Николай Вавилов: гений, мечтавший накормить мир. Как громили советскую генетику

Один из величайших ученых XX века мечтал покончить с голодом в мире, но сам умер от полного истощения в смрадной тюрьме в Саратове, городе на краю черноземной степи. Пионер отечественной генетики, неутомимый и неунывающий охотник за растениями, стал жертвой идеологизации сталинской науки.

Не пасовавший ни перед научными трудностями, ни перед сложнейшими экспедициями в самые дикие уголки Земли, он не смог ничего противопоставить напору циничного демагога-конъюнктурщика.

Как на Западе, так и в Советском Союзе его сегодня почитают как одного из выдающихся генетиков ХХ века, как символ всего, чем гордится наука, и как мученика, пострадавшего за научную правду.

I. Становление: от купеческого дома до лабораторий Европы

Рассмотрение родословных великих ученых не может дать однозначного ответа на старый вопрос о роли наследственности и воспитания. Тем не менее, генеалогия позволяет представить тот семейный фон, на котором происходит реализация врожденных способностей.

Род Вавиловых дал человечеству сразу двух выдающихся, мирового уровня ученых — братьев Николая и Сергея (будущего президента союзной Академии наук).

Их дед, Илья Вавилович, был простым крестьянином села Ивашково Волоколамского уезда Московской губернии.

Отец же, Иван Ильич Вавилов, с 12 лет начинал как подручный купца в Москве, затем работал приказчиком магазина компании «Трехгорная мануфактура», а в дальнейшем вошел в число директоров этой престижной текстильной компании.

Матерью будущих академиков стала Александра Михайловна Постникова, дочь художника-гравера той же мануфактуры.

Начальное образование юный Николай получил в Московском коммерческом училище.

Оно предлагало хорошую программу естествознания, физики и химии, но биологии там не уделялось серьезного внимания. Много лет спустя брат ученого, физик Сергей Вавилов, назвал это заведение просто «хорошей средней школой».

Однако склонности и интересы, отличавшие ученого в дальнейшем, проявились очень рано. В 1906 году юноша поступает в Московский сельскохозяйственный институт (ныне знаменитая «Петровка» — Тимирязевская академия).

Уже с первых шагов в науке Николай Вавилов начинает проявлять себя и как географ, и как эволюционист, и как генетик.

В 1908 году он участвует в экспедиционной поездке студентов на Кавказ; в 1909-м выступает с докладом о дарвинизме. Гениальность ученого заключалась в том, что он сразу увидел возможность и необходимость изучения культурных растений с позиций генетики, эволюционного учения и географии, сумев осуществить этот глобальный научный синтез.

В 1910 году он завершает и печатает дипломную работу, посвященную защите сельскохозяйственных растений от вредителей, а уже в 1912 году в статье «Генетика и ее отношение к агрономии» первым в России и одним из первых в мире рисует четкую программу реализации достижений генетики в улучшении сортов.

В 1913–1914 годах Вавилов стажируется в ведущих генетических и растениеводческих учреждениях Западной Европы.

Особое влияние на него оказал выдающийся английский генетик Уильям Бэтсон (директор Института Джона Иннеса), автор самого термина «генетика». Вавилов до конца дней считал Бэтсона своим главным учителем.

II. Саратовские годы и биологическая таблица Менделеева

После возвращения из Европы и первых экспедиций в Иран и горные районы Средней Азии (1916 г.), Вавилов получает профессорское место. Николай Иванович впервые приехал в Саратов в 1917 году молодым и уверенным в себе профессором агрономии.

Пока вокруг него бушевала Гражданская война, он невозмутимо изучал новые горизонты ботаники и географии, ведя масштабную исследовательскую работу в условиях Поволжья.

Именно к этому саратовскому периоду относится одно из его главных научных обобщений, сделавших его имя бессмертным в анналах биологии.

В 1920 году на Всероссийском селекционном съезде тридцатитрехлетний ученый формулирует закон гомологических рядов в наследственной изменчивости.

В своей первой публикации (1921 г.) он сформулировал этот закон так:

«1. Виды и роды, генетически близкие между собой, характеризуются тождественными рядами наследственной изменчивости с такой правильностью, что, зная ряд форм для одного вида, можно предвидеть нахождение тождественных форм других видов и родов. Чем ближе генетически расположены в общей системе роды и линнеоны, тем полнее тождество в рядах их изменчивости.

2. Целые семейства растений в общем характеризуются определенным циклом изменчивости, проходящей через все роды, составляющие семейство».

Этот закон позволил систематизировать до того разрозненные факты и предсказывать возможность нахождения новых форм растений.

Благожелательная пресса в то время приветствовала идею о том, что этот закон является аналогом периодической таблицы Менделеева в биологии. Конечно, это отзыв способствовал укреплению его авторитета.

Но тогда еще не было точно известно, каким путем заложенная в генах генетическая информация воплощается в признаках организма.

В дискуссиях с коллегами (в частности, с выдающимся петроградским генетиком Юрием Филипченко) Вавилов постоянно оттачивал формулировки.

С дальнейшим изучением механизма действия генов вавиловский закон подвергся естественной научной критике, которую Николай Иванович честно признавал.

В 1936 году он писал:

«Изменчивость генов недостаточно учитывалась в нашем первом изложении закона гомологических рядов… Таково было тогда состояние генетики, ибо мы в то время думали, что гены идентичны у близких видов; в настоящее время мы знаем, что это не так».

III. Мировые экспедиции: собиратель генофонда планеты

В начале 1921 года Н.И. Вавилов переезжает в Петроград, заняв пост заведующего Отделом прикладной ботаники и селекции. В том же 1921 году состоялась его первая поездка в США в связи с американской помощью голодающим Поволжья. Там он посетил Департамент земледелия в Вашингтоне и многочисленные опытные сельскохозяйственные станции.

К 20-м и началу 30-х годов относятся беспрецедентные экспедиции по сбору и изучению культурных растений, которые организовал и совершил сам Вавилов. Николай Иванович посетил около 40 стран.

Он прошел по дорогам и бездорожью пяти континентов. Многие из его путешествий были сопряжены с большими тяготами и смертельным риском.

Особенно трудными и опасными были экспедиции в Афганистан (1924 г.) и в Эфиопию (1927 г.).

За первую из них ученый был удостоен высшей награды — золотой медали Русского географического общества «За географический подвиг».

Собственные наблюдения и изучение привезенных коллекций привели Н.И. Вавилова к созданию в 1926 году теории центров происхождения и разнообразия культурных растений. Согласно этой концепции, культурная флора возникла и формировалась в относительно немногих географических очагах, расположенных преимущественно в горных местностях.

Учение о центрах происхождения сделало вавиловские экспедиции целенаправленными: они опирались на разработанную теорию и предпринимались по строго продуманному плану.

В результате была создана колоссальная коллекция образцов растений, достигавшая 200 тысяч форм — самая большая в мире.

Это биологическое богатство стало основой для выведения множества новых сортов, призванных навсегда избавить страну, а затем и мир от угрозы голода.

IV. Золотой век советской генетики и создание Института Академии наук

Двадцатые годы явились для советской биологии и генетики годами относительного благополучия, в известной мере даже годами процветания. Был открыт Институт прикладной ботаники и новых культур (позднее ставший Всесоюзным институтом растениеводства — ВИР), сформировалась кафедра генетики Ленинградского университета, открыта Сельскохозяйственная академия.

Именно в эти годы сформировались плодотворные научные школы, а период поступательного развития науки был несомненно связан с введением новой экономической политики, представлявшей собой попытку возрождения здравого смысла в социальной сфере.

Важнейшей вехой стала организация первого в стране академического генетического учреждения. Фундамент был заложен выдающимся ученым Юрием Александровичем Филипченко, создавшим Бюро по генетике.

К концу 20-х годов под его эгидой был подготовлен большой отряд способных молодых генетиков, однако в 1930 году Филипченко скоропостижно скончался.

Встал вопрос о новом руководителе лаборатории. Ближайшие сотрудники обратились с просьбой возглавить учреждение к Николаю Ивановичу Вавилову.

Первое, что сделал новый заведующий — собрал вокруг себя всех молодых учеников Филипченко.

В руководстве Лабораторией в полной мере проявилась способность Вавилова сообщать глобальный размах любому делу, за которое он брался.

В 1933 Лаборатория уже выросла в академический Институт генетики, которому Вавилов старался придать международный характер и превратить его в мировой центр генетики.

Для работы в новый Институт (ИГЕН) были приглашены крупнейшие отечественные ученые: генетик и селекционер А.А. Сапегин, талантливый болгарский цитогенетик Дончо Костов, а также выдающиеся американские исследователи.

В 1934 году было принято постановление о переводе Академии наук СССР в Москву, куда переехал и Институт генетики.

Резко расширился круг научных направлений: от разработки учения о мутациях и проблемы гена до отдаленной межвидовой гибридизации и изучения наследственности количественных признаков.

V. Герман Мёллер в СССР: американская звезда и крушение надежд

Одной из самых ярких страниц в истории вавиловского Института генетики стала работа в нем Германа Джозефа Мёллера — крупнейшего американского биолога, в будущем лауреата Нобелевской премии.

Мёллер прославился тем, что в 1927 году открыл способ искусственного изменения наследственных свойств — доказал, что облучение ионизирующей радиацией вызывает возникновение мутаций.

В годы Великой депрессии Мёллер, придерживавшийся левых политических взглядов, решил покинуть США и работал в Берлине.

Однако приход к власти Гитлера заставил его искать новое убежище. В 1933 году Вавилов на обратном пути из очередной экспедиции заехал в Берлин и горячо убеждал Мёллера приехать в Советский Союз.

Мёллер вспоминал об этих уговорах: «...он обещал, что мне будут предоставлены наилучшие условия для работы, разрешено привезти большое количество своего собственного оборудования и материалов; что под моим руководством будет трудиться коллектив талантливой и страстно увлеченной молодежи, а также, что моей семье будут обеспечены надлежащие условия».

Осенью 1933 года Мёллер вместе с семьей и ассистентами прибыл в Ленинград, а затем переехал с Институтом в Москву.

Он привез с собой коллекцию мух-дрозофил, специальную посуду, оптику и даже собственный автомобиль «Форд», который передал институту.

Под его руководством ускоренными темпами была создана рентгеновская установка.

Меллера проводил в лаборатории по 16-18 часов и при этом находил еще время для многочисленных лекций, выступлений в клубах, научных обществах.

Мёллер искренне разделял энтузиазм советских людей и их веру в построение нового общества. В 1934 году он был избран членом-корреспондентом АН СССР. Однако политический климат стремительно менялся.

С 1935 по 1936 годы жизнь в СССР стала иной: начались массовые аресты, переход к полицейскому государству угнетающе действовал на ученого.

Усиливавшиеся атаки на генетику делали нормальную работу невозможной.

Планировавшийся к проведению в Москве в 1937 году VII Международный генетический конгресс (идею которого активно продвигал Вавилов) оказался под угрозой.

Поняв тщетность своих усилий, весной 1937 года Мёллер покинул СССР, отправившись в охваченную гражданской войной Испанию.

Перед отъездом он направил на имя И.В. Сталина пространное письмо и свою книгу, где причудливым образом сочетал левые идеалы с утопической евгенической программой, предлагая для «улучшения человеческой породы» массовое искусственное осеменение женщин спермой выдающихся личностей.

Ответа на это письмо он, разумеется, не получил.

VI. Тучи сгущаются: наступление лысенковщины

Историю преследований, выпавших на долю генетиков, можно разделить на три этапа. Если в конце 20-х и начале 30-х годов ученые страдали от всенаправленных политических репрессий (как, например, философски подкованные марксисты-генетики И.И. Агол или В.Н. Слепков), то второй этап был целенаправленным ударом по самой науке.

Причины этого поворота лежали в изменении политико-экономической ситуации. 1929 год стал годом тотальной коллективизации и ликвидации наиболее продуктивных хозяйств.

Могучий рост огосударствленного земледелия повелительно требовал немедленного выведения новых сортов и пород. Стране нужны были быстрые, чудесные результаты, которые строгая, требующая времени и кропотливого труда академическая генетика дать не могла.

В этот момент на сцену выходит Трофим Лысенко.

Начав с пропаганды своих необоснованных, но суливших мгновенную выгоду рекомендаций, он вскоре перешел к прямым нападкам на классическую науку.

Ученым были навязаны публичные дискуссии 1936 и 1939 годов; в ходе этих дискуссий, а также в широкой прессе генетики шельмовались как сторонники классово чуждого реакционного учения, оторванного от нужд практики социалистического строительства, а потому наносящего ему вред.

Николай Вавилов занимал в этих дискуссиях непреклонно-принципиальную позицию.

Он прекрасно понимал гибельность отказа от мировой науки. Готовясь к противостоянию, он писал в своих программных тезисах:

«Наши расхождения со школой Т.Д. Лысенко, по-видимому, заключаются в том, что он является сторонником большей наследственной изменчивости организмов, чем обычно, исходя из экспериментальных данных, принято считать в генетике.

Мы резко расходимся в том, что путем воздействия обычными условиями воспитания, питания, агротехники, удобрений можно определенно изменить наследственную природу. Мы считаем хромосомную теорию наследственности исключительно разработанной и не видим пока основания для замены ее другой».

Вавилов настаивал: «современная генетика стоит всецело на базе эволюционного учения Дарвина», а попытки Лысенко управлять наследственностью простым изменением температуры или полива (так называемая вегетативная гибридизация) — не имеют под собой никаких экспериментальных доказательств и являются «в основном верой».

В своих письмах к Мёллеру в 1938–1939 Николай Иванович с горечью констатировал, что борьба приобретает все более жестокие формы.

«Наши оппоненты являются практически нео-ламаркистами», — писал он, подчеркивая, что единственным выходом для настоящих ученых остается доказывать эффективность классической генетики делом.

Но логика научного спора уже не имела значения. Идеологическая машина набирала обороты, готовя расправу над лидером генетиков и его школой.

VII. Сорванный триумф: международный конгресс и изоляция советской науки

Во второй половине 1930-х годов политические репрессии в стране начали тесно сплетаться с борьбой против «реакционной формальной генетики».

В это время советская школа генетиков все еще занимала лидирующие позиции в мире, и Николай Вавилов всеми силами пытался сохранить ее статус, сделать ее неотъемлемой частью мировой науки.

Его многолетние усилия были направлены именно на это, а слова из письма Герману Мёллеру (от 26 августа 1939 г.) превосходно выражают его кредо:

«Вы знаете, что мы все являемся интернационалистами и в нашей работе не отделяем себя от мировой науки».

Огромные надежды возлагались на VII Международный генетический конгресс, который по предложению Вавилова должен был состояться в Москве в 1937 году.

Вавилов и его сотрудники рассчитывали, что конгресс позволит продемонстрировать реальные достижения советской науки, а международное признание станет сильным аргументом в обострившемся споре с лысенковцами.

Николай Иванович активно приглашал зарубежных коллег, убеждая их в том, что СССР предоставит прекрасную площадку для дискуссий.

Однако проведение конгресса в Москве властями было сначала «отложено», а в ноябре 1936 года Совет народных комиссаров (СНК СССР) и вовсе отменил его созыв «ввиду явной его неподготовленности».

Фактически это означало сознательный срыв важнейшего научного форума. Мировая генетическая общественность, оказавшись в этой нелепой ситуации, приняла решение перенести конгресс в Великобританию.

Для его подготовки потребовалось дополнительных два года, и он состоялся в 1939 году в Эдинбурге.

Николай Вавилов был заочно избран почетным президентом этого конгресса, однако железный занавес уже начал опускаться: ни он, ни кто-либо из других советских генетиков не получили разрешения на выезд из СССР.

Британский ученый Ф. Кру, приглашенный на роль президента Конгресса из-за отсутствия Вавилова, произнес на открытии пронзительные слова, которые тут же растиражировала местная пресса:

«Мне понятно, что там, где делают фильмы, каждая звезда имеет свою тень (известную под названием дублера), от которой требуется выглядеть более иле менее похожей на оригинал и заменять его в роли в наиболее трудных местах.

Я заверяю вас, что в этот момент я именно и являюсь таким дублером. Вы пригласили меня играть роль, которую Вавилов так бы украсил.

На мои неподходящие для этого плечи вы накинули его мантию, и, если в ней я кажусь неуклюже, не забывайте, что эта мантия была сшита для более крупного человека».

Для самого Вавилова 1938–1939 годы стали временем изнурительной обороны.

Он оставался директором Института генетики в Москве и ВИРа в Ленинграде, но президентом сельскохозяйственной академии (ВАСХНИЛ) в 1938 году уже стал Трофим Лысенко.

Вавилов пытался спасти свой институт, который должен был переехать в новое здание на Большой Калужской улице в Москве (ныне Ленинский проспект). Специально для генетиков по проекту архитектора Щусева строился огромный комплекс с оранжереями и лабораториями.

Однако, когда главное здание было почти готово, вавиловскому институту оно так и не досталось.

VIII. Арест и 1 700 часов пыток в застенках НКВД

К лету 1940 года в Кремле уже активно готовили арест ученого. НКВД сочинил сложный план, чтобы взять Вавилова скрытно, без лишних свидетелей.

Идеальным предлогом стала рабочая поездка: Народный комиссариат земледелия поручил ему обследовать хозяйственный потенциал западных областей Украины. 6 августа 1940 года, находясь в этой экспедиции, Николай Вавилов был арестован.

Сталин наконец отправил всемирно известного ученого туда, где его хотел видеть Лысенко — в тюрьму.

Вавилов хорошо понимал, за что именно он арестован: за открытую оппозицию антинаучным домыслам Лысенко, за скептицизм в отношении аграрной политики, за попытки спасти репрессированных коллег и за славу в международном научном сообществе.

Но все это не являлось уголовным преступлением, поэтому НКВД требовалось сфабриковать дело о «шпионаже» и «антисоветской организации».

Последующие одиннадцать месяцев Вавилова допрашивали около четырехсот раз, в общей сложности на протяжении 1 700 часов.

Некоторые допросы длились по тринадцать часов без перерыва. Главным следователем по его делу был назначен тридцатитрехлетний старший лейтенант госбезопасности Александр Хват, бывший комсомольский функционер, известный своими крайне жестокими методами.

Уже в первый день заключения, 10 августа, Хват начал допрос в 23:35 ночи и закончил его в 2:30 утра.

От Вавилова методично, применяя беспрецедентное психологическое и физическое давление, добивались самооговора. В итоге в протоколах появились вымученные признания:

«В процессе выполнения мною поручений Яковлева ему стали известны мои антисоветские настроения, которые вначале находили свое более яркое выражение в высокой оценке, даваемой мною американской и западноевропейской земледельческой культуре с подчеркиванием преимущества ее по сравнению с развитием сельского хозяйства в Советском Союзе. Кроме того, в известной степени я стоял на позициях развития крепкого индивидуального крестьянского хозяйства».

Следователь Хват тут же уточнил: «То есть кулацкого?», на что сломленный узник вынужден был ответить: «Да».

Когда от него потребовали назвать направления проводимой им «вражеской работы», Вавилов под диктовку следователей признавал: «отрыв научной работы от практической работы… игнорирование развития опытного дела… неправильное районирование ряда культур».

В сфабрикованном досье также фигурировали записи ОГПУ о том, что Вавилов имел смелость защищать своих коллег:

«После ареста основных деятелей “ТКП” (Трудовой крестьянской партии) Вавилов принимал все меры к тому, чтобы добиться их реабилитации. Принимал от осужденных и их жен заявления, ходатайствовал об их освобождении, заявляя о невиновности арестованных…».

Это отчаяние и чувство приближающейся катастрофы ясно ощущала вся семья ученого.

Его брат Сергей Вавилов с горечью и безысходностью писал в своем дневнике, что 1940 год стал для него самым тяжелым в жизни: «Тяжелый по безысходности, по нелепой безжалостности. <...> Окаменение, окостенение — это результат года и самозащита».

IX. Суд палачей: кто утвердил смертный приговор

Суд над Николаем Вавиловым состоялся 9 июля 1941 года, когда уже полыхала Великая Отечественная война. Военная коллегия Верховного Суда СССР признала его, а также его ближайших соратников и друзей — Г.Д. Карпеченко, Л.И. Говорова, Б.А. Паншина и А.К. Запорожца — виновными в принадлежности к антисоветской организации, вредительстве и шпионаже. Все они были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу.

Долгое время детали того, как именно приводился в исполнение этот приговор, оставались скрыты в архивах. Лишь недавно были обнаружены документы, проливающие свет на заключительный акт этой трагедии.

Все осужденные ученые подали в Верховный Совет прошения о помиловании. 26 июля 1941 года состоялось заседание Президиума Верховного Совета, на котором эти прошения рассматривались.

Сохранился страшный по своему цинизму протокол этого заседания.

Под списком обреченных на смерть ученых члены президиума, чьи имена до сих пор носят улицы и площади многих городов, буднично ставили свои подписи:

«Члены президиума голосовали "за" т.т.

1 Бадаев А.Е. - тел. верт. 28-49

2 Буденный С.М. - в командировке

3 Горкин A.M. - лично

4 Каганович Ю.М. - тел. верт. 24-08

5 Калинин М.И. - лично

6 Маленков Г.М. - лично

7 Мускатов П.Г. - тел. верт. 23-15

8 Николаева К.И. - тел. верт. 23-07

9 Сталин И.В. - лично

10 Шкирятов М.В. - лично»

Таким образом, под смертным приговором величайшему биологу эпохи расписались лично И.В. Сталин и его ближайшее окружение, включая М.И. Калинина и Г.М. Маленкова.

Исполнение приговора самому Вавилову по каким-то причинам было отложено. Но его коллеги и друзья не избежали этой участи.

Георгий Карпеченко, блестящий генетик, преодолевший бесплодие межвидовых гибридов, растениевод Б.А. Паншин и Л.И. Говоров были расстреляны уже 28 июля 1941 года.

Их тела, наряду с телами еще более полутысячи расстрелянных в те дни людей, были сброшены в безымянные рвы на подмосковных полигонах «Коммунарка» или «Бутово». Точное место захоронения каждого из них выяснить теперь невозможно.

Сам Николай Вавилов был этапирован в саратовскую тюрьму.

Позже его смертный приговор формально заменили 20 годами заключения. Однако здоровье 55-летнего ученого было полностью разрушено невыносимыми условиями содержания.

Гений, мечтавший накормить все человечество, умер от банального истощения 26 января 1943 года в тюремной больнице.

Он был похоронен на Воскресенском кладбище Саратова в общей могиле. Точное место его захоронения не установлено до сих пор; памятник ученому стоит не на его могиле, а у входа на кладбище.

X. Расстрелянная наука: мартиролог советской генетики

Разгром вавиловских институтов повлек за собой цепную реакцию арестов и убийств. История советской генетики превратилась в кровавый мартиролог. Кадры институтов были зачищены, а выдающиеся умы уничтожены физически.

Академик И.И. Агол, первый марксист, глубоко разбиравшийся в дрозофилах и критиковавший ламаркизм, был расстрелян в марте 1937 года.

Выдающийся исследователь шелкопряда Н.К. Беляев, доказавший невозможность отбора по всем хозяйственно важным признакам, расстрелян осенью 1937 года.

Директор Медико-генетического института С.Г. Левит, изучавший генетику диабета и дальтонизма с помощью близнецового метода, расстрелян в мае 1938 года. Г.К. Мейстер, академик ВАСХНИЛ и создатель знаменитых сортов саратовской пшеницы, был обвинен во вредительстве и расстрелян в январе 1938 года (реабилитирован лишь в 1957 г.).

Трагична судьба основателей радиационной генетики. Г.А. Надсон, еще в 1925 году доказавший мутагенный эффект рентгеновских лучей на грибах, был арестован и расстрелян в 1939 году.

Автор первого учебника по генетике, цитолог Г.А. Левитский, введший в науку понятие «кариотип», скончался в Златоустовской тюрьме в мае 1942 года.

Там же, в Златоустовской тюрьме, в сентябре 1942 года от истощения умер крупнейший специалист по пшеницам К.А. Фляксбергер.

Особо жуткой стала судьба молодого и талантливого генетика Льва Вячеславовича Ферри.

В 1944 году, уже отбыв срок ссылки в Томской области, он был приглашен на очередную «беседу» к сотрудникам НКВД.

«Несколько человек долгие часы стремились получить от него согласие сотрудничать с ними в роли доносчика. Наконец, они его сломили угрозами арестовать жену и малолетнюю дочку.

Вернувшись домой Л.В. Ферри рассказал о "беседе" своей жене, а на другой день покончил с собой.

Жене он оставил записку: "Прости, если можешь. Тане передай, что ее отец был слабым человеком, но подлецом никогда не был".

Эпилог. Август 1948-го: окончательный погром и долгий путь к реабилитации

Аресты и расстрелы стали лишь прелюдией к тотальному уничтожению генетики как науки. После окончания войны наступил третий этап преследований.

«Генетика как учение, утверждающее биологическую индивидуальность, не могла не прийти в непримиримое противоречие с идеологической концепцией сталинизма, низводящей человека до роли штампованной детали огромной государственной машины».

В августе 1948 года на сессии ВАСХНИЛ был учинен окончательный и тотальный погром.

Это был редчайший в истории цивилизации случай, когда репрессировали целую фундаментальную науку.

Исследования повсеместно прекратились, преподавание генетики было запрещено, научная и учебная литература не просто изымалась из библиотек, но и физически уничтожалась.

Ученые отстранялись от работы, оставаясь на долгие месяцы и годы без средств к существованию, подвергаясь травле на так называемых «судах чести».

Смерть Сталина в 1953 году не принесла немедленного освобождения биологии. Лысенко сумел войти в доверие к новому лидеру страны Н.С. Хрущеву и еще 11 лет удерживал монополию на истину.

Лишь после смещения Хрущева осенью 1964 года мрачная эпоха лысенковщины завершилась, и генетика была окончательно реабилитирована.

Однако ликвидация научных школ, гибель гениальных ученых уровня Николая Вавилова, разрыв нормальных связей с мировой наукой нанесли удар, от которого отечественная биология оправлялась десятилетиями.

Память о мучениках генетики — это не просто дань исторической справедливости, это суровое напоминание о том, какую цену платит общество, когда наука становится служанкой политической идеологии и невежества.