Голод 1932–1933 годов в СССР: как коллективизация уничтожила российскую деревню

Глава 1. Иллюзия мира: от НЭПа к Великому перелому

Коллективизация, раскулачивание, массовые выселения в малодоступные и неосвоенные районы страны, а также последовавший за ними страшный голод 1932–1933 годов — все это звенья одной цепи великой трагедии, стоившей стране, по демографическим оценкам, от 10 до 11 миллионов человеческих жизней.

Этот период вошел в историю как «сталинская революция сверху».

Сутью этого беспрецедентного переворота стала форсированная индустриализация страны за счет безжалостной эксплуатации крестьянства с помощью принудительного вовлечения его в колхозы.

Иллюзия мира: деревня в годы НЭПа

После окончания Гражданской войны смертность в стране заметно снизилась, и наступил период относительного демографического затишья. Однако для деревни годы новой экономической политики (НЭП) вовсе не стали временем безоблачного процветания.

Развитие сельского хозяйства шло тяжело. Если сравнивать с дореволюционным временем, то точнее говорить не об «осереднячивании», а об «обеднячивании» деревни и даже об ее архаизации.

Уровень товарности сельскохозяйственного производства оставался крайне низким. А между тем, городское население во второй половине 1920-х годов стремительно росло, требуя все больше продовольствия.

Кризис хлебозаготовок и миф о кулаке

Для проведения масштабной индустриализации государству требовалось зерно. Оно было нужно не только для того, чтобы накормить растущие города и гигантские стройки. Хлеб был главной валютой на внешнем рынке: за него покупали станки и оборудование для новых заводов.

Но деревня отдавала зерно все неохотнее. Увеличение численности населения и поголовья скота в 1920-е годы вело к росту потребления хлеба внутри самой деревни и повышению рыночных цен.

Крестьянам было невыгодно сдавать зерно по низким государственным расценкам. Возникла необходимость поднять заготовительные цены, но платить больше власть и не могла, и не хотела, так как это угрожало снижением темпов индустриализации.

Возникший в 1927 году хлебозаготовительный кризис стал тем спусковым крючком, который перевел противоречия в стадию открытого противостояния и запустил цепь трагических событий.

Руководство страны искренне верило в миф о кулаке как о главном саботажнике хлебозаготовок.

Интересно, что в этот миф верили не только сторонники генеральной линии партии, но и их оппоненты из числа лидеров «объединенной оппозиции». Однако сухие статистические данные говорили об обратном.

Налоги, которые в тот период исчислялись органами Наркомфина по размеру пашни, обеспеченности скотом и уровню дохода, четко показывали реальное расслоение крестьянства.

В действительности, доля кулацких хозяйств в нэповской деревне не превышала 3,3 % — по сравнению с 12–13 % до революции.

Таким образом, речь шла вовсе не о «кулацкой», а о самой настоящей «крестьянской угрозе».

В «саботаже» хлебозаготовок участвовало подавляющее большинство крестьянства. Но именно выдуманная «кулацкая угроза» и борьба с ней предопределили все дальнейшие действия властей.

Подготовка плацдарма: конец общины и обезоруживание деревни

Успех государственного курса на жесткое принуждение крестьян стал возможным не только благодаря мощному административно-репрессивному аппарату. Власти заранее предприняли шаги по предотвращению массового организованного сопротивления.

Во второй половине 1920-х годов была подорвана действовавшая веками, в том числе в период революционных потрясений, общинная система коллективного сопротивления крестьян и их самоорганизации.

Это произошло через изъятие из ведения сельского схода вопросов землеустройства, сбора налогов и культурно-бытовых дел. Все эти полномочия передали в ведение сельских Советов.

В руководстве сельских Советов, за счет лишения избирательных прав кулаков и «подкулачников», теперь преобладали провластно настроенные активисты из бедноты.

Многие из них являлись «безбородыми коммунистами» — это была крестьянская молодежь, селькоры, комсомольцы.

Тем самым главный орган сельской власти стал полностью контролироваться сторонниками партии, для которых он являлся мощным социальным лифтом.

Более того, накануне коллективизации в советской деревне были проведены масштабные операции по изъятию оружия. В отличие от периода Гражданской войны, к началу 1930-х годов деревня оказалась «обезоружена», что делало технически невозможными крупные вооруженные восстания.

Деревня подошла к рубежу Великого перелома разобщенной и лишенной средств самообороны.

Разведка боем: «эффект шагреневой кожи»

Наступление началось за два года до официального провозглашения сплошной коллективизации.

Давление на деревню нарастало постепенно.

В 1928/1929 году сельскохозяйственный налог на обычное хозяйство повысили с 18 до 28 рублей, а для 890 тысяч дворов, отнесенных к кулацким, — со 100 до 267 рублей.

Наряду с налогами возникло и огромное число дополнительных обязательных и «добровольных» платежей: самообложение, страхование, паевые сборы в кооперацию, подписка на заем.

Власти с тревогой замечали парадокс: по мере усиления давления на производителя продовольствия становится все меньше. Сработал «эффект шагреневой кожи». Увидев это, правительство решило пойти на крайние меры: полностью взять под свой контроль все сельскохозяйственное производство и распределение.

Изначально насильственная коллективизация даже не планировалась. В первых набросках пятилетнего плана предполагалось вовлечь в колхозы к 1933 году лишь около 4 % крестьянских хозяйств.

Позже, весной 1929 года, в утвержденном плане их доля достигла 16–18 %. Однако практика «чрезвычайных» хлебозаготовок породила соблазн решить проблему одним ударом. Курс на насильственную коллективизацию вырос из логики обеспечения ресурсами форсированной индустриализации.

Великий перелом: новые правила игры

Зеленый свет сплошной коллективизации был дан ноябрьским пленумом ЦК партии 1929 года. Принимая это эпохальное решение, советские руководители расставались с одним из своих самых устойчивых представлений — что крупные коллективные хозяйства немыслимы без механизации.

Ленинские 100 тысяч тракторов кочевали по страницам партийных постановлений как светлая перспектива и очевидная необходимость.

Но на деле тракторов не было и 10 тысяч, и они использовались исключительно в совхозах. Новым колхозам предстояло стать крупными хозяйствами без тракторов.

Кардинально изменилось и отношение государства к коллективным хозяйствам. Перед коллективизацией колхозы и совхозы были любимыми детьми. Они получали львиную долю техники, кредитов, семенной и продовольственной помощи, выгодных заказов и прочих благ.

Массовое колхозное движение неизбежно должно было уничтожить эти привилегии — ресурсов на всех просто не могло хватить. Напротив, теперь именно на колхозные плечи ложилось бремя поставок зерна во всевозрастающих размерах. Балованному сынку суждено с этой минуты стать главным работником, с которого и весь спрос.

Механика принуждения

В колхозы объединялась земля, мертвый и живой инвентарь, хозяйственные постройки, товарно-продуктивный скот. Какие именно домашние животные подпадают под это определение, местным властям позволялось решать самим.

Обещания вступающим в колхоз светлой и счастливой жизни чередовались с жесточайшим принуждением. В случае отказа крестьянину грозили повышение налогов, исключение из кооперативов, конфискация земли, распродажа имущества и избиения.

Страшная судьба арестованных и депортируемых соседей ослабляла сопротивление сельского жителя. Он чесал в затылке, резал потихоньку корову или овцу, говорил что-нибудь самоутешительное вроде «Против рожна не попрешь!» — и записывался в колхоз.

К концу 1929 года основная масса крестьян-середняков еще занимала выжидательную позицию. Они наглядно видели, что результаты в спешке создаваемых коллективных хозяйств заметно уступали показателям их налаженных единоличных подворий.

Зажиточные селяне и вовсе относились к происходящему откровенно враждебно.

Деревню захлестнула волна сопротивления: фиксировались многочисленные поджоги колхозных посевов, порча имущества, нападения на активистов.

Каток репрессий

Но государственная машина уже набрала ход. Планы по выселению неугодных повсеместно перевыполнялись: с глаз долой — из сердца вон.

Осенью 1929 — зимой 1930 года потянулись эшелоны и баржи в тайгу, тундру, на необитаемые острова и лесоповалы.

Всего в 1929–1932 годах в отдаленные районы страны было выслано около 2,5 млн крестьян.

В местах ссылки погибли сотни тысяч. Еще два с лишним миллиона были подчистую ограблены и выгнаны из родных деревень или предусмотрительно бежали сами.

Не все безропотно смотрели на этот произвол. Иногда отчаяние перерастало в открытый бунт.

В селе Началово Астраханского округа в ответ на выселение 26 семей ударили в набат. Крестьяне сбежались на площадь, убили шестерых и ранили десятерых активистов, проводивших выселение. Подобные выступления безжалостно подавлялись.

Трагедия ломала не только жертв, но и тех, кого бросили на осуществление этого насилия. Среди партийных работников находились люди, для которых картины происходившего оказывались невыносимыми.

Одним из них стал фабричный рабочий из города Иванова Александр Шевченко, посланный в Холмский район для колхозного строительства.

Через 11 дней после приезда в деревню он покончил с собой, оставив короткую предсмертную записку, в которой отразилась вся пропасть между пропагандой и реальностью:

«Товарищи, простите меня за этот поступок, пока больше не мог ничего сделать, так как выходу нет. Я не трус и не робок, достоинства рабочего не замарал. Но когда я окунулся в деревню, то я вижу, что здесь другое, что нам говорили — этого нет в деревне».

Глава 2. Революция сверху: коллективизация и раскулачивание

Наступление на деревню шло сразу по двум направлениям: с одной стороны, форсированное создание колхозов, с другой — «уничтожение кулачества как класса». Эти процессы были неразрывно связаны. Раскулачивание стало главным механизмом устрашения, заставлявшим основную массу крестьян записываться в коллективные хозяйства.

Анатомия раскулачивания: кто такой кулак?

Формальными признаками кулацкого хозяйства считались применение наемного труда, наличие мельницы, маслобойни или сельскохозяйственных машин с механическим двигателем, а также доход, превышающий 1 500 рублей на двор (или более 300 рублей на душу).

Стоит отметить, что эта сумма примерно соответствовала зарплате среднего городского рабочего, который, в отличие от крестьянина, платил меньше налогов и не нес никаких производственных расходов.

В действительности, к моменту начала массовых репрессий прежних богатеев в деревне почти не осталось.

Как показывают исторические данные, к моменту расправы кулаки были уже не деревенскими богачами, а скорее бедными, погрязшими в долгах перед государством, лишенными прав, гонимыми местной администрацией, но при этом работящими многосемейными мужиками.

Механизм ликвидации был запущен инструкцией специальной комиссии 30 января 1930 года. Все «кулаки» были разделены на три категории:

Первая категория — «контрреволюционный актив».

Это были те, кого власть считала наиболее опасными врагами, способными возглавить сопротивление. Их (около 60–80 тысяч человек) арестовывало ОГПУ, приговаривая к заключению в лагеря или расстрелу. По сути, это была жесткая превентивная мера по обезглавливанию деревни.

Вторая категория — «кулацкий актив».

Сюда попали наиболее успешные и крепкие хозяева. Они подлежали конфискации имущества и выселению целыми семьями в отдаленные районы страны: на Север, Урал, в Сибирь и Казахстан. Всего по этой категории намечалось выслать 245 тысяч крестьянских семей. Списки составлялись местной администрацией.

Третья категория — лояльная часть так называемых кулаков.

Их оставляли в пределах своих районов, но выселяли за пределы колхозных земель на худшие участки, облагая непосильными производственными заданиями.

Механизмы сопротивления: от бунтов до забоя скота

Крестьянство, лишенное оружия, не могло ответить полномасштабной войной, как это было в 1920–1921 годах.

Однако деревня отчаянно сопротивлялась. По стране прокатилась волна так называемых «волынок» и «бабьих бунтов». Женщины, которых власти реже решались применять жесткие репрессии на первых этапах, толпами выходили к сельсоветам, срывали замки с амбаров, забирали обобществленный скот и семенное зерно.

Но самым массовым и трагичным видом протеста стал убой скота. Крестьяне, понимая, что их животных все равно заберут в колхоз, предпочитали резать коров, свиней и овец.

Государство ответило на это драконовскими мерами.

В 1931 году за убой или даже повреждение лошади был введен штраф в десятикратном размере ее стоимости или тюремное заключение сроком от 1 до 3 лет.

Но и этого властям показалось мало. Менее чем через год закон ужесточили: теперь за незаконный убой, повреждение или «хищническую эксплуатацию» лошади вводилась смертная казнь.

Колхозный скот из собственности крестьянина окончательно превратился в объект принудительного обслуживания: за горсть овса, взятую из колхозной кормушки, сельскому жителю грозил расстрел.

Тактическое отступление: «Головокружение от успехов»

Масштаб крестьянского возмущения весной 1930 года стал настолько угрожающим, что поставил под удар весеннюю посевную кампанию. Власть была вынуждена пойти на временный маневр.

В марте 1930 года публикуется известная статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов», в которой вина за «перегибы» в коллективизации перекладывалась на местных работников.

Крестьянам временно разрешили покидать колхозы. Начался массовый исход: миллионы людей вышли из коллективных хозяйств, пытаясь вернуться к единоличному труду.

Однако передышка оказалась недолгой. Уже осенью 1930 года началось новое наступление.

Оно шло не так стремительно, но неумолимо.

С помощью завышенных налогов, установления невыполнимых норм сдачи зерна («твердых заданий») и постоянных административных угроз крестьян вновь загоняли в колхозы — на этот раз навсегда. Параллельно усиливалось бегство людей из деревни в города, на стройки индустриализации.

«Зверские хлебозаготовки» и парадоксы 1931 года

Относительно благоприятные погодные условия 1930 года позволили собрать очень приличный урожай (77,2 млн тонн). Сталинское руководство приписало этот успех исключительно созданию колхозов.

Окрыленные цифрами, на 1931 год власти приняли совершенно фантастический план — собрать 1612 млн пудов зерна, что было на 23 % больше предыдущего года.

Вторая «колхозная» хлебозаготовительная кампания пошла по катастрофическому сценарию. Основные зерновые районы страны поразила жестокая засуха.

Урожай 1931 года оказался самым низким после голодного 1921-го и составил всего около 69 млн тонн.

Общесоюзный план заготовок пришлось снизить до 1 482 млн пудов, но на местах его выполнение «выбивали» любыми, самыми беспощадными способами.

В итоге, в условиях жесточайшего недорода, государство заготовило 1 371,4 млн пудов зерна — наибольшее количество за всю новейшую историю России, включая дореволюционный период.

Почти 60 % этого хлеба дали колхозы. С помощью так называемых «встречных планов» из деревни выкачали не только товарные излишки, но и зерно, предназначенное на семена, фураж для скота и оплату трудодней самих колхозников.

По словам самих крестьян, это были по-настоящему «зверские хлебозаготовки». Любые попытки региональных руководителей оставить хоть немного хлеба на местные нужды жестко пресекались из центра.

Выполнение этого плана в условиях засухи и подорванного животноводства окончательно сломало хребет крестьянскому хозяйству и стало прямой прелюдией к величайшей катастрофе.

Глава 3. Механика катастрофы: хлебозаготовки 1931–1932 годов

После тотального подавления открытых бунтов и массовых раскулачиваний деревня оказалась сломленной, но не покоренной. От прямого вооруженного насилия крестьянин перешел к скрытому сопротивлению, которое сталинское руководство восприняло как самую настоящую, хоть и «тихую», войну на измор. Чтобы понять, как именно государственная машина довела страну до беспрецедентного голода, необходимо детально разобрать механику хлебозаготовительных кампаний 1931–1932 годов.

Смертельная ловушка «метровок»

Ситуацию усугублял катастрофический изъян в системе государственного планирования.

В условиях коллективизации за основу планов брались посевы колхозов и единоличных хозяйств. Местные власти, желая выслужиться, регулярно увеличивали на бумаге размеры посевных площадей.

Но самым страшным инструментом стали так называемые «метровки».

При проверке видов на урожай уполномоченные лица выезжали в поле, выбирали самую густую часть посева и бросали туда шапку.

Затем на этом месте они срезали колосья ровно с одного квадратного метра, взвешивали зерно и умножали результат на всю площадь колхозных полей.

Так получался некий идеальный «биологический урожай». Эта порочная практика приводила к колоссальному завышению планов. Руководители считали, что такие нереальные цифры «вдохновят» колхозников трудиться лучше, чтобы не допустить потерь при уборке. В действительности же они обрекали деревню на невыполнимые обязательства.

«Итальянская забастовка» и закон «о пяти колосках»

К началу 1932 сельскохозяйственного года основная масса селян окончательно потеряла желание добросовестно трудиться в поле.

За тяжелейшую работу в 1930 и 1931 годах они практически ничего не получили на свои трудодни. Поняв, что государство все равно заберет всё выращенное, крестьяне перешли к тактике своеобразной «итальянской забастовки».

Люди выходили на поля, но работали ровно столько, чтобы не быть обвиненными в открытом саботаже. Зерно массово осыпалось, гнило на токах, расхищалось по ночам.

Руководство страны расценило это однозначно: кулаки и саботажники хотят оставить рабочих и Красную армию без хлеба.

В ответ 7 августа 1932 года принимается беспрецедентно жестокий закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации». Написанный собственноручно главой государства, в народе он навсегда остался законом «о пяти колосках».

За хищение колхозного хлеба — а отчаявшиеся крестьяне по ночам пытались срезать в поле хотя бы несколько колосьев, чтобы сварить похлебку детям, — закон предусматривал расстрел с конфискацией всего имущества.

Лишь при смягчающих обстоятельствах казнь могла быть заменена лишением свободы на срок не менее 10 лет.

Амнистия строжайше запрещалась.

Репрессивная машина заработала на полные обороты: только на 1 января 1933 года по этому закону в РСФСР были осуждены 54 645 человек, из которых более 2 100 человек были расстреляны.

Диктатура чрезвычайных комиссий и «черные доски»

Осенью 1932 года, когда стало ясно, что хлебозаготовки вновь срываются, в основные зерновые районы страны были направлены специальные комиссии Политбюро, наделенные диктаторскими полномочиями.

На Украину отправился В. М. Молотов, на Северный Кавказ — Л. М. Каганович, на Нижнюю Волгу — П. П. Постышев.

Их главным методом стали тотальные репрессии и экономическая блокада. К селениям и колхозам, не выполнявшим план, начала массово применяться система «черных досок».

Занесение на «черную доску» означало немедленное прекращение подвоза любых товаров, полный запрет всей торговли, досрочное взыскание кредитов, закрытие мельниц и запрет на выезд.

По сути, это был смертный приговор, обрекавший целые районы на физическое вымирание в кольце экономической изоляции.

Параллельно в селах проводились обыски: специальные бригады активистов стальными щупами протыкали землю в избах, дворах и огородах, забирая утаенные зерна до последнего грамма.

Саботирующие семьи, а на Кубани — и целые казачьи станицы (десятки тысяч человек), принудительно выселялись на Север.

Террор против своих

Особая трагедия заключалась в том, что каток репрессий безжалостно прошелся и по местному партийно-хозяйственному активу.

Против председателей колхозов и секретарей сельских партячеек, которые видели реальное положение дел и пытались защитить односельчан, применялись массовые аресты.

Показательным и леденящим кровь стало дело секретаря партячейки Н. В. Котова, который был приговорен к высшей мере наказания за то, что осмелился «разбазарить хлеб на трудодни» — то есть просто выдал колхозникам ими же заработанное зерно, пытаясь спасти их от верной смерти.

В результате этой жесточайшей выкачки государственный план хлебозаготовок (сниженный в 1932 году до 1 103 млн пудов) был формально перевыполнен и составил 1 115,9 млн пудов.

Но деревня подошла к зиме абсолютно пустой. У крестьян изъяли всё. Мышеловка захлопнулась.

Глава 4. Жатва скорби: голод 1932–1933 годов и демографические последствия

К зиме 1932–1933 годов деревня оказалась абсолютно беззащитной. Изъяв не только скудные излишки, но и весь продовольственный, семенной и фуражный фонд, государство оставило крестьян один на один со смертью.

То, что происходило в основных зерновых районах страны — на Украине, Северном Кавказе, в Поволжье, Центрально-Черноземной области и Казахстане, — не поддавалось никакому рациональному осмыслению.

Голод охватывал все более широкие слои населения и вскоре стал страшной нормой жизни.

Осип Мандельштам в 1933 году так описал эту атмосферу в стихотворении «Старый Крым»: «И тени страшные Украйны и Кубани — / На войлочной земле голодные крестьяне / Калитку стерегут, не трогая кольца».

Суррогаты и борьба за выживание

Миллионы людей, ложась спать, думали только о еде, вспоминая пышные караваи из прежней, мирной жизни. Они были готовы абсолютно на всё за кусок хлеба.

Крестьянин парадоксальным образом оказался преступником, которому государство запретило иметь продукты своего же труда. По негласной логике властей, он вообще не должен был есть.

Оставшись без зерна и овощей, люди пытались выжить любыми способами. Первыми в пищу пошли домашние животные: к весне 1933 года в вымирающих селах почти не осталось ни собак, ни кошек.

Когда исчезла эта живность, люди перешли на мышей, крыс, лягушек и дождевых червей. С наступлением весны началось массовое потребление суррогатов. В пищу шло все, что можно было хоть как-то прожевать: древесная кора, опилки, желуди, лебеда, крапива и корни камыша.

Эту массу толкли, смешивали с ничтожными остатками отрубей и пекли из нее черные лепешки, от которых начинались мучительные боли в желудке. Употребляли в пищу и падаль, выкапывали трупы павших лошадей, варили старую кожаную сбрую.

От такого питания люди начали стремительно пухнуть.

Голодные отеки искажали лица, ноги наливались водой так, что кожа лопалась. За физическим истощением следовала полная психологическая апатия: крестьяне тихо ложились в холодных избах и ждали конца.

За гранью человеческого: психоз и людоедство

Символом и самой страшной страницей трагедии 1933 года стало массовое людоедство.

Тысячи задокументированных случаев каннибализма свидетельствуют о том, что люди доходили до состояния абсолютного безумия. Врачи, исследовавшие это явление, констатировали у выживших тяжелейший голодный психоз — распад личности и дегуманизацию на фоне необратимого истощения нервной системы.

Сухие, безэмоциональные сводки ОГПУ сохранили для истории эти картины ада. Вот лишь несколько донесений о событиях весны 1933 года:

«В Алексеевке 16 апреля умер ребенок двух лет. 17 апреля мать его порубила, сварила и с остальными тремя детьми съела. На вопрос председателя сельсовета и секретаря ячейки — ответила, что "есть нечего"».

«В Будановском колхозе при осмотре одного нежилого дома обнаружена мертвая женщина и рядом лежала полумертвая девочка лет восьми — дочь умершей. При приведении в чувство девочка рассказала, что мать с неизвестным мужчиной съела грудного ребенка и мальчика пяти лет, хотели съесть и ее — померла мать».

«В Подгорненском сельсовете единоличница Кравцова бросила двух малолетних детей в колодец с водой, где они погибли, объясняет тем, что "есть нечего"».

Матери убивали собственных детей, люди раскапывали свежие могилы на кладбищах. Человеческая фантазия просто не способна выдумать такое.

Государственная блокада и прозрение исполнителей

Власть прекрасно знала о происходящем. Но вместо помощи государство предприняло беспрецедентные меры, чтобы изолировать голодающих. Вокруг крупных городов и на границах благополучных областей выставлялись вооруженные кордоны, разворачивавшие беженцев обратно. Железные дороги стали местом страшных сцен.

Свидетели вспоминали:

«Вдоль железной дороги на коленях стояли крестьяне, крича: "Хлеба, хлеба", а железнодорожная охрана опускала шторы на окнах, запрещая не только бросить кусок хлеба, но и смотреть на несчастных».

Даже среди рядовых партийных работников не все могли смириться с чудовищной реальностью. Некоторые в отчаянии пытались достучаться до высшего руководства.

Один из коммунистов в декабре 1932 года писал Станиславу Косиору (первому секретарю ЦК КП(б) Украины):

«Откройте глаза на действительность, что вы делаете своей политикой, безмолвные вы рабы Москвы.

Вы за два года угробили Украину, сельское хозяйство... в прошлом году вы оставили украинское крестьянство без куска хлеба, без картошки, ни зерна кукурузы, даже сою, никому не нужную, повывозили, а колхозники как дикие волки стояли, уходили в поле собирать падалишнюю сою да кукурузу. Вы хотя бы посчитали, сколько у нас умерло детей и стариков от голода?»

Смерть без регистрации

Смертность достигла таких масштабов, что хоронить умерших индивидуально стало невозможно. Во многих селах люди умирали целыми семьями. Из донесений политотделов (например, по Георгиевской МТС) видно, как смерть набирала обороты: если в апреле 1932 года в станице умерло 5 человек, то за неполный апрель 1933 года — уже 62 человека.

Официальные загсы просто не справлялись с учетом. Умирали одинокие, безродные старики, умирали по пути в степь или в город.

Во многих деревнях покойников хоронили без всякой регистрации, закапывая в общие ямы по 4–6 человек сразу.

Зачастую в такие братские могилы сбрасывали и тех, кто находился в глубоком голодном обмороке, но еще дышал — у похоронных бригад не было сил возвращаться за ними на следующий день.

Умирали прежде всего старики и дети, но до 20 % жертв составляли сильные взрослые люди от 20 до 40 лет.

Демографические итоги: цена великого перелома

События первой половины 1930-х годов обернулись для страны немыслимой демографической катастрофой. В ходе коллективизации, раскулачивания и последовавшего голода государство, по сути, провело военную операцию против собственного народа.

После этой катастрофы даже возник так называемый эффект «искусственного оздоровления»: огромные потери унесли в первую очередь слабую, нездоровую часть населения (хронических больных, детей), из-за чего в последующие годы показатели смертности временно снизились — просто потому, что слабые уже вымерли.

По современным расчетам демографов, общие потери населения СССР от коллективизации и репрессий составили чудовищную цифру — от 10 до 11 миллионов человек.

Эта цифра складывается из нескольких страшных слагаемых:

• Около 1,9 млн человек составили прямые потери от голода на Украине;

  
  

• Около 1 млн человек — гибель казахов;

  
  

• Около 1,2 млн человек — непосредственные потери от голода жителей Северного Кавказа, Крыма, Поволжья, Центрально-Черноземной области, Урала и других регионов;

  
  

• Около 700 тысяч человек погибли в ходе жестокого раскулачивания, депортаций и в ссылке;

  
  

• Оставшиеся 5,2 млн человек — это скрытые потери: колоссальная повышенная смертность населения всей страны, вызванная катастрофическим ухудшением питания и условий жизни.

Цена «победы над деревней» оказалась фатальной. Уцелевшее крестьянство было окончательно сломлено.

Лишенное собственности, загнанное в колхозы, скованное страхом и паспортной системой, оно превратилось в бесправный рабочий ресурс. Именно на костях этих миллионов людей и был заложен фундамент советской индустриальной мощи.

Список источников:

Кондрашин В. В. Голод 1932–1933 годов: трагедия российской деревни. — М.: РОССПЭН, 2008.

Максудов С. Победа над деревней. Демографические потери коллективизации. — М.: Библиотека Фонда «Либеральная миссия», 2020.

Кондрашин В. В. Российская деревня в условиях индустриализации. М.: РОССПЭН; 2024