Кровавый прагматик: полная биография Лаврентия Берии от возвышения до расстрела

История Лаврентия Берии соткана из парадоксов, мрачных тайн и беспрецедентной государственной эффективности, за которую пришлось заплатить колоссальную цену.

Долгие десятилетия его личность была окутана мифами: от образа абсолютного «дьявола во плоти» до гениального менеджера эпохи сталинизма.

Чтобы разобраться в этой противоречивой фигуре, необходимо шаг за шагом проследить его путь: от загадочного абхазского детства до вершин советского репрессивного аппарата и руководства сверхсекретным атомным проектом.

I. Семейные тайны и мальчик из Мерхеули

Всякая биография начинается с детства, и именно оно зачастую определяет дальнейшую, порой головокружительную карьеру.

Семья, в которой вырос будущий всесильный нарком, скрывала немало загадок, а официальная советская историография тщательно ретушировала неудобные факты, придавая им романтический или революционный ореол.

Согласно канонической биографии, отец Лаврентия, Павле (Павел) Хухаевич Берия, бежал из Мегрелии в Абхазию еще в 1857 году.

Исторический фон был суровым: в Мегрелии того времени крепостное право отличалось исключительной жестокостью и мало чем отличалось от рабства — даже священнослужители считались крепостными.

Официальные биографы пытались выдать Павле за вожака крестьянского восстания, который был вынужден скрываться от преследования жандармов.

На самом же деле Павел Берия перебрался в Мерхеули не раньше середины 1890-х годов, то есть вряд ли участвовал в каком бы то ни было мятеже.

Особого внимания заслуживает переплетение судеб ближайших родственников. Изучение списков членов семьи осужденных руководителей спецслужб выявляет странную картину: все родные братья и сестры Лаврентия, кроме глухонемой Анны, были рождены от разных отцов.

Жизнь его матери, Марты Джакели, была полна необъяснимых матримониальных хитросплетений.

Сначала у нее рождаются дети от Дмитрия Кварацхелии. Затем она выходит замуж за Павле Берию, и на свет появляется Лаврентий. Однако после этого, согласно документам, вновь появляются дети с отчеством Дмитриевич и фамилией Кварацхелия.

Вскоре на супружеском ложе возникает новый персонаж — Андрей Кварацхелия, от которого рождаются близнецы.

«Получается весьма сложная и даже абсурдная картина. Марта Джакели рожает от Дмитрия Кварацхелия сына Капитона и дочь Тамару, затем уходит к Павлу Берия, в результате чего родился Лаврентий.

После возвращается к Дмитрию Кварацхелия и рожает дочь Елену. Затем возникает новый персонаж – Андрей Кварацхелия...

После чего беспокойная Марта возвращается к Павлу Берия и рожает в 1905 году глухонемую Анну, к которой единственной из братьев и сестер Берия относился как к родной», отмечает историк Лев Лурье.

Эти семейные тайны, бедность и запутанность родственных связей, несомненно, наложили отпечаток на скрытный и прагматичный характер будущего политика.

II. Восхождение в Закавказье: интриги и переписывание истории

Путь Берии к высшим эшелонам власти лежал через Закавказье, где он проявил себя как жесткий руководитель и искусный царедворец, тонко чувствующий конъюнктуру. Важнейшим этапом стало завоевание абсолютного доверия Сталина, для чего использовались любые методы — от политических интриг до прямого переписывания истории.

В июне 1934 года Берия созвал группу доверенных историков — редактора газеты «Коммунист» Э. Бедия, ректора Тифлисского университета М. Торошелидзе и своего ближайшего помощника Всеволода Меркулова.

Им было поручено написать работу «Из истории большевистских организаций в Закавказье».

Уже в июле 1935 года Берия лично выступил с чтением этого труда в виде собственного доклада на Тифлисском партактиве.

Доклад был опубликован в «Заре Востока» и «Правде», а затем вышел отдельной книгой стотысячным тиражом.

Смысл книги Берии – показать ведущую роль Сталина в революционном движении Закавказья. Тех историков, кто это не делает, Берия обвиняет в "ошибках".

В этот же период портятся отношения Берии с его бывшим покровителем Серго Орджоникидзе, который когда-то помог ему сделать карьеру.

Заметно поменялся даже тон писем Берии к Серго — с подобострастного на суховато-деловой. Сам Орджоникидзе и его семья стали осознавать истинную сущность своего выдвиженца. Как вспоминала Этери Орджоникидзе, дочь Папулии (брата Серго):

«Серго Орджоникидзе приезжал сюда и останавливался у Берии. На четвертом этаже, в этом самом доме. Папа очень обиделся. "Что ему надо, – говорит, – Берии? Берия, – говорит, – дашнак был в Баку". Потому Берия преследовал его. Папа знал, какой он был человек, а Серго не верил».

Вскоре пренебрежение стало открытым:

«Берия в присутствии меня и других лиц допускал в отношении Серго Орджоникидзе резкие высказывания пренебрежительного характера. Помню, что Берия обвинял Орджоникидзе в том, что тот навыдвигал негодных людей на ответственные посты...»

III. Во главе карательной машины: система циничного террора

К осени 1938 года карьера всесильного наркома внутренних дел Николая Ежова стремительно клонилась к закату.

Сталин пришел к выводу, что Большой террор в его массовом, стихийном виде свои задачи выполнил. Иррациональная, слепая машина уничтожения нуждалась в перенастройке.

Вождю больше не нужны были фанатики коммунистической идеи или теоретики: требовались послушные, квалифицированные исполнители.

22 августа 1938 года Лаврентий Берия был назначен первым заместителем Ежова. Примечательно, что сам он не испытывал восторга от этой перспективы, прекрасно понимая смертельную опасность такой должности. Близкий к нему Всеволод Меркулов позже вспоминал:

«Берия, вероятно, был недоволен своим назначением в конце августа 1938 года к Ежову заместителем наркома внутренних дел СССР. Берия рассчитывал на перевод в Москву на работу, но, видимо, не думал, что ему придется работать в НКВД, да еще заместителем Ежова».

Тем не менее, Берия начал планомерно подминать ведомство под себя.

8 октября 1938 года Политбюро создало комиссию по пересмотру порядка арестов, которую формально возглавил Ежов, но ее реальным ядром становятся Берия, Маленков и Вышинский.

Уже 29 октября Берия был назначен начальником ключевого Главного управления госбезопасности НКВД, после чего последовали массовые аресты «ежовцев». Ликвидировались одиозные «тройки», прекращались прежние безадресные массовые операции.

На смену хаотичному террору Ежова пришел террор расчетливый, точечный и еще более циничный.

Под руководством Берии следственные органы окончательно превратились в конвейер по выбиванию нужных показаний, не чураясь никаких, даже самых изуверских методов.

Еще в бытность главой Закавказья Берия лично инструктировал подчиненных, как ломать людей, не оставляя явных следов на теле.

Грузинские чекисты внедрили изощренное ноу-хау — так называемые «горячие» и «холодные» камеры. Следователь Константин Савицкий свидетельствовал:

«Холодный карцер в НКВД Грузии был. Арестованного вталкивали в камеру, которая не отапливалась, окна ее были открыты, на пол подсыпался снег, арестованный в камере не мог ни сидеть, ни лежать…

Эта камера была организована приблизительно в марте 1937 г. по личному указанию Берии, который лично инструктировал Кобулова Богдана и Гоглидзе, как ее надо сделать.

Берия говорил: "Поменьше церемоньтесь с арестованными, создайте специальный холодный карцер, насыпьте туда снега, откройте форточку, посадите арестованного и пусть проветрится"».

Подследственных не просто уничтожали — их методично лишали человеческого достоинства и физического облика. Свидетель тех событий описывал встречу в тюрьме с арестованным Михаилом Окуджавой:

«В мае месяце я вновь встретился с Окуджавой Михаилом. Я его еле-еле узнал. От систематических избиений он был превращен в скелет, на котором была одна натянувшаяся кожа.

Он сказал мне: "Молю Бога, чтобы поскорее наступила смерть, чтобы не повторялись вновь эти расправы. Любое требование следователя я выполняю"».

Сломленный Окуджава подписывал любые, даже самые абсурдные обвинения. Например, он «признался», что по заданию французской разведки внедрял порченые плоды на заводах, чтобы производить некачественные консервы:

«Выработанные консервными заводами по нашим рецептам консервы должны были вызвать отравление красноармейцев».

Помимо этого, фирменным знаком тбилисских чекистов стало выбивание признаний в организации терактов, и Окуджаву заставили оговорить себя в подготовке покушения на Сталина и Берию.

Особо трагичной стала судьба старого большевика Буду Мдивани, которого со Сталиным связывала почти сорокалетняя дружба. Мдивани долго отказывался верить в происходящее и в декабре 1936 года писал Сталину из камеры:

«Чиста моя совесть и теперь. Беспредельна преданность и любовь моя к партии и руководству, которое я хорошо знаю много десятков лет… Могу ли я поменять его на величайшую гнусность троцкистских убийц?!»

На очной ставке Мдивани неожиданно заявил, что оговорил невиновных людей, после чего открытый процесс стал невозможен. С подследственным «перестали церемониться и перешли к зверским избиениям». Но даже физическая боль не сломала ветерана партии.

Тогда палачи применили свой самый страшный метод — шантаж судьбой самых близких. Родственники Мдивани вспоминали:

«Избивали его, и последний метод был, когда ему не то показали, не то он услышал, как пытали его младшего сына. Вот это была последняя капля, после этого он все подписал. До этого он отказывался от всего».

Сотрудник внутренней тюрьмы НКВД Евтихий Сурмаев прямо свидетельствовал о царившем садизме:

«Особенно запомнился мне случай, когда мы относили в камеру на руках сына Мдивани, юноша 23–24 лет, который от побоев сам не мог идти. Когда мы его несли, он плакал и говорил, что его мучают зря, что, если арестован его отец, это не значит, что должен быть убит и его сын».

Помимо фабрикации масштабных уголовных дел, при Берии в практику вошли тайные политические убийства без суда и следствия.

Ярким примером стала расправа в 1939 году над полпредом СССР в Китае Иваном Бовкуном и его супругой. Устранить дипломата решили тайно, чтобы не вспугнуть других потенциальных перебежчиков за рубежом.

Берия объяснил задачу: убийство следовало произвести так, чтобы смерть Бовкуна и его супруги выглядела как автокатастрофа на грузинской горной дороге.

К поезду Москва – Цхалтубо был прицеплен салон-вагон, где находились пятеро – трое палачей и две жертвы.

8 июля 1939 года Влодзимирский деревянным молотком убил Нину Угапник, а Церетели нанес удар Бовкуну.

После чего полпреда задушил Миронов.

Послушный нарком внутренних дел Грузии Авксентий Рапава мастерски инсценировал автомобильную аварию, и убитых с официальными почестями похоронили на тбилисском кладбище.

Такова была природа бериевской машины госбезопасности — хладнокровно отлаженного механизма, где человеческая жизнь превратилась лишь в расходный материал для решения прагматичных политических задач.

IV. От катастрофы до триумфа: война, депортации и атомный щит (1941–1952)

Период с 1941 по 1952 год стал для Лаврентия Берии временем наивысшего напряжения сил, невероятного карьерного взлета и, в конечном итоге, преддверием катастрофы. В эти годы его колоссальная власть и холодный прагматизм проявились в самых разных, порой полярных ипостасях: от спасения фронтов и создания ядерного оружия до бесчеловечных депортаций целых народов.

Паралич власти и создание ГКО

В ночь на 22 июня 1941 года, когда на советские города упали первые немецкие бомбы, высшее руководство страны в экстренном порядке собралось в Кремле. Согласно журналам посещений, Берия раньше всех оказался в кабинете Сталина и позже всех ушел.

Однако вся глубина разразившейся катастрофы была осознана только 28 июня, когда пал Минск, и в окружении оказалось 400 тысяч красноармейцев.

Утром того же дня в Кремле произошла историческая размолвка Сталина и Георгия Жукова. Вождь обрушился на военачальника с обвинениями, но тот жестко потребовал не вмешиваться в управление войсками.

Берия в этой ситуации выступил агрессивным союзником генсека, бросив Жукову: «Мы вам мешаем? Мы ведь тоже имеем право отдавать приказы».

Жуков сорвался на рыдания, а Сталин, оценив масштабы краха, резюмировал заседание фразой: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали».

После этого Сталин уехал на Ближнюю дачу и впал в полную прострацию. Страна на двое суток осталась без управления. Именно Берия в этот критический момент проявил спасительную инициативу.

Он предложил создать Государственный комитет обороны (ГКО) — сверхузкий чрезвычайный орган, концентрирующий всю полноту гражданской и военной власти. Идея была поддержана. Когда члены Политбюро приехали к Сталину, тот встретил их настороженным вопросом: «Зачем пришли?», но в итоге утвердил предложенный Берией проект. Страна получила жесткий механизм управления для тотальной войны.

Кризис на Кавказе и горные егеря

К августу 1942 года положение на фронтах стало критическим: вермахт рвался к Сталинграду и бакинской нефти. Сталин направил двух самых энергичных членов ГКО спасать ситуацию: Маленкова — в Сталинград, а Берию — в Тбилиси.

Прибыв на Кавказ со свитой высших чинов НКВД и Генштаба, Лаврентий Павлович столкнулся с острой нехваткой квалифицированных кадров для войны в горах, где советским войскам противостояли элитные немецкие альпийские стрелки.

Берия сделал ставку на нестандартные решения. Вызванный им знаменитый диверсант Павел Судоплатов вспоминал: «В августе 1942 года Берия и Меркулов... поручили мне экипировать всего за двадцать четыре часа 150 альпинистов для ведения боевых действий на Кавказе».

По приказу наркома из профессиональных альпинистов спешно сформировали 12 отлично экипированных горнострелковых отрядов. Они блокировали перевалы, взрывали коммуникации и нанесли врагу тяжелейшие потери. Сам Берия руководил обороной весьма своеобразно — часто келейно и в обход штаба фронта, что вносило неразбериху.

Однако его присутствие взбодрило тыл, а жестокость носила прагматичный характер: смещая командиров, понося их последними словами, Берия не прибегал к политическим обвинениям, что грозило бы офицерам самыми печальными последствиями.

Наступление гитлеровцев на Кавказе было сорвано.

Архитектор депортаций

В 1944 году, когда фронт откатился далеко на запад, карательная машина под руководством Берии обратилась против народов, населявших освобожденные территории.

Грандиозные по масштабам операции по депортации поражали своей антигуманностью. Самой крупной стала высылка чеченцев и ингушей, начавшаяся 23 февраля под кодовым словом «Пантера».

Методы чекистов были бесчеловечны. В сводках сухо фиксировался «самочинный расстрел больных и калек до 60 человек».

Но самым жутким эпизодом стала трагедия в высокогорном ауле Хайбах, откуда оперативная группа не успевала спустить жителей к железнодорожным эшелонам.

Поэтому генерал Михаил Гвешиани, который командовал там, приказал согнать людей в скотный двор и поджечь его. Были сожжены заживо 700 человек.

По итогам операции этот генерал получил боевые награды, а Берия удостоился полководческого ордена Суворова I степени.

Затем последовали депортации балкарцев, крымских татар и даже тех народов, чьи территории не были оккупированы, например, турок-месхетинцев из приграничных районов Грузии.

Оценивая эти события, историки констатируют: «Депортация народов была мерой не только жестокой, но и не вполне логичной. Конечно, среди горцев, крымских татар и калмыков существовало определенное число коллаборационистов. Но выселяли всех поголовно, включая женщин, стариков и детей».

Ядерный щит и куратор науки

В августе 1945 года атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки кардинально изменили расстановку сил в мире.

Советское руководство осознало колоссальную угрозу. 20 августа 1945 года был создан Специальный комитет при ГКО, который возглавил Лаврентий Берия. Постановление предписывало ему:

«...принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области...».

Для управления проектом учредили Первое главное управление (ПГУ) во главе с экс-наркомом боеприпасов Борисом Ванниковым. В атомном проекте Берия проявил себя с неожиданной стороны.

Он берег ученых-физиков и решал их бытовые проблемы с невероятной для советской бюрократии скоростью.

Например, когда руководство КБ-11 попросило выделить для талантливого молодого теоретика Андрея Сахарова отдельный коттедж и экономку, ссылаясь на его «исключительную скромность, нежелание и неумение позаботиться о самых необходимых своих нуждах», Берия дважды подчеркнул эти слова и наложил лаконичную резолюцию: «Вопрос решен».

Главным препятствием было полное отсутствие уранового сырья. ЦРУ в своих секретных докладах злорадствовало:

«Отсутствие в СССР богатой урановой руды – главный фактор отставания Москвы в атомной отрасли... Советский ядерный джин загнан в бутылку».

Берии пришлось экстренно мобилизовать геологов. На старых рудниках в Средней Азии на мулах и на тачках рабочие вывозили эти самые руды, собирая уран буквально по крупицам.

Напряжение было колоссальным. Научный руководитель проекта Игорь Курчатов при запусках первых реакторов испытывал невероятный стресс. Очевидцы вспоминали, как в присутствии Берии «у него было вытянутое напряженное лицо, напряглись вены и дрожали руки, с которыми он не смог справиться».

Однако усилия оправдались. Для надежности советскую бомбу решили сделать копией американской — «цельнотянутой», как выражались сами физики.

Название придумал Берия — РДС-1 («Россия делает сама» или «Реактивный двигатель Сталина»).

Ранним утром 29 августа 1949 года на полигоне под Семипалатинском состоялось историческое испытание.

«Это было ужасное зрелище: столб рос, клубился, устремляясь ввысь, напоминая форму гигантского гриба. Лаврентий Берия, как рассказывали очевидцы, расцеловал Курчатова со словами: Какое счастье! Ведь могло произойти несчастье».

Благодаря жесточайшей централизации и беспрецедентной концентрации ресурсов монополия США на абсолютное оружие была разрушена всего за четыре года.

Предвестие опалы

Несмотря на грандиозный успех ядерной программы, к началу 1950-х годов политическое положение Берии пошатнулось. Стареющий Сталин становился все более подозрительным и начал методично выбивать опоры из-под своего самого могущественного соратника.

В октябре 1951 года был нанесен удар по спецслужбам: были арестованы министр госбезопасности Абакумов и его заместители.

Большинство из арестованных в свое время были тесно связаны с Лаврентием Берией.

Параллельно раскручивалось так называемое «мингрельское дело», ударившее по ставленникам Берии в партийном руководстве Грузии.

К 1952 году для Лаврентия Павловича наступили поистине мрачные времена. Он прекрасно понимал логику сталинских чисток.

V. Охота на улицах Москвы: тайный гарем и поломанные судьбы

Официально Лаврентий Берия долгие годы считался добропорядочным семьянином. Со своей супругой, Ниной Теймуразовной Гегечкори, происходившей из старинного, пусть и обедневшего грузинского дворянского рода, он познакомился еще на заре своей чекистской юности и женился на ней в 1922 году.

Супруга описывалась современниками как очень красивая, интеллигентная и порядочная женщина.

Она не была просто бледной тенью мужа: будучи ученицей академика Прянишникова, Нина Теймуразовна стала кандидатом сельскохозяйственных наук и всерьез занималась биологией.

Показательно, что после ареста Берии в 1953 году, когда она сама оказалась в застенках Бутырской тюрьмы, эта женщина проявила поразительное мужество.

Несмотря на то что она знала об изменах мужа, она единственная из всех допрашиваемых родственников и друзей не дала на него никаких компрометирующих показаний, кроме свидетельства о том, что в 1942 году Берия переболел сифилисом, и с тех пор они фактически перестали жить как муж и жена.

Однако за фасадом респектабельной номенклатурной семьи скрывалась совершенно иная реальность.

В послевоенной Москве Берия организовал для себя масштабный тайный гарем, поставив удовлетворение своих интимных потребностей на поток с присущей ему прагматичной педантичностью.

Главными «поставщиками» в этом конвейере выступали доверенные лица министра — его бессменный адъютант полковник Рафаэль Саркисов и охранник Надарая.

Механизм уличной «охоты» был отработан до мелочей. Сын Анастаса Микояна Степан вспоминал об этих повадках:

«Ездил, смотрел женщин и, если ему нравилась – давал команду – разыскать… Моя жена как-то шла по тротуару, и он ехал мимо – и он ей кивнул, увидел и кивнул ей. Он знал ее, так как мы вместе были на даче. Но это подтверждает, что он разглядывал женщин, идущих по тротуару».

Технологию подобных знакомств подробно и обыденно описал на следствии сам Саркисов:

«Прохаживаясь около своего дома, Берия замечал какую-нибудь заинтересовавшую его женщину.

В этом случае он посылал меня, Надарию или сотрудников охраны узнать ее фамилию, имя, адрес или телефон.

Я шел вслед за такой женщиной и старался разговориться с ней, с тем чтобы выяснить интересовавшие Берию сведения. При этом я говорил такой женщине, кто ею интересуется, и спрашивал, не хочет ли она что-либо передать.

Если мне удавалось установить связь с такой женщиной и необходимые сведения о ее квартире, я докладывал об этом Берии.

После чего по его указанию либо сам ездил за ней, либо посылал его машину, предварительно условившись о встрече».

Адъютант выходил из роскошного «Паккарда» и предлагал понравившейся девушке покататься.

В разоренной послевоенной столице, где мужчины были относительной редкостью, многие дамы охотно соглашались на поездку в шикарном автомобиле с могущественным человеком, а затем не отказывались и от обильного ужина в его особняке. Большинство из них прекрасно понимали истинную цель таких приглашений.

Был у наркома и еще один, весьма специфический способ поиска партнерш — по переписке. Строчки официальных прошений, жалоб и праздничных поздравлений от незнакомок будили в нем эротические фантазии.

Саркисов свидетельствовал:

«Получая такие письма, Берия нередко поручал мне или Надарии по адресам на конвертах установить интересующих его авторов из числа женщин.

Мы ездили к таким женщинам, и, если они оказывались внешне привлекательными, мы докладывали об этом Берии, заводили по его поручению с ними знакомство и затем в зависимости от договоренности привозили их на квартиру Берии или на дачу. Женщины на квартиру к Берии привозились, как правило, на ночь».

В орбиту внимания попадали самые разные представительницы прекрасного пола — от профессиональных проституток (которым платили от 100 до 250 рублей за визит) до светских дам. Тот же адъютант указывал на невероятную широту контактов:

«Мне известны многочисленные связи Берии со всевозможными случайными женщинами. Берия сожительствовал со студенткой Института иностранных языков Майей. Впоследствии она забеременела от Берии, ей сделали аборт.

Мне известно, что через некую гражданку С. ... Берия был знаком ... с подругой С. ... Работала она в Доме моделей, впоследствии от Абакумова я слышал, что эта подруга С. была женой военного атташе.

Позже, находясь в кабинете Берии, я слышал, как Берия по телефону звонил Абакумову и спрашивал – почему до сих пор не посадили эту женщину».

Расчет за услуги часто носил сугубо материальный характер. Берия расплачивался с гостьями заграничным бельем и дефицитным ширпотребом.

На июльском пленуме ЦК 1953 года Николай Шаталин зачитал список вещей, изъятых из служебного сейфа министра:

«…Дамские спортивные костюмы, дамские кофточки, чулки дамские иностранных фирм – 11 пар, женские комбинации шелковые – 11 пар, дамские шелковые трико – 7 пар, отрезы на дамское платье – 5 отрезов, носовые платки иностранных фирм».

Во время обысков были найдены и многочисленные письма от женщин.

Нарком не гнушался использовать свою колоссальную власть для прямого психологического принуждения и шантажа.

Дипломат Валентин Фалин рассказывал о циничной практике заманивания девушек в особняк под предлогом дачи «секретного разведывательного задания».

В материалах уголовного дела сохранились страшные показания замужней женщины, чью судьбу он сломал, угрожая репрессиями против супруга:

«Я пыталась уклониться от его домогательств, просила Берию не трогать меня, но Берия сказал, что здесь философия ни к чему, и овладел мною.

Я боялась ему сопротивляться, так как опасалась, что Берия может посадить моего мужа… только подлец может пользоваться зависимым положением жены подчиненного для того, чтобы овладеть ею…»

Особняком в этой череде лиц стоит история Вали Дроздовой. По ее собственным утверждениям, в 1949 году, когда ей было всего шестнадцать лет, Саркисов заманил ее в особняк, где Берия удерживал ее три дня. После этого она на протяжении четырех лет фактически жила с ним под надуманной угрозой расправы.

Парадокс ситуации заключался в том, что к моменту падения наркома Дроздова уже три года открыто жила с Лаврентием Павловичем на даче заместителя министра госбезопасности Бориса Обручникова.

Более того, всесильный политик успел представить ее своему сыну Серго и всерьез собирался официально развестись с законной женой, чтобы вступить с Дроздовой в брак.

Впоследствии, сразу после ареста Берии, Валентина и ее мать спешно написали обличительные заявления — скорее всего, из банального страха оказаться под следствием и потерять те колоссальные блага, которыми их успел осыпать Лаврентий Павлович.

Жертвами или, в некоторых случаях, добровольными спутницами становились даже звезды советского экрана.

Исторические хроники связывают его имя со знаменитой актрисой Татьяной Окуневской и певицей Натальей Алексеевой. Впрочем, достоверность их поздних мемуаров вызывает у исследователей определенные сомнения: в 1953 году рассказывать следователям о том, что связь с главным государственным преступником была добровольной, было попросту смертельно опасно.

Частная жизнь Берии представляла собой пугающий симбиоз номенклатурной вседозволенности и расчетливого использования служебного положения, где человеческие судьбы были для него такой же разменной монетой, как и в большой политике.

VI. Смерть вождя: от опалы к эйфории власти

В последние годы жизни Иосифа Сталина тучи над головой Лаврентия Берии начали стремительно сгущаться. Стареющий диктатор все больше подозревал свое окружение, и всесильный куратор атомного проекта не стал исключением. Сигналом к скорой расправе послужило так называемое «мингрельское дело».

Позже, на июльском Пленуме ЦК 1953 года, Анастас Микоян прямо скажет:

«Надо сказать, что товарищ Сталин в последнее время не доверял Берии.

Берия вынужден был признать на последнем для него заседании Президиума ЦК, что товарищ Сталин ему не доверял, что мингрельское дело создано было для того, чтобы на этом основании арестовать Берию, что Сталин не успел довести до конца то, что хотел».

Развязка наступила в марте 1953 года на Ближней даче.

Инсульт, поразивший вождя, стал для Берии настоящим спасением. Поведение высших партийных иерархов в те роковые часы до сих пор вызывает исторические споры: медицинская помощь была явно и намеренно задержана.

В обстановке начала 1953 года, когда полным ходом шло следствие по делу врачей-убийц, каждый из подчиненных вождя должен был понимать меру своей ответственности за преступное неоказание ему врачебной помощи.

И, оттянув почти на сутки врачебную помощь, они, прежде всего Берия и Маленков, предрешили быструю агонию и смерть вождя.

Дочь Сталина, Светлана Аллилуева, оставила выразительное свидетельство о том, как вел себя Берия у постели умирающего отца, не в силах скрыть одолевавшие его амбиции:

«Только один человек вел себя почти неприлично – это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей.

А страсти его были – честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть…

А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: "Хрусталев! Машину!"».

Эта властная команда начальнику сталинской охраны знаменовала начало новой, короткой, но яркой эпохи — «эпохи Берии».

Тяжелый страх перед репрессиями сменился невероятным облегчением и воодушевлением. Всеволод Меркулов, оказавшийся в те дни в кабинете Берии для подготовки траурной речи, вспоминал:

«Во время нашей общей работы над речью, что продолжалось часов 8, я обратил внимание на настроение Берии. Берия был весел, шутил и смеялся, казался окрыленным чем-то».

Получив пост министра внутренних дел объединенного ведомства (МВД и МГБ), Берия начал стремительное наступление, которое многие расценили как попытку реформ, а другие — как циничный захват власти.

Он инициировал масштабную амнистию, отменил паспортные ограничения, прекратил пытки в тюрьмах и начал публично сворачивать сфабрикованные в конце сталинской эпохи дела. Как пересказывал его слова Никита Хрущев:

«Если взять поздние вопросы врачей, это позорное дело для нас, это же липа. Если взять мингрельское дело, грузинское дело – это же липа. Взять другие дела как наиболее выделяющиеся – это липа».

VII. Падение: бункер, суд и пуля в переносицу

Однако кипучая деятельность нового главы МВД смертельно напугала его вчерашних соратников. В руках Берии оказался колоссальный архив компромата на каждого члена партийной верхушки.

Доктор исторических наук Р.Г. Пихоя так описывает расстановку сил к лету 1953 года:

«К лету 1953 г. ведомство Берии накопило материалы, которые могли дискредитировать Маленкова, Хрущёва и других членов Президиума ЦК... Ситуация в партии и в обществе могла выйти из-под контроля Президиума ЦК».

Главным двигателем заговора против всесильного министра стал Никита Хрущев, которым руководил, прежде всего, инстинкт самосохранения.

При всей своей грозной репутации, политическая база Берии оказалась крайне шаткой. Его могущество держалось на страхе и принадлежности к карательному аппарату, но в широкой партийной среде он был одинок.

Управлять страной, опираясь на Деканозова, Людвигова, Ордынцева, Меркулова, братьев Кобуловых и еще десяток человек, было безумием.

Маленков и Хрущев строили свой кадровый резерв десятилетиями.

А вот Берия доверял только друзьям юности, тем, кого он взял с собой из Тбилиси, и очень немногим московским знакомым. И все это были кавказцы.

Развязка наступила 26 июня 1953 года прямо на заседании в Кремле, где Берия был неожиданно арестован группой военных во главе с маршалом Жуковым.

До сих пор ходят конспирологические слухи, что Берию застрелили прямо в тот же день, а затем судили его двойника, но сохранившиеся протоколы допросов и собственноручные письма из камеры опровергают эту фантастическую версию.

Оказавшись в бункере штаба Московского военного округа, Берия психологически сломался.

Из-под стражи он начал писать унизительные, полные отчаяния письма Маленкову, Молотову и Хрущеву, напоминая им о прошлых заслугах:

«Дорогие товарищи, разве только единственный и правильный способ решения без суда и выяснения дела в отношении члена ЦК и своего товарища после 5 суток отсидки в подвале казнить его.

Во имя памяти Ленина и Сталина прошу, умоляю вмешаться и незамедлительно вмешаться, и вы все убедитесь, что я абсолютно чист, честен, верный ваш друг и товарищ...»

Но мольбы остались без ответа. Суд над ним был скорым, закрытым и предрешенным.

С 18 по 23 декабря 1953 года в здании штаба Московского военного округа Берия предстал перед специальной коллегией Верховного суда СССР.

На судебном заседании не было ни прокурора, ни защитника. Всех подсудимых приговорили к смертной казни через расстрел.

Экзекуция состоялась в том же подземном бункере. Солдаты сколотили специальный деревянный щит, чтобы избежать рикошета пуль от бетонных стен.

Лаврентию Берии завязали руки за спиной и привязали к металлическому кольцу.

Когда майор Хижняк попытался завязать осужденному глаза полотенцем, присутствовавший при казни генерал Батицкий грубо оборвал его: «Ну-ка перестань это делать, пусть смотрит своими глазами!».

В последние минуты всесильный нарком и куратор ядерного щита сорвался. По свидетельству дипломата и историка Валентина Фалина, ссылавшегося на очевидцев:

«Шел, его под руки держали, у него ноги уже не шли. Я знаю от очевидца, кто его вел на расстрел, он говорил: "Да что ж вы делаете?!? Я же подарил Советскому Союзу атомную бомбу! Я сделал атомное оружие!"»

Но палачи были неумолимы.

При расстреле Берии, кроме Батицкого, присутствовали генеральный прокурор Руденко, генерал Москаленко и два партийных работника – Шверник и Михайлов.

Батицкий спустился на пару ступенек ниже, вынул парабеллум и выстрелил Берии прямо в переносицу. Тело обмякло.

Так закончилась жизнь Лаврентия Берии — человека, который долгие годы наводил ужас на огромную страну и чья смерть стала отправной точкой для совершенно новой главы в истории Советского государства.

Точное место его захоронения, скорее всего на участке невостребованных прахов Донского кладбища, остается официально неизвестным до сих пор.