Жизнь в позднем СССР: от колбасных электричек до «Иронии судьбы». Вся правда об эпохе застоя

В первой половине жизни человек мечтает о прекрасном будущем. Во второй, когда особых надежд уже не остается, он вспоминает о прекрасном прошлом. Хорошо там, где нас нет.

Не только в пространстве, но и во времени. Эта идеализация времен, где нас нет, помогает перенести унылое настоящее.

С тех пор как в голову приходят мысли о том, что в молодости солнце было ярче, трава зеленее и вода мокрее, можно серьезно забеспокоиться. Беспокойство это чисто профессиональное: не заблудился ли ты в «сумрачном лесу» былых времен?

Идеализация собственного прошлого, для родившихся в 1960-х, оборачивается идеализацией советской жизни.

Сердце вдруг начинает грустить по мелодичности старых песен, по турпоходам с гитарой у костра, по тем фильмам и книгам, на которых когда-то мы учились жизни.

Подобную идеализацию прошлого нетрудно найти во многих современных публикациях, авторы которых увязывают теплое солнышко, светившее нам в детстве, с преимуществами социального строя.

Когда разум конфликтует с сердцем, необходимо разобраться в причинах.

Требуется отделить нормальную для любого человека ностальгию по ушедшим годам от критического анализа прошедших лет.

Проще говоря, требуется понять, почему мы и тоскуем по 1960–1970-м, и проклинаем их одновременно? Что в нашем прошлом определялось социальным строем, а что существовало независимо от него?

От какого «наследства» мы должны были решительно отказаться ради движения вперед, а какое является той культурой, которая нас сформировала и перед которой мы в долгу?

Часть 1. Хлеб насущный (и его отсутствие)

Кто-то начинает рассказ о Советском Союзе с ГУЛАГа, а кто-то – с дружбы народов. Но не будем сразу влезать в столь эпохальные темы. Начнем с того, что формировало день обычного человека.

С еды, одежды, транспорта и жилья.

Как-то раз выдающийся музыкант Мстислав Ростропович повез дочерей в Ярославль показывать русскую старину.

Вечером они зашли в магазин купить что-то на ужин. Там не было ничего, кроме хлеба, сыра и масла. Но даже их добыть оказалось непросто.

— Давайте талон! — сказала продавщица.

— Какой талон? – удивился Ростропович.

— Как какой? На масло.

— Но у меня нет талона.

— Ну, так и масла нет.

Видя изумление на лицах «непонятливых туристов», продавщица пояснила: «Видать, что из Москвы. У нас масло давно по карточкам».

И это не единичный случай.

В самом конце 1970-х замминистра внутренних дел Юрий Чурбанов, зять самого Леонида Брежнева, оказался в узбекском городке Газли и заглянул в рядовой магазинчик.

Заглянул и ужаснулся. «Мяса нет, продуктов раз-два и обчелся, даже сигарет, я помню, не было, только махорка».

Когда он спросил у продавца, почему так, та ответила: «Что привезут с базы, то и продаем».

В этот момент к магазину стали стекаться местные жители, и одна бойкая женщина заявила генералу: «Вас здесь обманывают, пускают пыль в глаза, с продуктами у нас плохо, мяса мы не видим, на рынке оно стоит дорого, молока тоже нет».

Возможно, это лишь крайности, места с особо плохим снабжением? Попробуем зайти с другого конца и почитать свидетельство не высокого московского гостя, а простого жителя глубинки – города Костромы.

Костромской журналист Игорь Дедков вел на протяжении многих лет дневник, куда записывал, помимо всего прочего, бытовые впечатления. Вот какая картина встает со страниц его записей: «В нашей семье мясо бывает раз в семь-десять дней».

И это при том, что семья Дедкова совсем не бедная, даже сравнительно благополучная. Проблема — не в отсутствии денег, а в том, что само мясо отсутствует в продаже.

Высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС Анатолий Черняев, человек хорошо информированный, фиксирует в записи от 1977 года, что средняя обеспеченность мясом по стране – не больше 7 кг на душу в год, если брать то, что поступает в продажу.

А в Ростове-на-Дону и некоторых других особо несчастных городах в розницу попадает порядка 1,5 кг на душу.

Появился даже анекдот, основанный на чрезвычайно популярном мультике «Ну, погоди!».

Волк собирается съесть зайца, но тот требует предъявить талон на мясо.

В типичном советском провинциальном городе дефицитом постоянно оказывалось не только мясо, но и колбаса, сало. Другие товары то имелись, то отсутствовали.

При таких условиях «поход в продуктовый магазин был авантюрой, – тонко подметил искусствовед Михаил Герман, – покупатель становился конкистадором, надеявшимся на успех и готовым к поражению».

В ноябре 1977 года в Костроме уже больше недели нет электрических лампочек. Те, кто не запасся ими заранее, сидят в полумраке.

В апреле 1980 года появляется запись: «давно уже нет сыра» (и это притом что костромской сыр является вроде бы одним из самых знаменитых сортов в стране!). Но тут же: «продают индийский лук».

Видимо, даже с луком в обедневшей российской провинции дела обстояли неблагополучно, коли пришлось закупать его в Индии.

На рубеже 1970–1980-х годов «престижность» потребления колбасы — не слишком полезного продукта — достигла апогея. И это аккумулировала в себе идиома «колбасная электричка».

Забавное выражение, благодаря наличию в нем существительного, означающего название транспортного средства, свидетельствовало и об особой стратегии выживания советских людей. Она основывалась на идее самообеспечения, которое можно было реализовать, в частности, посредством поездок.

Провинциальный священник Михаил Ардов в своих мемуарах описал колбасную электричку «Ярославль — Москва» начала 1980-х.

Она была столь длинной (22 вагона), что для нее пришлось строить аж специальную платформу. К моменту прибытия поезда в Ярославль на привокзальной площади собирались десятки автобусов и легковушек, а также пешеходы с ручными тележками или (если зимой) с санками.

Понятно, что таким жутким способом накормить провинцию было невозможно, однако масштабы вывозимой из крупных городов продукции оказывались огромными.

По официальным данным выходило, что средний москвич съедал за год 148 кг мяса.

Однако, согласно подсчетам экспертов, больше 100 кг на нос в столице не потреблялось.

Значит, все остальное отправлялось на колбасных электричках в соседние регионы.

При этом существовала четкая иерархия снабжения.

На самой нижней ступени этой «лестницы» стояли простые солдатики Советской армии. Система бросала огромные ресурсы на укрепление обороноспособности, но не могла толком обеспечить нормального питания миллионов 18–20-летних парней.

В принципе, сам по себе рацион, может быть, был бы неплох, поскольку в кашу теоретически добавляли и мясо (хотя бы тушенку), и масло. Однако в действительности все складывалось несколько иначе.

Армейские городки были окружены населенными пунктами российской провинции, где продуктов катастрофически не хватало. И это формировало почву для коррупции. Те, кто имел отношение к снабжению – командиры, завхозы, старшины, повара, — неплохо грели руки на воровстве. Дефицитные продукты шли налево.

Чуть выше на лестнице находилась глухая провинция с убогим продовольственным снабжением. Там кормились, чем бог послал, или, точнее, тем, что послала народу советская власть в дополнение к собственным огородам, дарам леса и покупкам на колхозном рынке.

Кроме Москвы и Ленинграда, а также столиц союзных республик, «заповедными» местами, где относительно свободно продавалось прежде всего мясо, были и города закрытого типа.

Такие научно-производственные поселения вошли в советскую послевоенную историю под названием ЗАТО (закрытое административно-территориальное образование).

Жительница одного из таких уральских ЗАТО свидетельствовала: «Нам казалось, что мы живем уже при коммунизме. В магазинах было все — от крабов до черной икры».

Впрочем, и крупные советские города хорошо смотрелись лишь на фоне малых провинциальных.

В Москве или Ленинграде можно было до поры до времени купить колбасу, однако качество и ассортимент, мягко говоря, оставляли желать лучшего.

Часть 2. Материальный мир «гомо советикуса»

Материальный мир советского человека 1970–1980-х годов был соткан из парадоксов. Это была вселенная, где деньги часто не имели значения, а связи решали всё. Где обладание вещью приносило больше радости, чем её использование.

Где быт, казалось бы, устоявшийся и серый, требовал ежедневного подвига изобретательности. Рассмотрим этот мир через призму четырех его важнейших составляющих: еды, одежды, жилья и алкоголя.

Пассажиры колбасного поезда

Самым ярким символом эпохи застоя, пожалуй, стал не космический корабль и не гигантская плотина ГЭС, а электричка. Обычная зеленая пригородная электричка, курсирующая между Москвой и соседними областями.

В народном фольклоре того времени она осталась в виде загадки: «Длинное, зеленое, пахнет колбасой. Что это?». Ответ знал каждый: «Электричка из Москвы».

Советская власть, конечно, организовывала для граждан досуг — существовали, например, специальные «лыжные стрелы», вывозившие горожан в лес на выходные. Но народная инициатива породила свой, альтернативный вид транспорта — «колбасные поезда».

Жители Тулы, Твери, Рязани, Владимира, где прилавки магазинов зияли первозданной пустотой, массово устремлялись в столицу. Цель была одна: добыть еду.

Это были настоящие продовольственные миграции. Люди ехали не за музеями и театрами. Они ехали с огромными рюкзаками и сумками, чтобы закупить то, чего не было дома: вареную колбасу, сосиски, масло, сыр, апельсины.

В провинции эти продукты перешли в разряд мифов, а в Москве (и Ленинграде) еще «выбрасывали» на прилавки.

Существовала даже своеобразная география дефицита: если за мясом нужно было ехать в Москву, то за чем-то попроще можно было отправиться в областной центр.

Провинциальный священник Михаил Ардов вспоминал электричку «Ярославль — Москва» начала 1980-х.

Она была чудовищно длинной — 22 вагона! Для такого монстра пришлось даже строить специальную удлиненную платформу. К прибытию этого поезда на вокзальной площади Ярославля выстраивалась армия встречающих с санками и тележками — разбирать добычу.

Это была не просто покупка еды, это была охота, добыча трофеев, тяжелый, унизительный, но жизненно необходимый труд.

Охота на «фирму» и «зебристость» бытия

Если с едой ситуация была драматичной, то с одеждой — трагикомичной. Советская легкая промышленность работала на полную мощь, заваливая магазины товарами. Но носить это было невозможно.

Исследователь Дмитрий Травин приводит замечательный термин, рожденный в недрах советской бюрократии: «зебристость».

Так деликатно называли брак чулочно-носочных изделий, когда чулки шли полосами разного оттенка. И этот брак не списывали, а отправляли в продажу! В 1950-е годы люди радовались и этому.

Но к 1970-м выросло новое поколение — семидесятники. Они смотрели зарубежное кино, листали (у кого был доступ) западные журналы и понимали: мир выглядит иначе.

В магазинах висели унылые костюмы фабрики «Большевичка» и пальто, которые делали человека похожим на шкаф. А душа просила «фирмы». Охота за импортной одеждой стала главным видом спорта советской молодежи. Джинсы — вот что было Святым Граалем той эпохи.

Настоящие американские джинсы («Ливайс», «Вранглер») стоили на черном рынке целое состояние — 150–200 рублей, что превышало месячную зарплату молодого специалиста.

Покупка джинсов превращалась в детектив. Нужно было найти фарцовщика, договориться о встрече где-нибудь в подворотне или общественном туалете, в спешке примерить (или купить не глядя) и молиться, чтобы тебе не подсунули «самострок» — кустарно сшитые штаны с приклеенным лейблом.

И всё же, обладание «фирмой» давало невероятное чувство превосходства. Ты уже не просто «винтик» системы, ты — человек, приобщенный к мировой культуре.

Те, у кого не было денег на фарцовщиков, шли на хитрости. Женщины шили сами по выкройкам из журнала «Бурда Моден» (достать который тоже было подвигом). Вязали, перешивали старое.

Эстетика советского быта строилась на принципе: «Сделай сам из ничего что-нибудь приличное».

Квартирный вопрос: от коммуналки к «своей крепости»

Материальный мир советского человека был тесным. Большинство горожан прошло через горнило коммунальных квартир. Это была особая школа жизни, где понятие приватности отсутствовало как класс.

В коммуналке ты всегда на виду. Соседи знают, что ты ешь, с кем спишь, какую музыку слушаешь и как часто ходишь в туалет. Кстати, о туалете: в «населенных» квартирах посещение уборной регламентировалось негласным (а иногда и висящим на стене) расписанием. Утренние часы пик превращались в нервное противостояние с очередью в коридоре.

Но именно в 1960–1970-е годы произошел тектонический сдвиг: массовое переселение в отдельные квартиры — «хрущевки» и «брежневки».

Сейчас мы ругаем их за тесноту, низкие потолки и смежные комнаты. Но тогда переезд из коммуналки в собственную «двушку» был счастьем, сравнимым разве что с полетом в космос.

Получить квартиру можно было тремя способами:

Ждать в очереди. Государство давало жилье бесплатно, но ждать приходилось десятилетиями.

Норма — 9 квадратных метров на человека (в разных городах она варьировалась).

Вступить в кооператив. Это стоило дорого. Нужно было внести первый взнос (огромные деньги!) и потом годами выплачивать пай. Зато квартира появлялась быстрее.

Построить самому (МЖК). Молодежные жилые комплексы — уникальное явление позднего СССР.

Молодые специалисты (инженеры, врачи, ученые) временно меняли профессию, уходили на стройку, чтобы своими руками возвести дом для себя и своих коллег.

Как вспоминал музыкант Владимир Шахрин, это был каторжный труд, «добровольное рабство», но наградой была свобода — своя квартира в среде единомышленников.

Своя квартира становилась крепостью. Именно здесь, на шестиметровых кухнях, велись те самые знаменитые разговоры «за жизнь», ругали власть, читали самиздат и пели под гитару. Приватное пространство, которого так долго был лишен советский человек, вдруг появилось и стало инкубатором инакомыслия.

Гастрономические радости и печали

Если с продуктами в магазинах было туго, то система общепита предлагала свои варианты. Правда, они четко делились на касты.

На самом низу — заводские и студенческие столовые. Котлеты, в которых хлеба было больше, чем мяса, разбавленная сметана, вечный запах переваренной капусты. «Общепит» был не просто местом приема пищи, а символом неуважения системы к человеку.

На верхушке — рестораны. Попасть туда «с улицы» было почти невозможно. Швейцар на входе — фигура монументальная и непреклонная — всегда говорил одно: «Мест нет».

Но за рубль или трешку места волшебным образом находились.

В ресторанах («Метрополь», «Астория», «Кавказский») текла иная жизнь. Там гуляли «цеховики» (подпольные предприниматели), фарцовщики, бандиты и удачливые представители творческой интеллигенции. Там можно было заказать осетрину, цыпленка табака и армянский коньяк.

Особое место занимали кафе-«стекляшки» и рюмочные.

Здесь царила демократия. В ленинградском «Сайгоне» за чашкой двойного эспрессо (лучшего в городе, по мнению завсегдатаев) встречались поэты, художники, диссиденты и стукачи. Алкоголь играл роль универсальной валюты и социального смазки.

Водка была «жидкой валютой», которой расплачивались за услуги сантехника или грузчика.

Портвейн был напитком студентов и интеллигентов.

Потребление спиртного в эпоху застоя росло катастрофически, становясь формой внутренней эмиграции. Пили, чтобы не видеть серости, пили, чтобы поговорить, пили просто потому, что делать было нечего.

Так жил «гомо советикус».

Он стоял в очередях, охотился за импортными сапогами, мечтал о квартире и находил отдушину в кухонных посиделках.

Это был мир бедности и унижений, но в нем люди умудрялись быть счастливыми, любить и творить — часто не благодаря, а вопреки обстоятельствам.

Часть 3. Неэкономная экономика

С дефицитом в быту сталкивался каждый, но почему он возникал в стране, которая рапортовала о бесконечном росте выплавки чугуна и стали? Ответ кроется за заводской проходной, в кабинетах директоров и в коридорах Госплана.

Советская экономика была уникальной системой, где законы логики часто заменялись законами абсурда.

«Все хорошо, если верить докладам»

Советскому человеку с детства внушали: плановая экономика — самая разумная. Никакой стихии рынка, никаких кризисов. Умные люди в центре все посчитают, и каждый получит то, что ему нужно. На практике же «научное планирование» превращалось в шаманство.

Главным бичом производства был принцип «планирования от достигнутого». Если завод в этом году выпустил 1000 тракторов, на следующий год ему прикажут выпустить 1050. Перевыполнишь план и сделаешь 1200? Сам дурак: на следующий год план будет 1300, и ты надорвешься. Поэтому директора предприятий изо всех сил старались скрывать реальные резервы и занижать возможности.

Инновации в такой системе были смертельно опасны. Внедрение новой модели изделия требовало остановки конвейера, отладки оборудования, что неизбежно вело к невыполнению текущего плана.

А план — это премии, ордена и карьера. Как говорил Леонид Брежнев: «По закону вроде как полагается делать надбавку в цене на 20% за новую модель. И вот чуть изменят модель и подай наценку».

В итоге заводы десятилетиями гнали устаревшую продукцию, лишь слегка меняя «бантики», чтобы отчитаться о новизне.

Абсурдность планирования иллюстрирует история с мандаринами в Грузии.

Местные власти однажды отобрали у спекулянтов 20 тонн мандаринов и сдали их государству. Госплан тут же зафиксировал: район произвел 20 тонн. На следующий год этому району, где цитрусовые отродясь не росли, спустили официальный план — вырастить и сдать 23 тонны.

Битва за ресурсы и «толкачи»

Поскольку рынок был отменен, купить нужные станки или сырье завод просто так не мог. Их нужно было «выбить» в министерстве. Заявки писались с огромным запасом («проси больше — дадут меньше»), склады забивались ненужным оборудованием, которое ржавело под дождем годами.

Советская промышленность работала сама на себя: экскаваторы добывали руду, чтобы выплавить сталь, чтобы сделать новые экскаваторы. Потребитель с его нуждами в этой цепочке был лишним звеном.

Между директорами процветал натуральный обмен. Это была теневая, «горизонтальная» экономика.

Чтобы построить гараж для сотрудников, директор НИИ должен был найти кирпич и цемент, которых в фондах не было.

Он шел к директору завода и предлагал бартер: мы вам — научную консультацию или дефицитные билеты в театр, вы нам — стройматериалы.

В фильме Эльдара Рязанова «Гараж» эта схема показана блестяще: директор рынка нужна всем, потому что у нее есть реальный ресурс, в отличие от профессоров.

Существовала целая профессия, не значащаяся в штатном расписании, но жизненно важная — «толкач».

Это обаятельный человек с чемоданом коньяка и дефицитных презентов, который ехал в Москву или к поставщикам, чтобы «протолкнуть» заявку, выбить вагоны под погрузку или достать комплектующие.

«Тащи с работы каждый гвоздь...»

Если директората воровал вагонами (в смысле списывания ресурсов), то простой народ — карманами. В условиях, когда купить гвозди, краску или доску было негде, единственным источником становилось родное предприятие.

Родилась своеобразная трудовая этика. Популярная поговорка гласила: «Тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость!».

Это не считалось воровством в классическом смысле. Человек не крал у соседа, он брал «ничье», государственное, компенсируя тем самым низкую зарплату и пустые магазины.

Явление стало настолько массовым, что появился даже специальный термин — «несуны».

Отношение к труду тоже было специфическим. Поскольку уволить человека в СССР было невероятно сложно (безработицы не существовало официально), люди могли позволить себе имитацию бурной деятельности.

Инженеры в НИИ часами пили чай, играли в шахматы, вязали или бегали по магазинам в рабочее время. Один из современников вспоминал инженера, который навострился спать на рабочем месте сидя, подперев щеку рукой с зажатой в ней логарифмической линейкой.

Система оплаты труда (повременная или с низкими расценками) отбивала желание работать хорошо. «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем», — эта горькая шутка исчерпывающе описывала общественный договор эпохи застоя.

Нефтяная игла и крах реформ

Была ли альтернатива? В середине 1960-х премьер Алексей Косыгин попытался внедрить элементы рынка: дать предприятиям самостоятельность, разрешить оставлять часть прибыли себе.

Но реформа захлебнулась. Партийная верхушка испугалась, что экономическая свобода приведет к потере политического контроля, как это случилось в Чехословакии во время «Пражской весны».

И тут «помогла» геология. В Западной Сибири нашли гигантские запасы нефти и газа. В 1970-е годы цены на нефть на мировом рынке взлетели. На Советский Союз пролился золотой дождь.

Руководство страны вздохнуло с облегчением: реформы можно не проводить. Проблемы сельского хозяйства? Закупим зерно в Канаде. Нет обуви? Купим в Финляндии.

Экономика села на «нефтяную иглу». Вместо развития технологий страна начала гнать сырье на Запад в обмен на товары и продовольствие. Формула «Утром нефть — вечером стулья» стала основой стабильности.

Но эта стабильность была обманчивой. Как только цены на нефть рухнули в середине 1980-х, выяснилось, что «король голый». Огромная, неповоротливая, затратная машина советской экономики, лишенная притока валюты, начала разваливаться на ходу, увлекая за собой и великую державу.

Часть 4. Внутренний мир: побег от реальности

Если внешняя жизнь советского человека регулировалась дефицитом и очередями, то внутренняя формировалась в попытках убежать от навязчивой идеологии. К 1970-м годам вера в скорое построение коммунизма, подогретая хрущевской оттепелью, окончательно улетучилась. На смену романтике пришел цинизм и спасительное двоемыслие.

Адаптация и цинизм

Советский человек эпохи застоя жил в двух измерениях. На работе, на собраниях, на демонстрациях он был лояльным гражданином: поднимал руку «за», носил транспаранты и конспектировал труды Брежнева. Но как только закрывалась дверь квартиры, он превращался в другого человека.

Главным оружием против казенщины стал политический анекдот.

Это был своеобразный «интернет» того времени — мгновенная реакция общества на любое событие. Смеялись над всем.

Над маразмом вождей: «Леонид Ильич, вы же в пару туфель не попадаете! — Это не туфли, это соратники».

Анекдот позволял сохранить рассудок, превращая страшное и убогое в смешное.

«Кинозал» как окно в иной мир

Важнейшую роль в эскапизме (бегстве от реальности) играло кино. Фильмы той эпохи не просто развлекали — они создавали параллельную реальность, в которой хотелось жить.

Главным новогодним ритуалом стал просмотр «Иронии судьбы, или С легким паром!». Эльдар Рязанов гениально уловил тоску советского человека по Чуду.

Мы жили в мире типовых серых коробок, где даже ключи от квартир подходили к разным замкам (метафора унификации жизни).

И вдруг в этой серости случается невероятное: пьяный врач попадает в другой город, и там его ждет не милиция, а любовь и счастье. Это была сказка для взрослых, уставших от безнадеги.

Другим культовым героем стал барон Мюнхгаузен в исполнении Олега Янковского («Тот самый Мюнхгаузен» Марка Захарова).

В эпоху, когда все жили «как принято», Мюнхгаузен учил быть самим собой, не бояться быть смешным и нелепым, но сохранять внутреннюю свободу. Его фраза «Умное лицо — это еще не признак ума, господа.

Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица» стала девизом интеллигенции, вынужденной слушать речи партийных бонз с каменными лицами.

Отдельной отдушиной стали фильмы о «красивой жизни» за границей или в прошлом. «Собака на сене», «Д’Артаньян и три мушкетера», экранизации оперетт — все это позволяло хотя бы на два часа забыть о пустых прилавках и перенестись в мир шпаг, перьев, красивых платьев и благородных чувств.

Владимир Высоцкий как социолог

Если кино давало утешение, то песни Владимира Высоцкого давали правду. Он был не просто бардом, а настоящим социологом, описавшим советское общество точнее любых научных институтов.

В его песнях, звучавших из каждого окна на хриплых магнитофонах, была вся энциклопедия советской жизни. Тут и «алкаши», и спортсмены, и ученые («Товарищи ученые, доценты с кандидатами...»), и ветераны войны, и обитатели сумасшедшего дома («Канатчикова дача»).

Высоцкий пел о том, о чем молчали газеты: о пьянстве, о блате, о тоске, о несправедливости. Он объединял всех — от академика до уголовника, от партийного чиновника до диссидента. Слушая Высоцкого, люди чувствовали: они не одни, их понимают.

Кухонные посиделки

Центром вселенной советского интеллигента была Кухня.

Шесть-девять квадратных метров, где за чаем (или чем покрепче) велись бесконечные разговоры.

Здесь ругали власть, читали запрещенные книги (самиздат), слушали «вражеские голоса» по радиоприемникам (Би-би-си, «Свобода», «Голос Америки»), сквозь треск глушилок ловя новости о реальном положении дел в мире.

Это было пространство внутренней свободы. Здесь формировалась та самая среда, которая потом, в годы Перестройки, выплеснется на площади. Но в 1970-е это был именно уход в себя, в узкий круг друзей.

Система позволяла это: если ты не выходишь с плакатом на площадь, а тихо сидишь на кухне, тебя, скорее всего, не тронут.

---

Почему же мы так часто слышим сегодня ностальгические вздохи о том времени? Почему люди, стоявшие в очередях за туалетной бумагой, вспоминают СССР как потерянный рай?

Мы часто путаем тоску по политической системе с тоской по собственной молодости. В 1970-е мы были молоды, здоровы, у нас были живы родители, мы влюблялись и надеялись на лучшее. Трава действительно была зеленее — просто потому, что мы смотрели на нее молодыми глазами.

Кроме того, память человеческая милосердна: она стирает плохое. Забывается унижение очередей, страх перед начальством, серость будней. Остается вкус мороженого за 19 копеек, песни у костра и ощущение стабильности (которая на самом деле была застоем).

Но правда заключается в том, что «неэкономная экономика» была обречена. Она держалась на нефтяной игле и терпении народа. Как только цены на нефть упали, а терпение лопнуло, колосс рухнул.

История позднего СССР учит нас тому, что общество не может бесконечно жить во лжи и имитации. Что дефицит свободы рано или поздно становится невыносимым, как и дефицит колбасы.

И что попытка построить великую державу, пренебрегая потребностями маленького человека, неизбежно ведет к краху. Это урок, который не стоит забывать, если мы не хотим, чтобы история пошла по очередному кругу.