История партии «Народная воля»: от создания до цареубийства и разгрома

I. Рождение террора: от просвещения к цареубийству

История самой грозной революционной организации XIX века — это не просто хроника заговоров и покушений, это масштабная драма целого поколения. Невозможно в полной мере осознать те кризисные, разрушительные процессы, которые охватили «Народную волю» в 1880-х годах, не обратившись к самым истокам.

В фундаменте этого движения лежал мучительный путь от романтического юношеского идеализма до холодного, математического расчета политического убийства.

Пролог: «Хождение в народ» и крушение иллюзий

Все началось на рубеже 1860–1870-х годов, когда в среде интеллигенции стали возникать различные кружки (в частности, «Большое общество пропаганды», известное как кружок «чайковцев»).

Это было время формирования совершенно особенного социума — молодых людей, объединенных глухим неприятием существующего режима и искренней верой в особый, самобытный путь развития России, минующий капитализм.

Они сознательно рвали связи со своим прошлым, с семьями и карьерой: для многих из них революционная борьба становилась единственной профессией, своего рода новой религией.

Кульминацией этого раннего этапа стало знаменитое «хождение в народ» весной и летом 1874 года. Вдохновленная идеями Бакунина и Лаврова, интеллигентная молодежь тысячами отправилась в деревни.

Переодевшись в крестьянское платье, они шли просвещать мужика, надеясь пробудить в нем социалистические инстинкты и поднять на всеобщий бунт. Однако столкновение с реальностью оказалось сокрушительным.

Крестьянин не понимал пришлых агитаторов, их речи казались ему чуждыми и подозрительными. Зачастую мужики сами вязали пропагандистов и сдавали их властям.

Ответом правительства стали беспрецедентные по своим масштабам аресты. Более четырех тысяч человек оказались под следствием.

Первое поколение народников было брошено в тюрьмы, многие годами ожидали суда в одиночных камерах.

Эпохальным событием стал «процесс 193-х» (октябрь 1877 — январь 1878 года). Из почти четырех тысяч арестованных суду предали 193 человека, при этом 97 человек к началу слушаний умерли или сошли с ума в тюрьмах.

На суде 120 подсудимых бойкотировали процесс, отказываясь отвечать на вопросы судей.

Как ни парадоксально, но именно тюрьмы и этот грандиозный процесс стали той кузницей, в которой выковалось ядро будущей «Народной воли».

Одиночное заключение, ссылки и несправедливость приговоров отсеяли случайных попутчиков, но до предела ожесточили и железной дисциплиной сплотили оставшихся. Революционеры окончательно осознали тщетность стихийных действий и неорганизованной, «летучей» пропаганды в деревне.

Вторая «Земля и воля» и выстрел Веры Засулич

Во второй половине 1870-х годов разрозненные революционные силы предприняли попытку объединения.

В 1876 году в Петербурге возникла организация, получившая вскоре историческое название «Земля и воля». Во главе нее стояли М.А. Натансон, А.Д. Михайлов, Г.В. Плеханов, О.В. Аптекман и другие.

Землевольцы решили изменить тактику: вместо краткосрочных визитов в деревню они приступили к созданию постоянных «поселений».

Пропагандисты устраивались в глубинке волостными писарями, учителями, врачами, фельдшерами, кузнецами, надеясь путем повседневного общения завоевать доверие народа.

Однако крестьянство по-прежнему оставалось глухо к призывам к восстанию, а полицейские репрессии достигали своего апогея, выхватывая из рядов подпольщиков лучших людей.

Поворотным моментом, навсегда изменившим общественные настроения и саму логику борьбы, стал выстрел Веры Засулич. 13 июля 1877 года петербургский градоначальник генерал Ф.Ф. Трепов приказал высечь розгами политического заключенного Боголюбова за то, что тот не снял перед ним шапку.

В ответ на это неслыханное оскорбление 24 января 1878 года Вера Засулич пришла на прием к Трепову и тяжело ранила его из револьвера.

31 марта состоялся суд присяжных, который вынес сенсационный оправдательный вердикт. Нелегальная газета «Начало» так описывала этот исторический шок:

«31-го марта петербургский императорский суд судил Веру Засулич за покушение на жизнь Трепова. В суде председательствовал императорский чиновник, императорский прокурор обвинял, императорские присяжные произносили приговор и оправдали подсудимую.

Никто не ожидал такого приговора, а правительство всего менее. Но факт совершился...

Засулич была оправдана. В лице ее был обвинен Трепов… не один Трепов, с ним вместе были пригвождены к позорному столбу и вся администрация, вся система правления, все внутренние порядки императорской России. Правительство совершенно неожиданно получило щелчок — и преизрядный. Правительство было поражено и огорчено страшно.

Оправдательный приговор Засулич обратился в обвинительный приговор, произнесенный над правительством от лица русского общества устами 12 присяжных».

Когда Засулич вышла на улицу, началось настоящее ликование:

«Восторженными криками встретила толпа эту великодушную, отважную девушку, наказавшую злодея и, как струей холодной воды, отрезвившую царящее самодурство».

Дело Засулич ясно показало радикальной молодежи: террор может быть не только актом мести, но и мощнейшим политическим оружием, способным вызывать сочувствие общества.

Раскол: Липецк и Воронеж

Внутри «Земли и воли» зрел неминуемый и тяжелый кризис. Выделились два непримиримых крыла. С одной стороны стояли «деревенщики» (идеологом которых был Г.В. Плеханов), настаивавшие на том, что главная задача кроется в пропаганде среди крестьян, а террор лишь отвлекает и губит ценнейшие кадры.

С другой стороны сформировалась фракция «политиков» (А. Михайлов, Н. Морозов и др.), заявлявших, что в условиях жесточайшего самодержавия никакая мирная пропаганда невозможна в принципе.

Деспотизм душит мысль, поэтому первоочередная цель — добыть политическую свободу силой.

Летом 1879 года конфликт достиг точки кипения. На июнь был назначен общий землевольческий съезд в Воронеже. Однако сторонники террора (так называемые «новаторы») пошли на беспрецедентный шаг: за несколько дней до общего собрания, с 15 по 17 июня, они тайно съехались в Липецке.

Среди одиннадцати участников Липецкого съезда были выдающиеся деятели подполья: А. Михайлов, А. Квятковский, Н. Морозов, Л. Тихомиров, а также не входивший до этого в «Землю и волю» Андрей Желябов.

Именно Желябов на Липецком съезде четко и безжалостно сформулировал новую доктрину:

«...социально-революционная партия не имеет своей задачей политических реформ. Это дело должно бы всецело лежать на тех людях, которые называют себя либералами.

Но эти люди у нас совершенно бессильны и, по каким бы то ни было причинам, оказываются неспособными дать России свободные учреждения и гарантии личных прав.

А между тем эти учреждения настолько необходимы, что при их отсутствии никакая деятельность невозможна. Поэтому русская социально-революционная партия принуждена взять из себя обязанность сломить деспотизм и дать России те политические формы, при которых возможна станет «идейная борьба»».

В Липецке «политики» сплотились в единый монолит.

Когда же начался официальный Воронежский съезд (18–21 июня), развернулась острая полемика. Споры о цареубийстве были настолько жаркими, что принятые постановления носили лишь компромиссный характер.

В резолюции было записано:

«...так как в последнее время репрессалии правительства дошли до своего апогея, съезд находит необходимо дать особое развитие дезорганизационной группе в смысле борьбы с правительством, продолжая в то же время и работу в народе в смысле поселений и народной дезорганизации».

Но этот компромисс был мертворожденным.

В августе 1879 года «Земля и воля» окончательно распалась на две самостоятельные организации. «Деревенщики» образовали «Черный передел», а сторонники политической борьбы и террора создали партию «Народная воля».

Рождение Исполнительного комитета и охота на императора

«Народная воля» строилась на принципиально иных началах, нежели прежние рыхлые кружки пропагандистов. Впервые в истории русского революционного движения возникла строго централизованная, глубоко законспирированная организация, возглавляемая Исполнительным комитетом (ИК).

Члены ИК обладали в глазах рядовых революционеров непререкаемым авторитетом. Ближайшей политической целью был объявлен созыв Учредительного собрания.

Все колоссальные ресурсы и таланты молодой партии были брошены на выполнение одной грандиозной задачи — ликвидации императора Александра II.

Народовольцы истово верили, что физическое уничтожение монарха станет тем самым ударом, который обрушит деспотизм и поднимет народ на революцию.

Осенью 1879 года началась настоящая, методичная охота. Революционеры готовили мины на пути следования царского поезда из Крыма в Петербург.

Поскольку точный маршрут не был известен, приготовления делались сразу в трех местах: около Одессы, под Александровском и под Москвой.

Через Одессу царь не поехал: он отправился сухим путем. В Александровске (Екатеринославская губерния) Андрей Желябов, поселившийся там под видом ярославского купца Черемисова, якобы для открытия кожевенного завода, заложил мину под полотно Лозово-Севастопольской железной дороги.

18 ноября в момент прохода поезда Желябов лично сомкнул провода гальванической батареи, но взрыва не последовало — произошла осечка.

На следующий день, 19 ноября, под Москвой группа народовольцев (С. Перовская, Л. Гартман, Г. Исаев и другие) успешно произвела взрыв, но по роковой ошибке взорвала пустой свитский поезд, пущенный перед императорским. Царь остался невредим.

Но народовольцы не отступили. Внимание ИК переключилось на главную резиденцию монарха — Зимний дворец. Степан Халтурин, искусный рабочий-столяр и человек с огромным авторитетом в рабочем мире Петербурга, предложил Комитету дерзкий план.

Сначала он устроился лакировщиком на царскую яхту, где зарекомендовал себя великолепным мастером. Благодаря рекомендациям, осенью 1879 года он получил место столяра в самом Зимнем дворце.

Поступив туда по фальшивому паспорту на имя крестьянина Олонецкой губернии Батышкова, Халтурин мастерски играл свою роль:

«Он всему удивлялся, обо всем расспрашивал. Его учили дворцовым порядкам, как говорить, как отвечать, как себя держать. Над его неуклюжими манерами, над его притворной привычкой чесать за ухом потешалось все "полированное" лакейство».

Наблюдая за жизнью императорской резиденции изнутри, Халтурин был поражен:

«Нравы и обычаи новых сотоварищей поражали Халтурина. Прежде всего, удивителен был беспорядок в управлении. Распущенность прислуги и страшное повальное воровство сверху до низу превосходили всякое вероятие. Дворцовые товарищи Халтурина устраивали у себя пирушки, на которые свободно приходили без контроля и надзора десятки их знакомых.

В то время, как с парадных подъездов во дворец не было доступа самым высокопоставленным лицам, черные ходы, во всякое время дня и ночи, были открыты для всякого трактирного знакомца самого последнего дворцового служителя. Нередко посетители оставались и ночевать во дворце...

Воровство дворцового имущества оказывалось настолько всеобщим, что даже Халтурин принужден был ходить воровать съестные припасы, чтобы не показаться подозрительным».

Постепенно Халтурин пронес во дворец около двух пудов динамита, складируя его в подвале, прямо под царской столовой.

Для успеха требовалось совпадение двух условий: царь должен был находиться в столовой, а Халтурин в подвале — без присмотра. В начале февраля Халтурин несколько дней подряд пытался осуществить задуманное, но обстоятельства срывались.

Каждый вечер на Адмиралтейской площади он тайно встречался с Желябовым. Мрачный и злой, он на ходу бросал: «нельзя было…», «ничего не вышло…».

Наконец, 5 февраля 1880 года Халтурин подошел к Желябову и спокойно произнес: «Готово».

Через секунду страшный грохот потряс площадь. Взрыв разрушил перекрытия дворца, огни потухли. Погибло 11 солдат охраны, 56 человек было ранено.

Но Александр II вновь чудом спасся — он просто опоздал на обед. Узнав об этом, Халтурин, чьи нервы были натянуты до предела, «свалился совсем больной» и впал в глубочайшее отчаяние, так и не простив Желябову допущенных, по его мнению, при подготовке ошибок.

Империя же содрогнулась от осознания всепроникающей мощи «Народной воли».

Триумф и Пиррова победа: 1 марта 1881 года

Провал в Зимнем дворце и аресты 1880 года (когда в руки полиции попали ценнейшие кадры, включая Александра Квятковского и гения конспирации Александра Михайлова) не остановили революционеров.

К началу 1881 года Исполнительный комитет сплел вокруг царя новую, еще более смертоносную сеть.

Никакая нервная система не могла долго выносить такого напряжения. Руководивший всей подготовкой Андрей Желябов набирал из рабочей среды боевую дружину для совершения цареубийства (в нее вошли Т. Михайлов, И. Емельянов, Н. Рысаков и И. Гриневицкий).

На Малой Садовой улице, в помещении, арендованном под «сырную лавку Кобозевых», народовольцы (в том числе А. Баранников, Г. Исаев, Н. Саблин) вели тяжелейший подкоп для закладки мины, а Николай Кибальчич сутками конструировал новые разрывные метательные снаряды.

Но маховик репрессий настигал заговорщиков. 28 января 1881 года партия понесла колоссальную утрату: был арестован их внутренний агент в Департаменте полиции Николай Клеточников.

В конце февраля ситуация стала критической. Накануне решающего удара, 27 февраля, полиция схватила самого Желябова. При аресте у него нашли заряженный револьвер и шифрованное письмо от Нечаева.

Потеряв лидера, организация не дрогнула — руководство операцией взяла на себя Софья Перовская. Центром сбора стала конспиративная квартира на Тележной улице, хозяевами которой были Николай Саблин и Геся Гельфман.

Здесь производились последние технические приспособления по взрыву и сюда сходились сигналисты и метальщики.

1 марта 1881 года на набережной Екатерининского канала прогремели два взрыва. Первая бомба, брошенная 19-летним Николаем Рысаковым, повредила карету и смертельно ранила казака конвоя, но сам император остался жив.

Когда Александр II вышел на мостовую осмотреть место взрыва, Игнатий Гриневицкий бросил вторую бомбу прямо ему под ноги.

Взрыв оказался фатальным и для самодержца, и для самого террориста.

Народовольцы были уверены, что достигли величайшей победы. Напряжение тех лет наконец-то вылилось в катарсис. Эмоциональный накал того дня запечатлен в мемуарах Веры Фигнер:

«Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван <…> – все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России».

Ее соратник Михаил Грачевский, хозяин тайной типографии, вернулся домой совершенно истощенным:

«1 марта, часов в 10, вернулся <…> похожий на пьяного, с мутными глазами, еще глубже ушедшими в орбиты; он осунулся, побледнел, позеленел. Молча, слегка пошатываясь, прошел он к своей постели, не раздеваясь опустился, да так и остался неподвижен до утра 2 марта».

Однако триумф длился недолго, а долгожданной всенародной революции так и не случилось.

Валентина Дмитриева, свидетельница тех событий, находившаяся на площади перед Зимним дворцом, так описывала царившее настроение:

«Народ проявил полное равнодушие к факту цареубийства и, когда спуск штандарта возвестил ему о кончине освободителя, он начал спокойно расходиться. Больше ничего не было, ни баррикад, ни революции… И глухая тоска о несбывшемся черной тучей вползала в сердце…»

Успех обернулся катастрофой для самой партии. Схваченный на месте Рысаков дал откровенные показания. Уже в ночь на 3 марта полиция вломилась на Тележную улицу: не желая сдаваться живым, Николай Саблин застрелился при аресте. Состоялась очная ставка Рысакова и Желябова.

Узнав об успешном покушении, Желябов заявил о своем полном «нравственном участии» в теракте, подчеркнув, что «участие физическое не было лишь по причине ареста».

26–29 марта прошел суд над «первомартовцами» (Желябовым, Перовской, Кибальчичем, Михайловым, Рысаковым и Гельфман).

Желябов отказался от защитника и превратил суд в трибуну, излагая принципы партии и причины перехода к террору.

3 апреля 1881 года лидеры «Народной воли» были публично повешены на Семеновском плацу. Организация обезглавлена, и именно с этого момента начинается ее медленная, но неотвратимая агония в тисках нового полицейского сыска.

Ультиматум и начало катастрофы

Вечером 1 марта члены Исполнительного комитета собрались для обсуждения дальнейших действий. Было решено обратиться к новому императору, Александру III. Автором текста стал Лев Тихомиров, а окончательную редакцию провел Н.К. Михайловский, требовавший всегда давать террору надлежащее политическое объяснение.

10 марта письмо было опубликовано. Народовольцы ставили царю жесткий ультиматум: правительство выродилось в шайку узурпаторов, репрессиями исторический процесс не остановить, и выход лишь один — амнистия и созыв всенародного Учредительного собрания на основе свободных выборов.

Революционеры обещали подчиниться воле народа, если та будет выражена свободно.

Это послание произвело на интеллигенцию колоссальное впечатление. Казалось, ИК диктует свои условия с позиции непобедимой силы. Никто в обществе тогда не знал, что «Народная воля» уже вступила в период своей мучительной агонии.

За несколько дней до и в течение месяца после 1 марта в руки полиции попал практически весь цвет Исполнительного комитета: Желябов, Перовская, Кибальчич, Фроленко, Гельфман, Исаев, Суханов и многие другие.

Маховик политического сыска раскручивался с небывалой скоростью, и революционеры, ослепленные своим страшным успехом, еще не понимали, что правила игры изменились навсегда.

На сцену выходили виртуозы охранки, и «Народной воле» предстояло столкнуться с вызовом, к которому она оказалась совершенно не готова.

II. Невидимая петля Судейкина и гибель старого Комитета

Катастрофические провалы весны 1881 года, когда после цареубийства в руки властей попала почти вся верхушка партии, вынудили Исполнительный комитет (ИК) принять тяжелое решение — перенести штаб-квартиру из привычного, исхоженного вдоль и поперек Петербурга в Москву.

Столица стала слишком опасной. К осени 1881 года из двадцати восьми основоположников «Народной воли» на свободе оставалось всего восемь человек: Вера Фигнер, Анна Корба, Мария Ошанина, Михаил Грачевский, Петр Теллалов, Юрий Богданович, Савелий Златопольский и Лев Тихомиров.

Казалось, обескровленный Комитет должен был сложить оружие. Но оставшиеся революционеры с невероятным упорством пытались доказать обществу и правительству, что партия жива.

Тайная жизнь московского центра

В Москве на Садовой улице под видом супругов Прозоровских поселились Юрий Богданович и Мария Ошанина. Их пятикомнатная квартира с двумя входами стала новым нервным узлом организации.

Жена местного дворника позже вспоминала на следствии странности этих жильцов: одевались они очень просто, гардероб имели скудный, но при этом обедали почти роскошно, каждый день заказывая по три-четыре блюда, и в деньгах явно не нуждались. Богданович выдавал себя за художника, и когда к нему приходили люди (на самом деле — подпольщики), он запирал все двери, объясняя кухарке, что это «заказчики».

Партия пыталась наладить системную работу в новых условиях.

Были запущены новые нелегальные типографии, отпечатавшие осенью номера 6 и 7 партийной газеты. Важнейшим достижением того периода стало создание «Общества Красного Креста “Народной воли”», инициаторами которого выступили Юрий Богданович и Иван Калюжный.

Их целью была не только материальная и моральная поддержка политзаключенных (причем без оглядки на их фракционную принадлежность, чтобы расширить круг сочувствующих), но и организация побегов из мест ссылки в Сибири.

Новый враг: гений сыска Георгий Судейкин

Пока народовольцы пытались восстановить силы, их главный противник тоже не стоял на месте. Режим извлек уроки из 1 марта. Политический сыск Российской империи подвергся реорганизации, и на сцену вышли люди новой формации — честолюбивые, умные и беспринципные.

Главной звездой Департамента полиции стал Георгий Порфирьевич Судейкин.

Начав карьеру адъютантом жандармского управления железных дорог, Судейкин быстро доказал свой талант в Киеве, где в 1879 году успешно разгромил местные революционные кружки.

В августе 1881 года его перевели на должность главы Петербургского охранного отделения. Судейкин поднял политический сыск на совершенно новый уровень.

Раньше народовольцы, благодаря своей конспирации и агенту в недрах полиции Николаю Клеточникову, всегда играли на опережение и били неожиданно. Теперь стороны поменялись местами: профессионалами стали жандармы, а революционеры превратились в дилетантов.

Метод Судейкина строился на тонкой психологии и масштабной, невидимой слежке. Он не торопился арестовывать выслеженного подпольщика.

«Походит, поскрывается да где-нибудь и объявится непременно», — философски замечал сыщик. К подозреваемому приставляли несколько филеров (шпионов наружного наблюдения), которые месяцами фиксировали каждый его шаг, выявляя всю сеть контактов.

В архивах сохранились потрясающие по детализации «ведомости» филеров: они вели хронометраж встреч, записывали маршруты, маскируясь под дворников, извозчиков и прохожих. Революционеров в этих документах называли по улицам проживания: Грачевский проходил как «Фонарный», Анна Корба — как «Дровяная».

Когда же Судейкин все-таки производил аресты, он применял новаторский подход к допросам. Никаких криков и угроз. Он принимал арестованную молодежь в прекрасно обставленном кабинете, предлагал чай и заводил беседы «по душам».

Судейкин представлялся гуманным человеком, тайным конституционалистом, который, дескать, тоже мечтает о благе для России, но скорбит, что террористы выбрали гибельный путь.

Он мягко предлагал молодым людям сотрудничество: не нужно никого выдавать, просто предупреждайте о готовящихся терактах, чтобы избежать лишней крови. И многие, оглушенные арестом и очарованные обходительным полковником, ломались, становясь марионетками в его руках.

Охота на диктатора юга: убийство Стрельникова

Несмотря на сжимающееся кольцо слежки, ИК принимает решение о новом теракте. Мишенью стал генерал-майор В.С. Стрельников, прокурор Киевского военно-окружного суда, наделенный особыми полномочиями для искоренения крамолы на юге России (в Киеве, Одессе и других губерниях).

Стрельников действовал методами жесточайшего террора. Вера Фигнер писала в ИК: «Лучше захватить девять невиновных, чем упустить одного виновного».

На допросах генерал выходил из себя, кричал на арестованных, угрожал уничтожить не только их, но и их семьи. «На коленях потом будете просить, чтоб я позволил дать показания – и я не позволю!» — заявлял он. Своей откровенной жестокостью Стрельников вызывал ненависть не только у радикалов, но и у широких слоев общества.

Комитет постановил: Стрельников должен быть убит.

Организацию теракта в Одессе взяла на себя Вера Фигнер. Она изучила маршруты генерала, время его прогулок и визитов. Исполнителями были назначены легендарный Степан Халтурин (тот самый, что взорвал Зимний дворец) и агент ИК Николай Желваков.

Настроение Желвакова было фаталистичным. В своем тайном дневнике перед покушением он писал: «Мне хочется умереть на пользу этих муравьев-людей, на пользу этого муравейника, который я подчас презираю…» Он шел на верную смерть.

18 марта 1882 года около четырех часов дня генерал Стрельников прогуливался по Николаевскому бульвару в Одессе и присел на скамейку лицом к морю. Желваков подошел к нему сзади и в упор, с расстояния менее трех шагов, выстрелил ему в затылок.

Убийца бросился бежать вниз по насыпи, где его в пролетке ждал Халтурин. Желваков успел запрыгнуть в экипаж, но в этот момент случайный прохожий успел схватить его за руку и стащить на землю.

Желваков даже не сопротивлялся. Халтурин, видя, что товарища не спасти, попытался уйти один, но пролетка застряла. Он бросился бежать, отстреливаясь из револьвера, однако споткнулся и был смят набежавшей толпой.

План теракта поражал своей поспешностью и непродуманностью. Покушение средь бела дня, в людном месте, с шумным выстрелом вместо тихого удара кинжалом — все это превратило операцию в акт самоубийства.

Суд был скорым и безжалостным. 22 марта на рассвете в тюремном дворике Степан Халтурин (назвавшейся Степановым) и Николай Желваков (Косогорский) были повешены.

Весна и лето 1882 года: разгром старого Комитета

Убийство Стрельникова стало последней громкой акцией старого Исполнительного комитета. В это время в Петербурге и Москве Судейкин уже стягивал свою невидимую сеть.

В марте был арестован Юрий Богданович. В апреле полиция накрыла паспортное бюро партии, арестовав Ивана Калюжного и Надежду Смирницкую. Следом в руки властей попал Савелий Златопольский, проигнорировавший элементарные правила конспирации. Мария Ошанина и Лев Тихомиров, понимая, что кольцо сжимается, бежали за границу.

Оставшиеся в Петербурге Михаил Грачевский и Александр Прибылев предприняли отчаянную попытку спасти дело.

В мае на Васильевском острове они оборудовали новую динамотную мастерскую. Чтобы не привлекать внимания соседей стуком станков, пол застелили войлоком и клеенкой. Однако нервы у подпольщиков сдавали.

Прибылев вспоминал: «К концу мая-месяца мы стали замечать особенную озабоченность Грачевского: казалось, его гнетет какая-то неотвязная мысль; он стал еще менее разговорчив, тороплив и, кроме того, на наш взгляд, он был серьезно болен; его руки временами дрожали, лицо покрывалось каплями пота...»

Именно Грачевский в состоянии крайнего истощения совершил роковую ошибку. ИК постановил убить самого Судейкина, но выследить хитрого полковника оказалось невозможно — он постоянно менял квартиры и передвигался в закрытых каретах. Тогда народовольцы решили действовать через контршпиона.

На эту роль Грачевский выбрал молодую революционерку Пелагею Осмоловскую. Он не знал главного: Осмоловская уже была завербована Судейкиным после своего ареста.

Грачевский передал ей специально изготовленный плоский динамитный снаряд, который можно было незаметно носить на груди.

Это стало концом. 4 июня 1882 года Грачевский был схвачен полицией прямо на улице у своего дома. В ту же ночь жандармы ворвались на конспиративную квартиру Анны Корбы.

А утром 5 июня полиция под видом печников и полотеров нагрянула в динамитную мастерскую, где были арестованы Прибылев с женой и другие работники. На допросах Грачевский пытался выгородить товарищей и доказывал, что найденные снаряды предназначались лишь для «учебных целей», но экспертиза подтвердила их полную боевую готовность.

Катастрофа была абсолютной. Судейкин триумфовал: за свои успехи он вскоре был произведен в подполковники и получил специально созданный для него пост инспектора секретной полиции империи, став настоящим диктатором в сфере сыска.

В России остался только один член легендарного Исполнительного комитета — Вера Фигнер.

Отрезанная от Петербурга, потерявшая самых преданных соратников, она скрывалась на юге страны, в Харькове, пытаясь из обломков собрать новую организацию.

Наступало время жестокого кадрового голода и горьких разочарований. Эпоха великих организаторов уходила в прошлое, уступая место времени, в котором главную роль сыграет одно из самых страшных предательств в истории революционного движения — «дегаевщина».

III. «Дегаевщина»: сделка с дьяволом и месть подполья

Находясь в Харькове, Фигнер понимала тяжесть единоличного руководства. Ей нужны были помощники, чтобы воссоздать подобие Исполнительного комитета — Центральную организацию.

Но кадровый голод был катастрофическим. Опытные, закаленные в подполье бойцы находились в тюрьмах или за границей. Выбирать приходилось из тех, кто остался.

Фигнер привлекает к руководству Афанасия Спандони и Сергея Дегаева. Позднее она с горечью оценивала этот шаг:

«Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве.

У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях... они во все последующее время не проявляли никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями».

Дегаев, выходец из семьи с прочными революционными традициями, где «каждый считал, что в нем кроется необыкновенный талант, что его ожидает необычная жизнь», обладал непомерным тщеславием.

Еще в 1881 году он считал себя достойным войти в ИК, хотя не участвовал ни в одном крупном деле. И вот теперь, на фоне тотального безлюдья, он оказался на самом верху партийной иерархии.

Фигнер поручает Дегаеву инспекцию Военной организации — разветвленной сети офицерских кружков, сочувствующих народовольцам. На юге Дегаев обворожил военных, казался им человеком тонким и изворотливым, а на севере офицеры его просто обожали.

Вернувшись из поездки, он вместе с женой Любовью Николаевной отправляется в Одессу, чтобы организовать там новую тайную типографию. Квартира была снята под фамилией супругов Суворовых.

Арест и план Судейкина

18 декабря 1882 года одесская типография была внезапно раскрыта полицией. Дегаев, его жена и остальные работники оказались в руках жандармов. Как только об аресте узнал глава политического сыска Георгий Судейкин, он немедленно выехал в Одессу для личного допроса «старого знакомого».

Судейкин был гениальным манипулятором. При первом же свидании он предложил Дегаеву сделку. Чтобы сломить волю арестованного, к нему привели жену.

«Нежных супругов оставили наедине, чтобы они на досуге, в приятной обстановке решили кровавый вопрос о предательстве».

Но страх перед каторгой был лишь одной стороной медали. Судейкин, тонко играя на непомерном тщеславии Дегаева, предложил ему не просто стать осведомителем, а стать партнером в грандиозной политической игре. План полковника поражал своим цинизмом и амбициозностью.

Судейкин был недоволен тем, что правительство не ценит его заслуг и обходит в чинах. Он предложил Дегаеву следующее:

«Сформировать под руководством Дегаева группу террористов и уйти в отставку. В этот момент эта группа начала бы активные действия, организовала бы убийства графа Толстого, великого князя Владимира… Тут правительство осознало бы ценность Судейкина и просило бы его занять прежний пост. В таком положении он сумел бы выставить любые требования».

Для Дегаева, мечтавшего совершить нечто эпохальное, этот чудовищный союз с начальником тайной полиции показался шансом войти в историю. Он согласился.

Идеальный побег и разгром партии

Чтобы Дегаев мог вернуться в партию и возглавить ее, Судейкин организовал для него фиктивный побег. По официальной версии, распространенной по всей России:

«…при провождении его 14 января на железную дорогу для отправления в Петербург, бежал, столкнув в снег одного жандарма, и засыпал глаза другому».

Весть о ловком побеге облетела все подполье, возведя Дегаева в ранг национального героя. Добравшись до Харькова, он встретился с Верой Фигнер.

Революционерка, зная детали побега из газет, задала ему вполне логичный вопрос:

«“Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, ведь вы не курите?” Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мной нелепость: “Я не курю, но купил заранее”».

Подозрения у Фигнер не возникло. Доверие к товарищам было святым правилом организации.

Началась планомерная выдача народовольцев. Дегаев снабжал Судейкина адресами, явками, паролями и характеристиками подпольщиков. В первую очередь необходимо было устранить саму Фигнер.

Судейкин обставил ее арест так, чтобы отвести любые подозрения от своего агента.

Утром 10 февраля 1883 года на улице в Харькове Фигнер случайно столкнулась с рабочим Меркуловым (ранее арестованным и ставшим предателем), которого специально для этого тайно привезли из столицы.

«Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд – и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции... Скрыться было некуда».

Вслед за Фигнер по всей стране покатилась волна арестов.

Дегаев выдал практически всю Военную организацию — цвет армии и флота, сочувствовавший подполью. Офицеры Ашенбреннер, Рогачев, Похитонов, члены тифлисского и николаевского кружков оказались в крепости.

Дегаев сдал тайные каналы связи политических заключенных Петропавловской крепости с волей. Фигнер позже писала в своих мемуарах:

«Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего <…> Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии теперь были как на ладони и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком».

Исповедь предателя

Убрав Фигнер, Дегаев фактически стал единоличным диктатором «Народной воли» в России. Однако двойная игра давалась ему нелегко. Внутри страны все чаще возникали глухие подозрения: там, где появлялся Дегаев, неминуемо следовали аресты.

Почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается и скоро петербургские или южные группы его разоблачат, весной 1883 года он выезжает за границу.

В Женеве Дегаев встречается с одним из главных идеологов партии Львом Тихомировым.

Сначала он пытался врать, но Тихомиров ловил его на несостыковках. Наконец, нервы Дегаева сдали.

«“Слушайте, – сказал он, – не будем играть в прятки. Расскажу вам начистоту всю правду, а тогда судите меня. Отдаюсь на вашу волю. Что скажете, то и сделаю”».

Тихомиров был в шоке. Его первым побуждением было немедленно убить негодяя, но он понимал: если Дегаев исчезнет, Судейкин в тот же день арестует сотни оставшихся в России людей, за которыми сейчас просто ведется слежка.

Тихомиров принимает прагматичное и жестокое решение — он требует от Дегаева искупить вину кровью:

«Вы совершили величайшее преступление. Вы знаете, что полагалось в исполнительном комитете за десятую долю того, что вы сделали. Вас следовало бы убить. <…> вы обязаны искупить свое преступление – не своей смертью, а спасением тех, кого предали, и смертью того, кто воспользовался невероятным вашим поступком».

Дегаев должен был вернуться в Россию, организовать убийство Судейкина, спасти кого еще возможно, а затем предстать перед партийным судом за границей.

Смерть инспектора секретной полиции

Дегаев возвращается в Петербург. Однако он не спешит выполнять приказ ИК, затягивая дело. Судейкин продолжает использовать его, даже сняв для Дегаева шикарную квартиру на Невском проспекте (под фамилией Яблонского), чтобы проводить там секретные встречи.

Чтобы заставить провокатора действовать, из-за границы нелегально прибывает авторитетнейший революционер Герман Лопатин.

Как он сам выражался, он «стоял над ним, как коршун». Лопатин берет на себя руководство подготовкой убийства. В помощь Дегаеву привлекают двух боевиков — Николая Стародворского и Василия Конашевича.

Лопатин, понимая, что Дегаев может предать исполнителей в последний момент, идет на психологическую хитрость. На одной из встреч с боевиками, в присутствии ничего не подозревающего Дегаева, Лопатин вскользь замечает:

«“Когда убьете Судейкина, то затем следует покончить и с хозяином квартиры”.

На вопрос же подошедшего к этому разговору Дегаева, поняли ли присутствующие что и как надо сделать, кто-то ответил: “Да, когда убьет Судейкина и его сотоварища, то покончить и с хозяином”.

Дегаев вскликнул: “Как, со мной?” весь перепуганный».

Только так боевики узнали, что теракт произойдет на квартире самого Дегаева. Отступать предателю было некуда.

16 декабря 1883 года Судейкин вместе со своим племянником, полицейским чиновником Судовским, прибыл на квартиру к Дегаеву. Стародворский и Конашевич уже прятались в комнатах, вооружившись укороченными железными ломами (стрелять боялись из-за шума).

Дегаев, уединившись с Судейкиным в комнате, выстрелил ему в спину из револьвера. Раненый Судейкин с криком бросился в прихожую. Туда же выскочил Стародворский.

«Я ударил Судейкина ломом в висок и видел, как Конашевич наносит удар Судовскому.

От моего удара Судейкин свалился, как мне показалось, без признаков жизни, но через несколько мгновений вскочил и бросился в ватер-клозет, удерживая руками за скобки дверь.

Не давая ему затворить двери…я вставил свою ногу между дверью и косяком, одной рукой старался оттянуть дверь, а другой рукой бил Судейкина по рукам.

Когда я оттянул дверь, вместе с ней вывалился и Судейкин, которого я ударил ломом по голове… от этого удара Судейкин опрокинулся в ватер-клозет. Тут я еще ударил его раз…»

Судовский, получив страшные удары по голове от Конашевича, потерял сознание, но чудом остался жив. Судейкин был убит на месте.

Сам Дегаев в физической расправе участия не принимал — после выстрела он в панике открыл входную дверь и бросился бежать.

В тот же вечер Дегаев вместе с одним из боевиков уехал в Варшаву, а оттуда, под конвоем еще одного члена партии, которому было приказано застрелить провокатора при малейшей попытке бегства, прибыл в Париж.

Там над ним состоялся суд. Исполнительный комитет сохранил ему жизнь, но запретил любое участие в политике под страхом немедленной смерти, приказав навсегда скрыться в Америке.

Убийство Судейкина стало громкой сенсацией, но оно не могло спасти «Народную волю».

Узнав страшную правду о том, что ими руководил провокатор, а заграничный центр полгода скрывал это, российские подпольщики погрузились в пучину взаимного недоверия. Партия стояла на пороге жесточайшего внутреннего раскола.

IV. Бунт «молодых», экономический террор и призраки Исполнительного комитета

Осознание того, что судьбами сотен людей распоряжался предатель, стало шоком для нового поколения народовольцев — «восьмидесятников». Эти молодые люди, пришедшие в партию на волне ее славы, не имели за плечами опыта долгих тюремных отсидок и «хождения в народ».

Они привыкли беспрекословно подчиняться воле легендарного Исполнительного комитета (ИК), который теперь казался им сборищем безответственных эмигрантов.

Узнав о полугодовом молчании Тихомирова, рядовые партийцы почувствовали себя пушечным мясом.

В Петербурге формируется оппозиция, получившая название «Молодая партия “Народной воли”». Ее лидерами стали Петр Якубович, Николай Флеров, Венедикт Бодаев и Михаил Овчинников.

В своих прокламациях они прямо бросали обвинение старым вождям:

«Раз группа, именующая себя Исполнительным Комитетом, виновна во всем этом, мы не можем ей повиноваться».

Знаменитый поэт-народоволец Петр Якубович с горечью писал товарищам:

«Если бы только внешние условия нас губили, то какую силу могла бы уже представлять из себя партия “Народной Воли”, возродившаяся уже после казни Судейкина, после удаления Дегаева? <…>

Мы подняли внутренний раздор, и я один из первых, совершивших это преступление (да, преступление!), – и сколько сил, сколько дорогих, светлых личностей погубила эта внутренняя братоубийственная война! <…> Н

е говорите, что их погубили внешние условия. Нет, мы сами губили друг друга, мы своими раздорами устроили и, должно быть, еще устроим, ряд провалов и погромов».

«Красные петухи» и экономический террор

Бунт «молодых» не ограничивался критикой заграничного центра. Они требовали радикального пересмотра тактики. Политический террор — охота на царя и министров — перестал казаться им единственно верным путем. Оторванность от масс пугала революционеров.

Они считали, что убийство высокопоставленного чиновника не вызывает у простого народа отклика.

Так родилась идея «экономического террора» (фабричного и аграрного) — тактика, отчасти позаимствованная у союзной польской партии «Пролетариат».

Идеологи «молодых» доказывали:

«Важнее убить губернатора Гессе, усмирившего чигиринский бунт, и убить его после расправы с крестьянами, чем убить хотя бы Судейкина, которого не знает ни крестьянин, ни рядовой рабочий.

Часто убийство станового, издевавшегося над крестьянами, или фабриканта, призвавшего казаков для усмирения забастовавших рабочих, имеет большее значение, чем убийство Мезенцева или губернатора».

Старые народовольцы категорически не принимали этот метод, считая, что скатывание к убийствам фабрикантов и поджогам усадеб («пусканию красного петуха») разрушит политический престиж организации и превратит революционеров в банальных мстителей.

Возвращение «генералов»: Лопатин спасает партию

Чтобы подавить раскол, из Парижа в Россию весной 1884 года выезжает тяжелая артиллерия — ветераны движения во главе с легендарным Германом Лопатиным.

Человек огромного авторитета, друг Карла Маркса, революционер-одиночка с двадцатилетним стажем, Лопатин должен был объединить осколки партии. Вместе с ним прибыли Василий Сухомлин и Неонила Салова.

Переговоры с «молодыми» шли крайне тяжело и часто срывались на личные оскорбления. Лопатин, не скрывая своего превосходства, насмешливо называл оппозиционеров «красными петухами» (намекая на их идеи аграрных поджогов). Это задевало самолюбие петербургской молодежи.

На одной из встреч Лопатин и старый революционер Овчинников чуть не подрались. Салова вспоминала:

«Вдруг Лопатин, вскочив с места, протянув руку через стол и указывая на Овчинникова пальцем, гневно кричит: “Молодежь я понимаю… но как можете вы, пожилой уже человек, поддерживать раскол… Стыдно вам!.. Стыдно!..”

Овчинников, что-то пробурчав, быстро вышел из комнаты, громко хлопнув дверью».

Лишь благодаря дипломатии Сухомлина и Абрама Баха конфликт удалось погасить. Якубович уступил, раскол был формально преодолен, и «молодые» влились в состав объединенной партии, чтобы совместными силами выпустить долгожданный № 10 газеты «Народная воля».

Битва за печатный станок

Восстановление типографий стало главной навязчивой идеей партии. Без печатного органа организация казалась мертвой. Печатать газету решили сразу в двух местах: в Дерпте (ныне Тарту) и Ростове-на-Дону.

В Дерпте типографию организовал студент Владимир Переляев. Работа шла в условиях строжайшей конспирации, но продвигалась медленно из-за нехватки шрифта. Якубович руководил процессом издалека.

В конце лета случилось непредвиденное: Переляев, страдавший эпилепсией, внезапно умер. Следственные материалы описывают эту трагическую случайность так:

«...женщина, прислуживавшая студента университета Владимиру Переляеву... нашла двери незапертыми на ключ <…> и, войдя в спальню Переляева, нашла его в постели мертвым».

Он задохнулся, упав лицом на тюфяк.

Ворвавшаяся полиция обнаружила под кроватью и в комоде типографские валы, кассы со шрифтом и свежие оттиски «Народной воли».

В Ростове-на-Дону дела обстояли успешнее. Руководил типографией Абрам Бах. Чтобы собрать нужный шрифт, революционеры даже распропагандировали наборщика казенной войсковой типографии в Новочеркасске, откуда тайно вывезли целый чемодан литер.

К концу июня 1884 года типография начала печатать № 10. Работники были вооружены и договорились в случае облавы отстреливаться до последнего.

В августе в Ростов неожиданно нагрянул Лопатин. Игнорируя все правила конспирации, он пришел на тайную квартиру без пароля. Бах вспоминал этот пугающий момент:

«Меня услышали только, когда я кашлянул, стоя посреди гостиной, где было уже совсем темно, а огонь не был еще зажжен.

“Кто вы? Что вам нужно?” – сурово воскликнул выросший передо мной хозяин. <…> “Господа! громко сказал я [Лопатин], не трогаясь с места, – не спешите хвататься за револьверы.

Я один, значит, с этим делом всегда поспеется. Я пришел без пароля; но хозяйка знает меня в лицо, позовите ее”».

Лопатин прибыл, чтобы заставить вырезать из уже набранного номера некролог памяти Якова Бердичевского, который погиб при попытке вооруженного ограбления почты.

Лопатин категорически не принимал методы «экспроприаций» (ограблений), считая, что они марают честь партии. Он с отвращением писал за границу:

«Упорная защита грабежа почт, хотя бы с убиением почтальонов. И что всего ужаснее: ссылаются прямо на нужду, на то, что многие простые члены партии голодают. Но ведь и простые разбойники оправдывают себя тем же, говорю им я».

Тираж в 1 200 экземпляров все же был допечатан и вывезен, став огромным событием в революционных кругах.

Бессильный террор

Наладив выпуск газеты, подпольщики пытались доказать свою жизнеспособность новым терактом. Главной мишенью был выбран одиозный министр внутренних дел Д.А. Толстой.

Николай Флеров и рабочий столяр Павел Богданов, вооружившись отравленным кинжалом и револьвером, явились в министерство под видом просителей.

Однако в последний момент к ним вышел помощник министра, заявив, что Толстой болен и не сможет их принять.

Смертники вынуждены были уйти ни с чем. Выйдя на улицу, перенервничавший Богданов впал в истерику и разразился отчаянной руганью.

Лопатин пытался подготовить еще одно покушение на министра, но катастрофически не хватало ни людей, ни ресурсов.

Он с отчаянием писал Тихомирову:

«Мы уперлись в дилемму: чтобы приобретать людей и деньги, надо поставить факт и издать №10 Н.В.; а чтобы поставить факт и издать №10, надо хоть немного людей и денег. А у нас нет ни того, ни другого, т.е. ровно ничего».

Кадровый голод душил организацию. Вся тяжесть связей между раскиданными по России группами лежала на плечах одного Германа Лопатина, который метался между Петербургом, Москвой, Киевом и югом, заменяя собой целый Исполнительный комитет.

Петр Якубович, оставшийся главным координатором в столице, балансировал на грани отчаяния:

«Орудовать одному всем также немыслимо. Голова кругом идет, придите скорее на помощь».

Народовольцы еще не знали, что неутомимый Герман Лопатин уже давно находился под колпаком у Департамента полиции. Развязка, которая навсегда уничтожит централизованную «Народную волю», была делом нескольких недель.

V. Роковой список Лопатина и гибель империи подполья

Оказавшись в России, Лопатин взвалил на себя абсолютно невыполнимую задачу. Кадровый голод в партии достиг такого предела, что опытных руководителей просто не осталось.

Вся Центральная группа состояла из нескольких человек. Лопатину пришлось лично объезжать провинциальные кружки, чтобы восстановить разорванные дегаевщиной связи.

За одно лето он посетил Москву, Ригу, Ревель, Дерпт, Ростов-на-Дону, Одессу, Киев, Харьков, Курск и другие города.

Позже он вспоминал эти месяцы как время адского, изматывающего труда:

«Нужно было открывать и присоединять к центру сохранившиеся обломки старых местных организаций, примирять возникшие во время безначалия разногласия и ссоры, изыскивать денежные средства на постановку новых дел, основывать заново или поддерживать только что возникшие опять типографии <…> при отсутствии чистых и опытных людей, выкошенных долговременным предательством, …приходилось, конечно, исполнять поочередно и даже одновременно все роли, от старшего офицера партии до носильщика».

В письмах к заграничному центру Лопатин жаловался на нечеловеческую усталость:

«...вечно работая повсюду языком по самым несоблазнительных (но неизбежным) сюжетам, в самых несоблазнительны (но нужных) компаниях».

Будучи человеком властным и не привыкшим к строгой партийной дисциплине, Лопатин совершил фатальную ошибку.

Постоянно находясь в пути и встречаясь с сотнями людей, он физически не мог запомнить все новые явки, пароли и имена. Поэтому он стал записывать их на бумагу.

Более того, из-за нехватки времени он перестал шифровать свои записи. На возмущенные письма из Парижа он отвечал:

«Простите, что не химирую. Ей богу не до того. Да это и не повредит никому, кроме меня»; «некогда шифровать: поздняя ночь и очень спешу»; «ужасно затрудняюсь много шифровать; и просто не понимаю, – как это вы шифруете даже общие рассуждения?! Где взять на это времени».

Роковой обед на Невском

Несмотря на статус главного нелегала империи, Лопатин не слишком заботился о маскировке. В Петербурге он жил по подложному паспорту британского подданного Фридриха Норриса.

Народоволец Абрам Бах так описывал свою первую встречу с ним на улице:

«Внимание мое привлек какой-то видный господин в коротеньком зимнем пальто и широкополой мягкой шляпе, с золотым pince-nez на носу, бритыми щеками и великолепной белокурой бородой. Иностранец, должно быть, промелькнуло у меня в голове».

Слухи о приезде знаменитого революционера быстро разлетелись по всем подпольным кружкам, а оттуда неизбежно дошли до полиции. Тем не менее, Лопатин открыто гулял по улицам и обедал в дешевых студенческих столовых, чтобы не тратить скудные партийные деньги.

Его товарищ Василий Сухомлин признавался:

«Обедал он обыкновенно в греческой кухмистерской (на Невском, близ Аничкова моста) <…> Обед его большей частью ограничивался порцией печенки… я каждый раз чувствовал инстинктивное беспокойство и неловкость, видя его стройную, крупную и в общем элегантную фигуру спускающейся в мрачное подземелье, в котором помещалась кухмистерская».

Именно на выходе из этой кухмистерской 6 октября 1884 года Лопатин был внезапно схвачен агентами охранки. При обыске он попытался уничтожить главную улику — листок тонкой бумаги со всеми контактами партии.

«Жандармы, как только Лопатин сунул записки в рот, сильно сдавили ему горло и вынули их».

Проглотить бумагу не удалось. В руках Департамента полиции оказался бесценный трофей: незашифрованный список, в котором фигурировали 114 русских и 54 заграничных адреса.

Это был смертный приговор остаткам «Народной воли».

Эффект домино

В тот же день, 6 октября, полиция нагрянула на квартиру к соратнице Лопатина — Неониле Саловой. У нее изъяли партийный архив и еще 20 зашифрованных адресов. Сравнив их с бумагами Лопатина, жандармы легко подобрали центральный ключ и вскрыли весь шифр.

Уже через два дня во все концы империи — в Москву, Киев, Харьков, Одессу, Казань, Ростов-на-Дону и другие города — полетели шифрованные телеграммы с приказами о массовых арестах.

Начался тотальный, невиданный по масштабам разгром местных организаций. Подпольщики брались целыми кружками.

Петр Якубович, последний лидер петербургской «молодой» группы, некоторое время скрывался от слежки, скитаясь по чужим квартирам. Предчувствуя свой конец, 14 ноября он написал пронзительное письмо, подводя итог гибельному расколу в партии:

«Что могло бы уже быть сделано нами за этот почти год времени? И что мы сделали? – Мы подняли внутренний раздор... и сколько сил, сколько дорогих, светлых личностей погубила эта внутренняя братоубийственная война! <…>

Не говорите, что их погубили внешние условия. Нет, мы сами губили друг друга, мы своими раздорами устроили и, должно быть, еще устроим, ряд провалов и погромов».

На следующий день, 15 ноября 1884 года, Якубович был арестован.

За границей идеолог партии Лев Тихомиров, получая обрывочные вести из России, впадал в отчаяние.

В его дневнике появились мрачные записи:

«Получены прямые известия о гибели Г. и А.И. [Лопатина и Саловой]. В России хаос и сумбур. Руки опускаются». А чуть позже добавил: «Что делать? Голова трещит, жизненная сила тухнет в организме. Неужели конец <…> Фатальный человек этот Герман».

Выжившие на юге народовольцы Абрам Бах и Сергей Иванов встретились в Москве, чтобы оценить масштабы катастрофы. Вывод был неутешителен:

«Готовых элементов для создания серьезной группы, которая могла бы взять в свои руки ведение революционной работы… не было, а был только более или менее сырой материал».

Оба революционера приняли решение навсегда покинуть Россию. Лопатинский период существования «Народной воли» был завершен.

Эпитафия «Народной воле»

Почему же некогда всемогущая организация, сумевшая убить императора, так бесславно рухнула всего за три года? Исследователи выделяют несколько роковых факторов.

Во-первых, партия столкнулась с принципиально новым противником. После 1 марта политический сыск перестал быть неповоротливой бюрократической машиной.

Талантливые сыщики вроде Георгия Судейкина создали систему тотальной, невидимой слежки и массовой вербовки провокаторов. Революционеры из профессионалов превратились в дилетантов, за каждым шагом которых полицейские наблюдали как через стекло аквариума.

Во-вторых, жесточайший кадровый голод. Успешное цареубийство привлекло в ряды партии сотни новых сочувствующих, но это был «сырой» материал.

Настоящие, опытные вожаки были казнены или сидели в Петропавловской крепости. Оставшимся единицам приходилось брать на себя непосильные задачи, что неизбежно вело к нарушению конспирации и провалам.

В-третьих, непреодолимый разрыв поколений. На смену закаленным в тюрьмах «семидесятникам» пришли «восьмидесятники» — молодежь, воспитанная на романтическом ореоле террора, но не имевшая за плечами суровой школы выживания.

Привыкшие слепо повиноваться старшим, они оказались неспособны к самостоятельной политической работе, когда Исполнительный комитет был уничтожен. Как только управление перехватил предатель Дегаев, а затем авторитарный Лопатин, молодые народовольцы покорно шли за ними прямиком в расставленные полицией капканы.

«Народная воля» пала жертвой собственного успеха.

Сделав ставку исключительно на политический террор и заговор узкого круга лиц, партия оторвалась от общества. И когда этот узкий круг был физически истреблен, восстановить его оказалось невозможно.