Не только таблица: биография Менделеева — учёного, скандалиста и чемоданных дел мастера

Фамилия из семинарии

Когда говорят о Менделееве, неизбежно встаёт вопрос, который раздражал бы самого учёного своей поверхностностью: откуда фамилия?

Между тем история этой фамилии — превосходное введение в биографию человека, которого принято считать воплощением русской науки, хотя никакой науки без причудливых стечений обстоятельств не бывает.

Отец учёного, Иван Павлович, родился Соколовым — сыном потомственного священника из Тверской губернии, все предки которого известны с 1665 года и все были священнослужителями в церквях на севере современной Тверской области, в окрестностях города Удомля.

В духовной среде фамилия не была родовым именем: при поступлении в семинарию её давали заново. Четырём сыновьям священника Соколова в семинарии достались разные фамилии.

Ивану — от соседних помещиков. Сам Дмитрий Иванович со слов брата Павла пересказывал историю иначе: «…дана отцу, когда он что-то выменял, как соседний помещик Менделеев менял лошадей. Учитель по созвучию "мену делать" вписал и отца под фамилией Менделеев».

Так что если бы не семинарская традиция, мы имели бы Периодическую систему Д. И. Соколова.

Что касается «настоящих» Менделеевых, дворян татарского происхождения, вписанных в Бархатную книгу, — когда одного из представителей этого рода спросили, не родственник ли ему химик, тот сухо ответил: «Дед химика был крепостным у его собственного прадеда».

Это была ложь: дед Дмитрия Ивановича крепостным не был. Но показательно, что даже через десятилетия после открытия периодического закона находились люди, желавшие осадить учёного по сословному счёту.

Тобольск: последний из семнадцати

Дмитрий Иванович Менделеев родился 27 января 1834 года — «в глухую морозную ночь», как уточняет его старшая дочь Ольга.

Он стал семнадцатым и последним ребёнком в семье директора Тобольской классической гимназии. Восемь детей умерли во младенчестве, причём троих родители не успели даже крестить.

До семидесяти лет дожили только четверо. Смертность в семье была устрашающей — и при этом она была вполне обычной для сибирской провинции первой половины XIX века.

В год рождения Дмитрия были живы Джон Дальтон и Якоб Берцелиус, Пушкин ещё не закончил «Капитанскую дочку», а Гоголь обдумывал замысел «Мёртвых душ».

К году смерти учёного супруги Кюри и Беккерель уже получили Нобелевскую премию, Эйнштейн написал статью о специальной теории относительности, а Маяковский и Цветаева начинали свои первые поэтические опыты.

Менделеев прожил 73 года — и этот промежуток равен целой эпохе.

В год его появления на свет отец начал слепнуть от катаракты и вынужден был оставить должность директора гимназии.

В 1837 году он съездил в Москву к знаменитому глазному хирургу Броссе, операция прошла удачно, зрение улучшилось — но вернуться на службу Иван Павлович уже не смог.

Он устроился корректором в тобольской типографии. Его пенсия составляла тысячу рублей ассигнациями, то есть 275 рублей серебром, — ни на что не хватало. Все заботы о доме, о детях, а затем и о небольшой стекольной фабрике в Аремзянах легли на плечи матери.

Мать: приказчица и наставница

Мария Дмитриевна Менделеева, урождённая Корнильева, происходила из известной сибирской купеческой семьи — той самой, что основала первую в Сибири бумажную мануфактуру и первую частную типографию.

Её брат Василий оставил ей доверенность на управление маленькой стекольной фабрикой в Аремзянах.

Это наследство оказалось скорее обузой, чем подарком: предприятие было в запустении, крепостные крестьяне саботировали любые приказы, разбивали стекловаренные горшки, замучивали лошадей, крали дрова из господского леса.

Мария Дмитриевна взяла кредит у тобольских купцов, переехала с семьёй в Аремзяны и начала наводить порядок. Когда крестьяне отказались подчиняться женщине, она для острастки вызвала оценщиков имущества.

Те немедленно решили, что их продают вместе с домами, и написали жалобу прямо государю императору. Государь остался на стороне Корнильевых.

Письмо матери к дочери Екатерине от 3 марта 1847 года рисует жизнь, в которой нет места отдыху: «Богу угодно, чтобы я под старость, вместо ожидаемого мною покоя, трудами снискивала хлеб мой… Я прикащица фабричная и в то же время повариха на всю нашу семью.

Мой день начинается с шести часов утра приготовлением теста для булок и пирогов, потом приготовлением кушанья с помощью Парасковии и Афимьи, и в то же время личными распоряжениями по делам, причем перехожу то к кухонному столу, то к письменному…

Слезы мои часто капают на журналы, посудные и статейные книги, но их никто не видит».

Среди этого изматывающего быта она не теряла самообладания: «за всем тем и в самой старости моей самолюбие еще так велико, что мне кажется тяжко вести жизнь или существовать для одних забот о чреве и не иметь свободной минуты для души, ума и сердца».

Старший сын Иван был отправлен учиться в Москву к дяде Василию. Там он напился, нашкодил и в 1839 году был исключён из Благородного пансиона при Московском университете.

Мать восприняла это как катастрофу: «Бедность никогда не унижала и не унизит меня, но краснеть за детей моих есть такое несчастье, которое может убить меня». После этой истории вся её неукротимая энергия сосредоточилась на двух младших сыновьях — Павле и Дмитрии.

В ночь на 27 июня 1848 года аремзянская фабрика сгорела вместе с амбарами. Мария Дмитриевна в итоге навсегда освободилась от заводских дел, которые её так тяготили.

К тому времени отца уже не было в живых — Иван Павлович скончался 13 октября 1847 года.

Надпись на семейной иконе, которой Мария Дмитриевна благословила сына перед смертью, заканчивается словами: «Прощай, помни мать, которая любила тебя паче всех. Марья Менделеева».

Дорога в столицу

Переехав после пожара в Тобольск, Мария Дмитриевна взяла курс на Петербург. Сыну предстояло получить высшее образование — несмотря на то, что аттестат был «отнюдь не блестящим»: тройка по латинскому, четвёрка по поведению.

Из-за этих оценок Дмитрий не мог быть принят ни в один университет: со времён реакции Николая I студентов с «поведением хорошего» и ниже туда попросту не брали.

По дороге семья остановилась в Москве у дяди Василия Корнильева — богатого мецената и «любителя муз».

Там произошла встреча, которую сын Дмитрия Ивановича впоследствии воспроизведёт в мемуарах: пятнадцатилетний Митя в доме дяди оказался в одной компании с Гоголем.

«Гоголь сидел как-то в стороне от всех, насупившись, — говорил отец. — Но взгляд и всю выраженную в его фигуре индивидуальность забыть нельзя. Я многое тогда в нём понял. Гоголь — явление необыкновенное.

Он на много голов выше остальных наших писателей, исключительная величина в нашей литературе. Это — величина всемирная, которую ещё, вероятно, по-новому оценят».

Зима 1849–1850 годов действительно совпала с пребыванием Гоголя в Москве — в это время он переживал творческое «оцепенение» и писал Жуковскому, что «строки лепятся вяло, а время летит невозвратно». Насупленность объяснялась в том числе желудочными болями.

Насколько точна передача гоголевских оценок в мемуарных записях сына — вопрос другой. Но сам факт встречи не вызывает сомнений.

Дядя Василий рассудил просто: пример старших братьев показывает, что для счастья хватит и гимназического образования, а посему предложил устроить Дмитрия в канцелярию губернатора.

Мать категорически отказала. Весной 1850 года она вместе с сыном отправилась в Петербург.

В Петербурге университет был закрыт для абитуриентов с такими оценками. Петербургская медико-хирургическая академия не подошла: вид трупов на первом же занятии вызвал у юноши обморок. В итоге Дмитрий поступил в Главный педагогический институт — на физико-математический факультет.

Вскоре после устройства сына мать умерла. Ей было пятидесят семь лет.

Институт и болезнь

Главный педагогический институт отличался строгим режимом, казённым содержанием студентов и репутацией заведения, готовящего преподавателей. Менделеев учился прилежно. Институтские годы сформировали в нём привычку к огромной работоспособности и широту научных интересов, выходившую далеко за пределы одной химии.

К окончанию курса здоровье его резко пошатнулось.

Врачи подозревали туберкулёз. Выпускника, подающего явные надежды, отправили учителем в Одессу, на юг, — подальше от петербургского климата.

Одесса произвела на Менделеева двойственное впечатление. «Одесса — вся торговля», — замечал он позднее, не без скрытого пренебрежения.

Зато климат подействовал: к 1856 году он вернулся в Петербург достаточно окрепшим, чтобы защитить магистерскую диссертацию.

Затем последовала ещё одна — докторская. Менделеев работал на двух-трёх местах одновременно, перебивался уроками и журнальными статьями: приват-доцент Петербургского университета получал жалованье, которого «не хватало», да и то с задержками.

Гейдельберг: лаборатория на квартире

В 1859 году Менделеев получил долгожданную командировку за границу «для усовершенствования в науках». Его собственная программа исследований была сформулирована ещё до отъезда: изучить связь физических и химических свойств веществ через измерение поверхностного натяжения жидкостей.

Это была оригинальная идея — не заимствованная, не подсказанная научным руководителем. Направлением он выбрал Гейдельберг.

Месяц он потратил на поездку по европейским городам, закупая приборы и реактивы. В конце мая 1859 года добрался до Гейдельберга.

В письме к коллеге Шишкову он описал обстоятельства своего устройства:

«Бунзен был мил, как и всегда, отыскалось и место для меня в его лаборатории — да не мог я там работать. Известный Вам Кариус… так вонял своими сернистыми продуктами, что у меня… голова и грудь заболели на другой же день.

Потом я увидел, что ничего-то мне там необходимого нет в этой лаборатории, даже весы и те куды как плоховаты, а главное, нет чистого, покойного уголка, где можно было бы заниматься… деликатными опытами…

Все интересы этой лаборатории, увы, самые школьные: масса работающих — начинающие. Я решился устроить всё у себя дома».

Роберт Бунзен был одним из крупнейших химиков Европы, и его гейдельбергская лаборатория считалась образцовой: специализированные помещения, собственные изобретения профессора — горелка, насос, абсорбциометр.

Но Менделеев не был новичком, которому нужны азы. Его раздражала тематика, продиктованная вкусами Бунзена, теснота и ограниченность времени работы. Аналогичное разочарование испытал и Александр Бородин, приехавший туда примерно в то же время.

Менделеев оборудовал собственную лабораторию на снятой квартире. Купил точные весы и нужные приборы, выписал из Петербурга реактивы и принялся за измерение поверхностного натяжения жидкостей.

Это требовало исключительной тщательности — «деликатные опыты» в его устах означали именно это.

Гейдельберг тех лет был средоточием научной молодёжи всей Европы. Помимо Бунзена, там работали физик Кирхгоф, затем Гельмгольц.

В среде молодых учёных кипели споры о природе атомов, о валентности, о строении органических молекул — всё это Менделеев впитывал, хотя и держался в известной мере особняком.

Русская компания в Гейдельберге была обширной.

Среди земляков оказались Бородин, Сеченов, Вышнеградский — будущий министр финансов. Снимали жильё неподалёку, встречались, спорили. Менделеев, по свидетельствам, вёл в себе газ для освещения на собственный счёт — удобство, которое тогда было редкостью.

Осенью 1860 года состоялось событие, которое Менделеев впоследствии назовёт «решающим моментом в развитии своей мысли о периодическом законе»: Международный конгресс химиков в Карлсруэ.

Собрались около 140 учёных из разных стран — договориться о единой системе атомных весов и химических формул.

Карлсруэ: истина без компромиссов

Конгресс в Карлсруэ формально не достиг цели: единого соглашения принять не удалось. Но именно там итальянский химик Станислао Канниццаро выступил с речью о том, как правильно определять атомные веса, опираясь на идеи Авогадро и Жерара.

Менделеев впоследствии вспоминал: «Я живо помню впечатление его речей, в которых не было компромиссов, но слышалась сама истина… И хотя конкордат не удался, но цель съезда была достигнута, потому что не прошло нескольких лет, как идеи Канниццаро оказались единственными, могущими выдержать критику».

Значение конгресса в том, что он дал надёжную систему атомных весов — ту самую «точку опоры», без которой периодический закон был бы невозможен. Пока химики пользовались разными атомными весами для одних и тех же элементов, никакой системы построить не удавалось.

После Канниццаро стало ясно, какие числа брать за основу.

В декабре 1861 года Менделеев вернулся в Россию. Впереди было десять лет напряжённой работы.

Петербург: профессор без жалованья

Вернувшись из Германии, Менделеев застал Петербургский университет закрытым — студенческие волнения вынудили власти прекратить занятия. Он преподавал в других учебных заведениях, писал учебники и диссертации.

В 1861 году вышел его учебник органической химии — первый в России систематический курс. В 1865-м — докторская диссертация о соединении спирта с водой. В 1867-м, наконец, — профессорская кафедра химии в Петербургском университете.

Менделеев был человеком, у которого с чиновниками отношения складывались плохо. Однажды, зайдя в Департамент сельского хозяйства, он наблюдал сцену, которую описал в дневнике:

«Не забуду чиновника, бежал он к двери товарища министра, перед дверью выпрямился, спину даже назад выгнул, полуотворил дверь и так изогнувшись и вошел в дверь — срамно видеть-то, право, было — мертвечина какая…

Смутился и я — не могу почти слова сказать — скверность обуяла, и теперь вся грудь дрожит — отравил он меня… Не привык я ни носу задирать, ни шеи гнуть, а у них надо и то, и другое делать, средина исключена».

Получив кафедру, он сразу приступил к написанию фундаментального учебника «Основы химии». Именно в процессе работы над второй частью этой книги, зимой 1868–1869 годов, он открыл периодический закон.

Как рождался закон

Задача была поставлена прозаически: нужно было выстроить учебник таким образом, чтобы описать все известные химические элементы в логическом порядке. Их насчитывалось около 63. Как их расположить? По алфавиту — бессмыслица. По свойствам — но свойства слишком разнообразны.

Менделеев расположил элементы с наименьшими атомными весами по порядку и обнаружил нечто неожиданное: «существует как бы период свойств простых тел».

Литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор — а за ними натрий, магний, алюминий, кремний, фосфор, сера, хлор. Аналоги! Натрий похож на литий, магний на бериллий, хлор на фтор.

Но дальше начинались трудности. После калия и кальция шёл длинный ряд элементов — ванадий, хром, марганец, железо, кобальт, никель, — прежде чем добирались до следующего галогена — брома. Как уместить их в системе, не разрывая естественных аналогий?

Менделеев перебрал несколько вариантов построения таблицы. Ни один его не устраивал: либо нарушался порядок возрастания атомных весов, либо элементы-аналоги оказывались в разных столбцах.

Проблема состояла в том, что, как он сам позднее формулировал, «не можешь обоснованно объединить элементы разных разрядов — разделяй их».

В итоге он нашёл решение — разделить «главные» элементы и «переходные» на разные подгруппы, сохранив при этом общий принцип периодического изменения свойств.

Первая статья об этом законе начиналась так: «Систематическое распределение элементов подвергалось в истории нашей науки многим разнообразным превратностям».

За этой академической фразой стояло понимание, что проблема классификации элементов до него считалась маргинальной и недостойной серьёзного учёного.

Когда один из предшественников Менделеева — англичанин Джон Ньюлендс — представил свой вариант, кто-то из аудитории съязвил: «А не пытался ли он расположить элементы по алфавиту? Ведь любое расположение их может представлять случайные совпадения».

Менделеев взялся за непопулярную тему. И именно её непопулярность, по иронии истории, означала, что никто не успел обогнать его в решении самой важной задачи химии XIX века.

17 февраля 1869 года он направил своё сообщение «Соотношение свойств с атомным весом элементов» в Русское химическое общество.

Ключевым достоинством закона была не просто систематизация уже известного. Менделеев оставил в таблице пустые клетки — места для ещё не открытых элементов — и предсказал их свойства.

В 1875 году французский химик Лекок де Буабодран открыл галлий — элемент, предсказанный Менделеевым с поразительной точностью.

Тогда же подтвердились предсказания о скандии и германии. Эти открытия превратили периодический закон из красивой классификации в инструмент предсказания.

Сам закон в менделеевской формулировке звучал так: «Физические и химические свойства элементов, проявляющиеся в свойствах простых и сложных тел, ими образуемых, стоят в периодической зависимости от их атомного веса». В современной формулировке атомный вес заменён зарядом ядра — но суть открытия сохранилась.

Что Менделеев понял — и чего не принял

При всей глубине открытия сам Менделеев держался за него с догматическим упорством, который мешал ему принять последующее развитие физики. Когда Рамзай сообщил об открытии аргона, Менделеев немедленно ответил телеграммой: «Поздравляю открытием аргона думаю молекулы содержат три азота выделением тепла».

Иными словами, аргон, по его мнению, вовсе не был новым элементом.

Открытие радиоактивности он воспринял ещё хуже.

В декабре 1906 года, беседуя с Морозовым, Менделеев «совершенно отвергал даже самый факт» радиоактивного распада радия:

«Скажите, пожалуйста, много ли солей радия на всём земном шаре? Несколько граммов! И на таких-то шатких основаниях хотят разрушить все наши обычные представления о природе вещества».

Для него замена атомного веса зарядом ядра как аргумента периодического закона означала не просто уточнение, а радикальную смену картины мира, крах ньютонианского по своему генезису мировоззрения.

Менделеев не был революционером — ни в политике, ни в экономике, ни в науке. Это его консерватизм сформировался не в старости, а в зрелые годы и был частью цельного взгляда на мир как на статически упорядоченное целое.

Он и сам понимал, что его закон — это «первая проба»: «Широкая приложимость периодического закона, при отсутствии понимания его причины, — есть один из указателей того, что он очень нов и глубоко проникает в природу химических явлений».

Мировой эфир

В последние десятилетия жизни Менделеев увлёкся идеей, которая к тому времени уходила из серьёзной науки: поисками мирового эфира — гипотетической среды, передающей световые волны и обеспечивающей гравитационное взаимодействие.

Он попытался вписать эфир в свою периодическую таблицу — поместить в нулевую группу, перед водородом, два гипотетических элемента с исчезающе малым атомным весом.

В этом замысле не было шарлатанства: к концу XIX века эфир оставался серьёзной научной гипотезой, и многие физики разделяли веру в его существование.

Но эксперимент Майкельсона–Морли (1887) подорвал эту идею, а специальная теория относительности Эйнштейна (1905) сделала её ненужной.

Менделеев умер в 1907 году, так и не приняв нового взгляда на природу.

Его поздний вариант периодической таблицы с «коронием» и «ньютонием» в нулевом ряду сегодня привлекает внимание любителей конспирологии, убеждённых, что «коварные учёные скрывают от народа настоящую таблицу Менделеева».

Это, конечно, нонсенс: учёный имел право на ошибки, и его взгляды на эфир отражали особенности мышления человека, сформировавшегося в ньютонианскую эпоху.

Первая женитьба: против воли

Личная жизнь Менделеева — отдельная, не менее захватывающая история.

В 1857 году, ещё приват-доцентом, он влюбился в пятнадцатилетнюю Соню Каш, познакомился с её родителями, был объявлен женихом и уже предвкушал счастье — когда невеста объявила отцу, что пойти к алтарю и сказать «да» она не намерена.

«Папаша, когда нас будут венчать, я скажу "нет"», — и отец был «поражён как громом».

Для Менделеева это был тяжёлый удар.

Через несколько лет сестра Ольга познакомила его с Феозвой Никитичной Лещёвой, падчерицей поэта Ершова, автора «Конька-Горбунка».

Менделеев сделал предложение. Ещё до свадьбы, однако, написал сестре в Москву, что «не знает, как ему быть: чем больше он сближается со своей невестой, тем больше чувствует, что у него нет к ней тех чувств, которые должен иметь жених».

Сестра ответила пространным письмом, апеллируя к собственному жизненному опыту и к Гёте: «Нет большего греха, как обмануть девушку». Менделеев перечить не стал и решил смириться.

В его дневнике тех дней осталась запись: «раздумье брало — 10-го поговорил с Физой, а 14-го был женихом. Страшно и за себя, и за неё. Что это за человек я, право? Курьезный, да и только. Нерешительность, сомнения, любовь, страх и жажда свободы и деятельности уживаются во мне каким-то курьезным образом».

29 апреля 1862 года состоялось венчание. Молодожёны уехали в четырёхмесячное путешествие по Европе.

Феозва Никитична была на шесть лет старше мужа — разница, которая с годами становилась всё заметнее.

Биографы описывали её как человека «весьма болезненного» и «жизненно непрактичного».

После рождения первой дочери она долго болела, от второй беременности «превратилась в болезненную, нервную женщину».

По умственному кругозору она не могла входить в интересы мужа — но, замечал один из биографов, «в этом нельзя её винить: Д. И. слишком выдавался из своей среды».

Ольга Дмитриевна, дочь от первого брака, вспоминала: «Я знала, что наш отец не похож на всех и что он творит у себя в кабинете что-то большое и недоступное нашему пониманию.

А мать была ясной, нежной, такой понятной и такой доступной… И как ни странно, я ясно видела и скорее чувствовала, что отец делает жизнь матери тяжёлой против своей воли, искренно любя её как друга и человека и ценя её всеобъемлющую доброту. А ей надо было давать ему отпор, и он успокоился бы».

«Либо вы уроды, либо я»

К середине 1870-х годов совместная жизнь стала для обоих невыносимой. Когда Ольге исполнилось семь лет, в дом пригласили молодую учительницу — Александру Николаевну Голопёрову, выпускницу Николаевского сиротского института. Она быстро стала душой семьи: Ольга её обожала, называла «Клая».

Менделеев всё чаще стал заходить на половину детей.

Примерно через два года Александра Николаевна внезапно объявила об отъезде.

«За день до своего отъезда Александра Николаевна взяла меня к себе на колени, нервно и горячо целуя, говорила: "Так надо, так надо", и мы обе с ней тихо плакали».

Много позже Ольге объяснили: Менделеев предложил учительнице руку и сердце, та отказала, не желая разрушать семью.

Письма Менделеева к Феозве зимой и весной 1877 года рисуют человека, дошедшего до предела: «Физа. Ты и теперь не перестала требовать, учить и попрекать. Мне хочется себе только покою, одного покою и больше ничего. С тобой его никогда не получу».

«7 февраля. Противны мне все ваши ходячие понятия… Надо уехать, надо оторваться от всех вас. Либо вы уроды, либо я… Живите вы, счастливые и довольные. Только одного требую — не влезайте ко мне в душу — лучше у себя покопайтесь».

Анна Ивановна: «очаровательна»

В 1877 году племянница Менделеева Надежда Капустина привела в дом молодую подругу — семнадцатилетнюю Анну Ивановну Попову, донскую казачку, учившуюся в Академии художеств.

«Про неё, что очень редко, можно сказать одним словом: она была очаровательна. Это была высокая, стройная и статная девушка с грациозной походкой, густыми золотистыми косами, которые она носила скромно подвязанными чёрными лентами у затылка, но они украшали её красивую голову.

Всего же более украшали её большие светлые глаза с недетским серьёзным выражением на детски округлённом лице с нежным румянцем и густыми, красивыми бровями».

Менделееву тогда было сорок три. Он немедленно влюбился.

Следующие четыре года стали временем мучительного противостояния. Феозва Никитична отказывала в разводе. Менделеев метался между Петербургом и поездками, между наукой и нарастающим личным кризисом.

В феврале 1881 года, прочитав студентам прощальную лекцию («Я устал»), он подал в отставку и уехал за границу.

Ситуацию разрешили коллеги.

Друзья его — профессора Бекетов, Иностранцев, Краевич, Докучаев и другие — поняли, что отпустить его одного в таком состоянии нельзя и, собрав совет, решили отправиться к жене Дмитрия Ивановича и убедить её дать развод, который до сих пор она не соглашалась дать, указав на опасное состояние его духа и здоровья. Цель была достигнута.

26 февраля 1881 года Менделеев выехал из Петербурга. Анна Ивановна вспоминала:

«Дмитрий Иванович уехал, но не в Алжир, а в Рим, и неожиданно явился ко мне в таком состоянии, что надо было или его спасать, или им пожертвовать.

Долгая трудовая жизнь без личного счастья, четыре года борьбы за него — я согласилась быть его женой, и мы уехали из Рима вместе.

Я даже не успела ни с кем проститься».

Они объездили Неаполь, Капри, Испанию — Севилью, Мадрид, Толедо.

В Севильском соборе, слушая Stabat Mater, Анна Ивановна уснула на пьедестале колонны.

На корриде Менделеев не выдержал и стал вслух, по-русски, возмущаться и браниться — пока они пробирались к выходу сквозь переполненный цирк. Осенью вернулись в Россию.

Развод и скандал

Бракоразводный процесс в Российской империи был делом мучительным: брак расторгался только духовным судом и только при наличии строго ограниченных оснований.

По условиям развода всё университетское жалованье Менделеева отходило Феозве Никитичне. Жить приходилось на доходы от «Основ химии».

Синод, рассмотрев дело, наложил на Менделеева церковную епитимью — запрет вступать в новый брак в течение семи лет.

Запрет был проигнорирован: в апреле 1882 года Менделеев обвенчался с Анной Ивановной. Какой священник согласился их венчать — осталось невыясненным, но по Петербургу ходили слухи о значительном вознаграждении.

В научной среде скандал воспринимали по-разному. Говорили, что Менделеев «двоежёнец».

Это было несправедливо: развод был оформлен по всем правилам. Но церковный запрет нарушен был несомненно.

Александр III, которому доложили о ситуации, будто бы произнёс: «Менделеев имеет двух жён, но я имею только одного Менделеева».

Фраза красивая. Историки не могут подтвердить её достоверность, но она точно передаёт негласный статус учёного в последние десятилетия его жизни: слишком значительная фигура, чтобы её трогать по пустякам.

От второго брака родилось четверо детей. Анна Ивановна писала портреты, устраивала знаменитые «среды», на которых встречались художники-передвижники.

Семейная жизнь сложилась так, как Менделеев и хотел: «Он задумал прочесть мне и старшему сыну от первого брака химию», — вспоминала Анна Ивановна. Первый год после свадьбы был посвящён «исключительно семейной жизни».

Поздние годы: промышленник и метеоролог

После ухода из университета в 1890 году — вынужденного: Менделеев передал министру народного просвещения петицию студентов, что было расценено как нарушение субординации — он стал директором Главной палаты мер и весов. Это была позиция, где он мог заниматься прикладной наукой без академических интриг.

Он интересовался нефтью, изучал её свойства и переработку. Интересовался добычей угля, развитием российской промышленности. Ездил на Урал. Выступал за строительство транссибирской магистрали.

Разрабатывал для военного ведомства бездымный порох — впрочем, его формула, по некоторым свидетельствам, была использована американцами, «разведавшими» её через свидетелей его опытов.

Один характерный эпизод с Нижегородской выставки 1896 года: Менделеев заранее объяснил министру финансов Витте все экспонаты химического павильона, рассчитывая сам представить их государю.

Но когда прибыл Николай II, Витте провёл его по павильону сам — пересказывая то, что только что услышал, слово в слово.

«Ну и мастер! ну и память! Нет, вы послушайте: ведь полчаса тому назад он не знал аза в глаза, а теперь так и режет… хоть бы запнулся!» — Менделеев после неловкости несколько часов восхищался ловкостью министра, сменив в итоге горечь на иронию.

Он прожил долго — до 73 лет — и работал почти до конца.

«Основы химии» выдержали при его жизни восемь изданий. Последнее — 1906 года — содержало всё ту же периодическую таблицу с его собственными пометками и с пробелами там, где ещё не открытые элементы только предстояло найти.

Каким он был

Дочь Ольга описывала его так: «Дм. Ив. был детски доверчив, порывист и горяч во всех своих чувствах, которые всегда прямо, честно и решительно проводил в жизнь. За его резкость и вспыльчивость на него нельзя было сердиться: ведь это был клубок нервов — этот большой, сильный и совершенно одинокий в жизни человек».

Он ненавидел латынь — с детства, с той же страстностью, с какой его отец её любил. Разбивал учебник по латыни камнями на Панином бугре.

Требовал убрать мёртвые языки из учебных программ. Настаивал, что «для России Невтоны важнее, чем Платоны».

Он не был революционером и не хотел им быть. Когда студенты устраивали беспорядки, он не сочувствовал им — считал, что учёба несовместима с политикой.

«Университет — это храм, в котором проповедуется цивилизация, у которой есть свои скрижали. На первой из них написан девиз: "Правда", на второй — "Труд"; на третьей — "Прощение"».

Он играл в шахматы. Он увлекался воздухоплаванием и в 1887 году поднялся на воздушном шаре, чтобы наблюдать солнечное затмение, — один, отправив пилота на землю (тот не мог справиться с балластом).

Он делал чемоданы — своими руками, в мастерской. Говорят, московские кожевники спорили, кто этот импозантный мастер: «Это хорошо известный чемоданных дел мастер Менделеев».

Он отказывался принять, что свойства элементов зависят не от атомного веса, а от заряда ядра, — и при этом совершил открытие, без которого понятие заряда ядра потеряло бы половину смысла.

Что осталось

Дмитрий Иванович Менделеев умер 2 февраля 1907 года — от воспаления лёгких. За несколько дней до смерти он ещё диктовал поправки к «Основам химии».

Его имя носит 101-й элемент периодической таблицы — менделевий, синтезированный в 1955 году. Его имя носит кратер на Луне и подводный хребет в Северном Ледовитом океане. Его именем названы улицы, институты, университеты.

Но главное, что от него осталось, — не таблица на стене в школьном кабинете и не бюст в вестибюле университета.

Это особый способ мышления: убеждённость в том, что за видимым разнообразием явлений природы скрыт единый закон, который можно найти и записать, — и готовность искать этот закон даже тогда, когда коллеги смеются и спрашивают, не пробовал ли ты расположить элементы по алфавиту.

«Широкая приложимость периодического закона, при отсутствии понимания его причины, — есть один из указателей того, что он очень нов и глубоко проникает в природу химических явлений», — написал он сам. Это и была его позиция: закон открыт, причины ищите сами, у потомков времени больше.