горечью констатировал в своем дневнике, что «митрополит Питирим играет величайшую, неслыханную в его сане роль».

Наблюдая, как архиерей принимает министров и сам наносит им визиты, Тихомиров дал ему убийственную характеристику: «не то граф Сен-Жермен, не то маркиз Карабас. Это необычайно оживленная деятельность Петроградского митрополита... общеизвестными слухами объясняется его интимными отношениями к Григорию Распутину».

Сравнение православного митрополита с итальянским алхимиком и авантюристом Калиостро (Сен-Жерменом), сделавшим обман своей профессией, или со сказочным персонажем Маркизом Карабасом, разбогатевшим благодаря чужой ловкости (и чье имя стало символом беспринципных мошенников) — было уничтожающим.

В глазах образованного общества Петроградский митрополит не укреплял авторитет Церкви, а дискредитировал его до самого основания.

Имя Питирима стало синонимом разложения режима.

Как признавал князь Н.Д. Жевахов (сам бывший товарищем обер-прокурора и почитателем монархии): «в предреволюционное время в России, действительно, не было имени более одиозного, чем имя митрополита Питирима; не было человека, которого бы преследовали и гнали с большей жестокостью и злобой, как личные, так и политические враги; не было более тяжких обвинений, чем те, какие предъявлялись смиренному и робкому владыке».

V. Невидимая петля полицейского сыска

Несмотря на то что лидеры правых салонов хотели использовать влияние Распутина на царя, сам «старец» относился к ним с крайним недоверием и не желал становиться пешкой в их политических играх. Как только салоны понимали, что не могут его контролировать, отношения резко портились.

Например, салон престарелого генерала Е.В. Богдановича, супруга которого педантично фиксировала в дневнике все слухи о страннике, в итоге повел против него непримиримую борьбу.

Генерал Богданович даже высказывал пожелание ялтинскому градоначальнику И.А. Думбадзе, чтобы тот «утопил грязного бродягу в волнах Черного моря», когда Распутин находился в Крыму. Раздраженный этими интригами Николай II через дворцового коменданта В.А. Дедюлина жестко запретил Богдановичу присылать письма с непрошеными советами.

Подобная эволюция произошла и в отношениях Распутина с салоном князя Михаила Михайловича Андроникова, проживавшего в знаменитом «Толстовском доме».

Министр внутренних дел А.Н. Хвостов и его товарищ (заместитель) С.П. Белецкий изначально планировали сделать князя Андроникова «единственным посредником для сношений» с Распутиным.

Однако затея провалилась: Распутин сорвал их планы, периодически заявляясь лично в министерство, что совершенно не устраивало чиновников, пытавшихся скрыть свою связь со «старцем».

К 1916 году отношения Андроникова и Распутина переросли в открытое противостояние, так как Распутин категорически отказался участвовать в «коммерческих предприятиях» (финансовых аферах) князя и его интригах против военного министра В.А. Сухомлинова.

Как подчеркивают современные исследователи, ни одного реального факта осуществления лидерами правых салонов влияния на царскую политику через Распутина в источниках не зафиксировано.

Однако либеральная пресса предреволюционного времени постоянно тиражировала статьи о том, что Распутин дает императору указания с подачи салонных лидеров.

Тем самым пресса не только готовила психологическую почву для убийства «старца», но и дискредитировала в глазах общественности саму монархическую идею.

Под колпаком Охранного отделения

По мере того как влияние Распутина росло, а скандалы множились, государственный аппарат безопасности — Департамент полиции (Охранное отделение) — пошел на беспрецедентный шаг: установил за ближайшим доверенным лицом Императора тотальное наружное наблюдение.

Квартира Распутина на Гороховой улице, 64, была взята в плотное кольцо филеров (агентов наружного наблюдения). Эта слежка породила уникальный исторический документ, известный как «Дневник Распутина» (на самом деле — дневники наружного наблюдения Охранного отделения за 1915–1916 годы).

Агенты, сменяя друг друга, круглосуточно фиксировали каждый шаг «старца»: кто пришел, во сколько ушел, номера экипажей, состояние Распутина (трезв или пьян).

Квартира на Гороховой напоминала вокзал. С раннего утра на лестнице выстраивалась очередь просителей: великосветские дамы в густых вуалях, крестьяне, чиновники, авантюристы и иерархи Церкви.

Они приходили просить денег, помощи в судебных тяжбах, отсрочек от воинской повинности. Распутин, будучи малограмотным, писал им на клочках бумаги свои знаменитые записки: «Милой, сделай. Григорий». Поразительно, но эти каракули, принесенные в министерства, часто имели большую силу, чем официальные резолюции.

Слежка велась не только в Петрограде. Когда Распутин выезжал на родину в село Покровское или в поездки по монастырям, за ним следовали филеры. У этого надзора было две цели: с одной стороны, охрана жизни царского фаворита (на которого постоянно готовились покушения), с другой — сбор компромата.

Высшие чины МВД (такие как Макаров, Хвостов, Белецкий, Джунковский) надеялись использовать собранные факты разгульной жизни «старца», чтобы открыть глаза Николаю II.

Журналы филеров бесстрастно фиксировали двойственную жизнь Григория Ефимовича. Агенты записывали, как он мог вернуться домой в 3 часа ночи в состоянии сильного алкогольного опьянения, в сопровождении цыган или сомнительных дам, а уже утром глубоко и искренне молиться и принимать высокопоставленных государственных мужей.

Распутин прекрасно знал о слежке. В минуты гнева или пьяного куража он кричал на своих невидимых теней-шпиков, то проклиная их, то пытаясь всучить им деньги.

Опасная правда и бессилие власти

Сбор компромата оказался для чиновников самоубийственным занятием. Когда товарищ министра внутренних дел, командир Отдельного корпуса жандармов генерал В.Ф. Джунковский отважился положить на стол императору подробнейший рапорт о безобразном скандале, устроенном Распутиным в московском ресторане «Яр» (где тот якобы обнажался и хвастался властью над «царицей»), реакция царя была ледяной.

Вскоре Джунковский был немедленно уволен со всех постов. Николай II и Александра Федоровна твердо стояли на позиции: все донесения полиции — это ложь и клевета врагов, желающих очернить их «Друга».

После отставки Джунковского руководство МВД (в частности, С.П. Белецкий) поняло, что бороться с Распутиным напрямую невозможно.

Они попытались «возглавить» процесс, приставив к Распутину «своих» людей — самого Белецкого, жандармского офицера Комиссарова и осведомительницу госпожу Червинскую. Цель была — фильтровать контакты Распутина и направлять его влияние в нужное для МВД русло.

Но крестьянская хитрость Распутина сводила на нет и эти изощренные полицейские схемы.

Таким образом, Охранное отделение оказалось в роли пассивного и бессильного летописца надвигающейся катастрофы.

Бюрократическая машина скрупулезно документировала, как рушится сакральный авторитет власти, как в приемной мужика-странника толпятся государственные министры, и как ненависть к «темным силам» объединяет все слои российского общества — от великих князей до революционного подполья.

Эти бесстрастные полицейские протоколы, лишенные публицистического пафоса, камня на камне не оставляют от современных попыток идеализировать Распутина и представить его исключительно безгрешным святым, павшим жертвой «ритуальной клеветы».

Документы наружного наблюдения фиксируют живого, противоречивого, сложного человека, наделенного несомненной харизмой, но глубоко увязшего в пороках и коррупционных схемах столицы.

Трагедия Распутина заключалась в том, что он стал идеальным симптомом разложения верхов и катализатором ненависти, которая очень скоро выльется в реальную кровь на набережной Мойки в декабре 1916 года.

VI. Крах империи: Думская буря, заговор и убийство (1916 год)

1916 год стал роковым как для самого Григория Распутина, так и для всей Российской империи. К этому времени фигура «сибирского старца» окончательно превратилась в средоточие всей политической ненависти в стране.

Идущая мировая война неумолимо истощала ресурсы государства, и в глазах самых разных политических сил — от левых радикалов до крайних правых монархистов и высшей аристократии — Распутин стал главным и неоспоримым символом разложения верховной власти. Имя «старца» уже не просто фигурировало в салонных сплетнях — оно стало грозным фактором, парализующим нормальную работу государственного механизма.

Осенью 1916 года атмосфера в столице стала невыносимой. Общество, измученное войной, неудачами на фронте и «министерской чехардой» (бесконечной сменой министров), требовало перемен.

Государственная дума превратилась в открытый трибунал над правительством.

Сначала лидер кадетов П.Н. Милюков произнес свою историческую речь с рефреном «Глупость или измена?», прямо обвинив окружение царицы и самого фаворита в предательстве национальных интересов.

Затем, 29 ноября 1916 года, 35 депутатов инициировали официальный запрос министру внутренних дел. Депутат В.Н. Львов с думской трибуны обрушился на государственную политику в отношении Церкви.

Он заявил, что православное ведомство находится в трагическом положении, так как управляется «темными силами». Львов призывал членов Святейшего Синода публично заявить о необходимости освобождения Церкви от гибельного влияния Распутина.

Но самый сокрушительный, эмоциональный удар нанес Владимир Митрофанович Пуришкевич — убежденный монархист, один из лидеров крайне правых, человек, которого невозможно было заподозрить в симпатиях к революции. 19 ноября он поднялся на трибуну с речью, которая потрясла всю империю.

«Надо, чтобы впредь недостаточно было рекомендации Распутина для назначения гнуснейших лиц на самые высокие посты, — гремел Пуришкевич. — Распутин в настоящее время опаснее, чем некогда был Лжедмитрий… Господа министры! Если вы истинные патриоты, ступайте туда, в царскую Ставку, бросьтесь к ногам царя и просите избавить Россию от Распутина и распутинцев, больших и малых».

Пуришкевич умолял открыть Государю правду о «темных силах, коими кишит русский тыл».

Его речь вызвала шок и слезы даже в императорской фамилии. Протопресвитер Шавельский вспоминал, что один из великих князей телеграфировал своему брату: «Читал речь Пуришкевича. Плакал. Стыдно!».

Именно тогда, после этих думских речей, стало окончательно ясно: слова исчерпаны. Если царь не желает убрать Распутина добровольно, значит, его нужно устранить физически.

Заговор в высших сферах

Заговор против «Друга Царей» созрел не в подвалах революционеров, а в самых блестящих великосветских дворцах. В него вошли представители элиты, искренне верившие, что убийство мужика спасет монархию от неминуемого краха.

Главными исполнителями стали: молодой, сказочно богатый князь Феликс Юсупов (женат на племяннице царя), великий князь Дмитрий Павлович (двоюродный брат Николая II), депутат В.М. Пуришкевич, поручик Сухотин и военный врач Лазоверт.

Догадывался ли сам Распутин о своей скорой гибели? Мемуаристы оставили противоречивые свидетельства.

Анна Вырубова позже утверждала, что предчувствие смерти не покидало «старца».

По ее словам, на последней встрече с царем Распутин повел себя необычно: «Когда Их Величества встали, чтобы проститься с ним, Государь сказал, как всегда: "Григорий, перекрести нас всех". "Сегодня ты благослови меня", – ответил Григорий Ефимович, что Государь и сделал. Со своей смертью Распутин ставил в связь большие бедствия для Их Величеств».

Однако письма самой императрицы Александры Федоровны, написанные в те роковые дни, опровергают эту романтическую легенду.

За три дня до убийства она сообщала Николаю в Ставку: «вчера мы обедали с нашим Другом у Ани. Все было так мило... Он умоляет тебя быть твердым и властным и не уступать во всем Трепову... слушайся меня, т. е. нашего Друга, и верь нам во всем».

А накануне убийства, 15 декабря, она писала: «Он уже давным-давно не выходит из дому, ходит только сюда. Но вчера Он гулял с Муней к Казанскому Собору и Исаакиевскому – ни одного неприятного взгляда, все спокойны».

Ничто в его поведении не выдавало паники или обреченности.

Кровавая ночь во дворце на Мойке

В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года Феликс Юсупов заманил Распутина в подвал своего дворца на Мойке. Предлогом стало обещание познакомить его со своей красавицей-женой Ириной (которой в тот момент вообще не было в Петрограде).

Распутин, патологически боявшийся покушений и почти никому не доверявший, для молодого князя сделал исключение.

Как недоуменно писал в дневнике великий князь Николай Михайлович: «Чем, например, объяснить неограниченное доверие, которое оказывал Распутин молодому Юсупову... Остается предположить опять что-либо совсем невероятное, а именно – плотскую страсть к Феликсу...».

События той ночи обросли мифами, во многом благодаря беллетризованным мемуарам самих убийц — Юсупова и Пуришкевича, которые пытались выставить себя благородными спасителями отечества.

Согласно их запутанным и порой противоречащим друг другу показаниям, убийство превратилось в кошмарную, кровавую бойню.

Сначала гостю предложили отравленные цианистым калием пирожные и вино. Яд (возможно, нейтрализованный сахаром или вовсе подмененный врачом Лазовертом из-за мук совести) не подействовал.

Тогда Юсупов выстрелил в Распутина из браунинга. «Старец» упал, но когда князь склонился над ним, Распутин внезапно открыл глаза, набросился на своего убийцу, сорвал с него погон и вырвался во двор.

Там в бегущего по снегу крестьянина начал стрелять Пуришкевич. После нескольких выстрелов Распутин рухнул. Убийцы, находясь в состоянии аффекта, принялись жестоко избивать еще живого человека (медицинская экспертиза позже зафиксирует страшные увечья на теле). Затем тело связали, вывезли на автомобиле к Петровскому мосту и сбросили в ледяную полынью Малой Невки.

«Момент истины» и конец монархии

Уже утром 17 декабря во дворце началась паника. Александра Федоровна отправила мужу в Ставку отчаянную телеграмму: «Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез...

Феликс просил Его приехать к нему ночью... Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные.

Полиция слышала выстрелы... Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то. <…> Я не могу и не хочу верить, что Его убили».

Спустя двое суток тело Распутина было извлечено из-подо льда.

Реакция высшего общества на это убийство поражала. Петроград встретил весть о смерти «старца» с почти открытым, злорадным ликованием. Юсупова и Дмитрия Павловича прославляли как национальных героев.

Но самым страшным симптомом разложения системы стало то, что убийство приветствовали даже члены императорской фамилии.

Елизавета Федоровна (родная сестра императрицы, будущая святая и настоятельница Марфо-Мариинской обители) 18 декабря отправила Дмитрию Павловичу телеграмму: «Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного».

Матери Юсупова она написала: «Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына». Женщина, некогда простившая террориста Каляева, убившего ее мужа, теперь благословляла жестоких убийц ненавистного ей Распутина.

Для царской четы это был сокрушительный личный удар.

Однако, как свидетельствовали очевидцы, на людях ни царь, ни царица не проявляли истерики. Дворцовый комендант Воейков вспоминал: «С самого первого доклада – о таинственном исчезновении Распутина до последнего – о возвращении его тела в Чесменскую богадельню – я ни разу не усмотрел у Его величества скорби и скорее вынес впечатление, будто бы Государь испытывает чувство облегчения».

А министр Протопопов на следствии скажет: «Смерть Распутина была принята царем и царицей спокойно: ни слез я не видел, ни получил упрека. Говорилось, что он погиб за семью б. царя, что теперь Бог даст победу и наступит успокоение».

Но успокоения не наступило. Английский резидент Самуэль Хоар в своем донесении в Лондон точно охарактеризовал случившееся: «совершено одно из тех преступлений, которые из-за своего масштаба пятнают благоограниченные законы этики и из-за своих последствий меняют историю поколения».

Александр Блок оказался исторически точен: пуля, направленная в Распутина, попала в самое сердце династии Романовых.

Убийство «Друга Царей» не спасло монархию, а окончательно разрушило последние сакральные барьеры, защищавшие трон.

Как проницательно отметил публицист И.Э. Романов, убийство Распутина стало своего рода «моментом истины» — всему российскому обществу «стало понятно, что МОЖНО». Физическое устранение царского фаворита руками высшей аристократии и членов императорской фамилии легализовало насилие против верховной власти.

Меньше чем через три месяца после гибели Григория Распутина, в феврале 1917 года, Российская империя рухнула. Исторический круг замкнулся. Тот, кого называли «символом разложения верхов», был физически уничтожен, но болезнь, симптомом которой он являлся, убила сам государственный организм.

Миф о Распутине пережил и своих создателей, и саму империю, навсегда оставшись в истории мрачным, кровавым предостережением о том, к чему приводит слепая вера правителей и фатальная оторванность власти от своего народа.

Список источников:

Фирсов С. Л. Григорий Распутин: 100 лет в жерновах «исторического мифа». Штрихи к вопросу о психологии восприятия личности «Друга Царей» // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. — 2017. — Том 18. Вып. 3. — С. 213–226.

Сычев Н. Ф. Министр внутренних дел А. А. Макаров и газетная кампания против Григория Распутина в общественном мнении (январь-март 1912 г.) // Исторический журнал: научные исследования. — 2024. — № 4. — С. 102–112.

Коцюбинский Д. А. Покушение на Г. Е. Распутина 29 июня 1914 г. в откликах российской прессы (июнь-июль 1914 г.) // Манускрипт. — 2019. — Том 12. Вып. 3. — С. 33–42.

Фирсов С. В. Владыка Питирим (Окнов): К истории назначения на Петроградскую митрополичью кафедру // Вестник ПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. — 2010. — Вып. II:2 (35). — С. 22–31.

Каледа Г. К. Формирование образа Распутина в контексте его взаимоотношений с церковными деятелями в 1910–1916 гг. // Клио. — 2024. — № 05(209). — С. 222–230.

Коцюбинский Д. А., Лукоянов И. В. Дневник Распутина. — М., 2022

Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. — М.: Молодая гвардия, 2007.

Smith D. Rasputin: Faith, Power, and the Twilight of the Romanovs. — N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2016