ХХ съезд КПСС и секретный доклад Хрущева: как рухнул культ личности Сталина

История движется порой непредсказуемыми скачками, и в летописи XX века едва ли найдется событие более драматичное и парадоксальное, чем ХХ съезд Коммунистической партии Советского Союза. Событие, которое разделило советскую эпоху пополам, стало кульминационной точкой перелома, начавшегося весной 1953 года.

Доклад Первого секретаря ЦК КПСС о «культе личности», прозвучавший за закрытыми дверями 25 февраля 1956 года, оказался бомбой, взрыв которой создал глубокие трещины в казавшемся вечным и монолитным единстве системы.

Долгие годы вокруг этого события нагромождались мифы.

Сегодня, благодаря открывшимся архивам и кропотливой работе историков, мы можем восстановить подлинную картину того, как готовился этот исторический шаг, какие силы стояли за ним, и как общество, погруженное в летаргический сон страха, начало мучительный процесс пробуждения.

За фасадом империи: кризис системы

Чтобы понять феномен ХХ съезда, необходимо взглянуть на то, в каком состоянии находилась страна к моменту смерти И.В. Сталина. Созданная им жесткая бюрократическая, иерархическая пирамида власти, скрепленная намертво культом вождя и массовым террором, к началу 1950-х годов стала исчерпывать свои возможности и давать серьезные сбои во всех сферах — экономической, политической и кадровой.

Экономика страны задыхалась под тяжестью военно-промышленного комплекса.

Достаточно сказать, что в 1950 году соотношение расходов было беспрецедентным: на социальные нужды тратилось около 25 процентов ВВП, а на военные — 15 процентов. Страна жила в мобилизационном режиме «осажденной крепости».

Директивное планирование переставало эффективно работать, порождая грандиозные приписки и очковтирательство: успешные рапорты чиновников всех уровней были главным условием их карьерного роста. Реальные данные по сельскому хозяйству в разы отставали от победных цифр официальной статистики.

Деревня находилась в полуголодном состоянии, задавленная непомерными налогами.

Апогеем этой политики стал закон, по которому каждое дерево в саду крестьянина, независимо от того, плодоносит оно или нет, облагалось налогом.

Как говорил сам Сталин в узком кругу: «Крестьянину мы дали землю на вечное пользование. Мужик — наш вечный должник».

Разрастался кризис и в кадровой политике. Партийная элита жила в условиях перманентного страха.

Ни один руководитель не был застрахован от ночного ареста. К началу 50-х годов стало физически сложно находить кандидатов на руководящие должности: у подавляющего большинства обнаруживались «подмоченные» анкеты — репрессированные родственники, пребывание в плену или на оккупированной территории.

Тоталитарная машина подавления, создававшаяся для борьбы с реальными или мнимыми врагами, начала перемалывать саму себя.

Смерть диктатора 5 марта 1953 года стала катализатором перемен. Исчезла главная фигура, венчающая пирамиду власти.

Постепенно, еще до исторического съезда, начался пересмотр наиболее одиозных проявлений режима: была проведена ограниченная амнистия, прекращено антисемитское «дело врачей», зазвучали призывы к восстановлению «коллективного руководства».

Исчез пистолет у виска, сковывавший инициативу. Однако настоящая десталинизация требовала не просто косметических мер, а политического волевого акта, который подвел бы черту под прошлым.

Схватка в Президиуме: как готовился секретный доклад

В массовом сознании и мемуарной литературе долгое время циркулировал миф о том, что доклад о культе личности стал результатом стихийного порыва, спонтанной импровизации Никиты Хрущева, который якобы чуть ли не в перерывах между заседаниями съезда, в комнате отдыха, шантажировал своих коллег по Президиуму ЦК, грозя выйти к делегатам напрямую.

Архивные документы полностью опровергают эту романтическую легенду. Принципиальное решение о необходимости доложить съезду о массовых репрессиях вызревало заранее и в тяжелых аппаратных боях.

Еще 31 декабря 1955 года Президиум ЦК создал специальную комиссию во главе с секретарем ЦК П.Н. Поспеловым.

Ей было поручено изучить материалы о массовых репрессиях в отношении членов партии и советских граждан. Комиссия работала стремительно. Информация, которая начала поступать в высшие эшелоны власти, ужасала даже тех, кто сам стоял у руля государственного террора.

В официальной справке значилось: за годы массовых репрессий (1935–1940) по обвинению в антисоветской деятельности было арестовано 1 920 635 человек, из них расстреляно 688 503.

9 февраля 1956 года, за несколько дней до открытия съезда, комиссия Поспелова представила Президиуму свой окончательный отчет. Именно на этом заседании разгорелись ожесточенные споры.

Лидеры страны решали мучительный вопрос: хватит ли мужества сказать об этом делегатам?

Позиции разделились. Старая сталинская гвардия отчаянно сопротивлялась. К.Е. Ворошилов, признавая факты, пытался сгладить углы: «Сталин осатанел в борьбе с врагами. Появились у него и звериные замашки. И, тем не менее у него много было человеческого... Надо продумать, чтобы с водой не выплеснуть ребенка».

В.М. Молотов настаивал: «Правду надо восстановить. Позорные дела — тоже факт. Но, правда и то, что под руководством Сталина победил социализм».

Л.М. Каганович вторил ему, призывая не развязывать стихию: «Историю обманывать нельзя, факты не выкинешь... Но мы были бы нечестны, если бы сказали, что вся борьба с троцкизмом была не оправдана».

Им противостояла другая группа.

А.И. Микоян резко оборвал Молотова: «А ты, товарищ Молотов, поддерживал!»

М.Г. Первухин заявил: «Партия обязана объяснить, сказать и на пленуме и на съезде. Знали ли мы? Знали. Но был террор. Тогда не могли что-либо сделать».

Главной движущей силой разоблачения выступил Никита Хрущев.

Его позиция была бескомпромиссной: «Сталин — преданный делу социализма. Но всё варварскими способами! Он партию уничтожил. Не марксист он. Всё святоё стёр, что есть в человеке.

Всё своим капризам подчинял... Несостоятельность Сталина раскрывается как вождя. Что за вождь, если всех уничтожает? Надо проявить мужество, сказать правду... Если не сказать, то проявим нечестность по отношению к съезду».

В итоге 13 февраля Президиум поручил именно Хрущеву сделать доклад на закрытом заседании.

Проект текста многократно правился. В разосланных накануне выступления черновиках члены Президиума делали свои пометки.

Кто-то синим карандашом приписывал на полях: «Не обнажать язвы перед обывателем», призывая соблюдать меру и «не питать врагов».

Сам Хрущев диктовал вставки об отношении Сталина к маршалу Жукову и о страхе, царившем в Политбюро, когда, идя на прием к вождю, человек «не знал, куда его повезут — домой или в тюрьму».

Таким образом, секретный доклад не был ни случайностью, ни плодом единоличного произвола. Это был результат сложного компромисса внутри правящей верхушки: необходимость освободить систему от парализующего страха столкнулась с панической боязнью спровоцировать народный гнев и потерять контроль над ситуацией.

Анатомия исторического прорыва: 25 февраля 1956 года

Сам съезд, открывшийся 14 февраля в Большом Кремлевском дворце, поначалу шел по привычному, скучно-торжественному сценарию. Однако внимательные делегаты заметили небывалое: в отчетном докладе ЦК отсутствовали привычные славословия в адрес «великого продолжателя дела Ленина».

Более того, 16 февраля А.И. Микоян с трибуны открыто поставил под сомнение классический сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)» и упомянул имена репрессированных деятелей партии с приставкой «товарищи», что на политическом новоязе означало их негласную реабилитацию.

Развязка наступила утром 25 февраля, на закрытом заседании, на котором присутствовали только делегаты съезда.

Доклад «О культе личности и его последствиях» произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Потрясенный зал слушал леденящие кровь факты о бессудных расправах, о директивах, разрешающих применение пыток к арестованным, о сфальсифицированных делах.

Хрущев зачитывал предсмертные письма старых большевиков, умолявших остановить произвол.

«Вот какие подлые дела творились в то время!» — восклицал оратор, и стенограмма фиксировала глухое «движение в зале».

Хрущев нанес тяжелейший удар по мифу о непогрешимости вождя. Он разоблачил роль Сталина в катастрофическом начале Великой Отечественной войны, обвинив его в игнорировании предупреждений разведки.

Именно тогда прозвучала знаменитая фраза, навсегда вошедшая в историю, о том, что генералиссимус руководил фронтами, не зная реальной обстановки: «Да, товарищи, возьмет глобус и показывает на нем линию фронта».

Был поднят и острейший вопрос о депортации целых народов (карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей), что Хрущев назвал грубейшим попранием национальной политики.

Тем не менее, этот исторический документ был глубоко противоречив. Расчет с прошлым был остановлен на полпути.

Линия критики была жестко канализирована: Сталин объявлялся отступником от светлых ленинских идеалов.

Во всем винили личные, параноидальные качества одного человека и злонамеренность узкой группы чекистов (Берии, Ежова).

Сама тоталитарная, однопартийная система, закономерно породившая эту диктатуру, оставалась вне критики.

Более того, Хрущев тщательно обошел самые масштабные трагедии.

Не было сказано ни слова о жестоком подавлении оппозиции в 1920-е годы — напротив, сталинские расправы над «троцкистами» и «бухаринцами» были признаны оправданными.

Вне поля зрения осталась величайшая катастрофа крестьянства: насильственная коллективизация, раскулачивание и спланированный голод 1932–1933 годов, унесший миллионы жизней.

Не была упомянута и внешнеполитическая авантюра — сговор с Гитлером и секретные протоколы о разделе Восточной Европы.

Иными словами, доклад защищал, прежде всего, саму партийную номенклатуру. Он декларировал гарантии безопасности для элиты: отныне террор не должен был применяться к «своим».

Но даже в таком, усеченном и половинчатом виде, мужество этого шага трудно переоценить. Хрущев своими руками снял первые печати с книги страшного прошлого.

Круги по воде: реакция общества

С трибуны съезда Хрущев предупредил: «Этот вопрос мы не можем вынести даже за пределы съезда, а тем более в печать... Не обнажать язвы перед врагами».

Но утаить правду такого масштаба было невозможно.

Уже 5 марта гриф «совершенно секретно» на брошюрах с докладом был заменен на «не для печати».

Документ начали зачитывать на партийных, комсомольских и профсоюзных собраниях по всей стране.

Десятки миллионов советских граждан оказались лицом к лицу с шокирующей реальностью.

Реакция людей на местах была ошеломляющей и далеко не однозначной. Общество, воспитанное в духе беспрекословного обожествления Сталина, буквально раскололось.

Социологические опросы очевидцев тех событий, проведенные исследователями годы спустя, выявляют пеструю картину умонастроений весны 1956 года.

Примерно треть людей (около 32%) безоговорочно поверили докладу и одобрили его.

Как вспоминала одна из работниц текстильной фабрики: «Было очень тяжело жить в сталинское время. У народа не было прав, все чего-то да боялись... За каждым репрессированным стоит группа людей, подчиненных, свято выполнявших любой приказ вождя».

Для этой части общества, особенно для тех, чьи семьи пострадали от ГУЛАГа, доклад стал актом освобождения.

Еще около 11% восприняли критику положительно, но посчитали ее слишком резкой: «Сталин делал ошибки... Но в докладе Хрущёва, на мой взгляд, был перебор».

Однако значительная часть населения — до 35% — категорически отказалась верить услышанному. Включились механизмы психологической защиты.

«Возможно у Сталина... были недостатки, но такую грязь, которую вылил Хрущёв на него — это уж слишком. Скорее всего, во всём были замешаны приближённые вождя», — говорили одни.

Другие видели в этом аппаратную интригу: «Хрущёв хотел очернить Сталина, чтобы обелить себя... Они хотели всю вину за прошлые годы переложить на Сталина. Ведь он не мог им ответить, стали бы они при живом вожде что-то говорить. Нет, конечно!».

Для многих крушение мифа было личной трагедией: «Он для нас был непререкаемым авторитетом, Богом».

Люди задавали выступавшим на собраниях функционерам неудобные вопросы.

Партийные отчеты фиксировали полную растерянность лекторов.

Спрашивали о сугубо практических вещах: «Нужно ли проходить в школе тему "Клятва товарища Сталина Ленину"?», «Действителен ли лозунг "Под знаменем... Сталина вперед к победе коммунизма"?», «Что делать с портретами?».

Но звучали и политически опасные вопросы: «Почему члены Политбюро молчали и не требовали созыва пленумов, ведь товарищи Хрущев, Булганин и другие были тогда у руководства?».

Идея коллективной ответственности ближайшего окружения диктатора уже тогда пробивала себе дорогу в массовом сознании.

Самым драматичным эпизодом этой реакции стали события в Грузии 5–9 марта 1956 года.

На родине вождя, в годовщину его смерти, вспыхнули массовые народные волнения в защиту памяти Сталина. Улицы Тбилиси заполнились демонстрантами, требующими отставки центрального руководства.

Партийные органы и милиция несколько дней находились в параличе, пока порядок не был восстановлен с применением войск, что привело к гибели десятков людей. Это показало власти, насколько взрывоопасным может быть процесс десталинизации.

Оттепель в умах и в быту: архитектура новой жизни

И все же, главным итогом ХХ съезда стало то, что великая поэтесса Анна Ахматова выразила словами: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили. Началась новая эпоха».

Двери лагерей распахнулись. Сотни тысяч людей вышли на свободу, миллионам безвинно погибших было возвращено доброе имя. Возникла совершенно новая общественная атмосфера.

Страх, десятилетиями сидевший в подсознании, начал отступать. Даже на улицах неосторожно сказанное слово перестало быть автоматическим поводом для ареста по 58-й статье.

Именно из этой атмосферы родилось уникальное явление советской истории — поколение «шестидесятников». Это были люди, чье мировоззрение сформировалось на импульсе ХХ съезда.

В литературу, кинематограф, науку хлынул поток свежего воздуха. Поэтические вечера в Политехническом музее собирали тысячи слушателей.

Страна зачитывалась романом В. Дудинцева «Не хлебом единым», спорила о физиках и лириках, смотрела фильмы «Летят журавли» и «Девять дней одного года».

Идея «социализма с человеческим лицом», искренняя вера в возможность очищения ленинских идеалов от сталинской скверны стала интеллектуальным двигателем эпохи.

Гуманистический сдвиг проявился не только в высокой культуре, но и в повседневной материальной жизни.

Хрущев, будучи человеком прагматичным и остро чувствующим нужды простых людей, инициировал настоящую социальную революцию — массовое жилищное строительство.

До середины 50-х годов советская архитектура была пронизана сталинским ампиром — тяжеловесным, монументальным искусством, призванным подавлять человека величием государства.

Дворцы с колоннадами и лепниной возводились для единиц, в то время как миллионы ютились в бараках, подвалах и многосемейных коммуналках.

Еще в декабре 1954 года Хрущев на Всесоюзном совещании строителей произнес речь, ставшую приговором сталинской эстетике.

Он обрушился на «архитектурные излишества» — шпили, портики и барельефы.

«Разве допустимо, что в одном и том же городе... разница в стоимости строительства... составляет 600–800 руб. на каждый квадратный метр... Нельзя современный жилой дом превращать архитектурным оформлением в подобие церкви», — заявил он.

Здания лишили индивидуальных «лиц», архитектура была подчинена жесткой экономике и индустриализации.

Заводы железобетонных конструкций начали штамповать типовые дома. Да, сегодня мы с пренебрежением называем эти панельные пятиэтажки «хрущобами».

Но тогда, для миллионов семей, переезд из сырого подвала в собственную отдельную квартиру — без соседей по кухне, с собственной ванной — был колоссальным прорывом к индивидуальной свободе.

Уклад коммуналок сменился признанием права человека на личное пространство. Это была, возможно, самая успешная реформа того времени.

Внешнеполитическое эхо: парадоксы Холодной войны

Доклад Хрущева перевернул не только внутреннюю жизнь СССР, но и расстановку сил на международной арене.

Сталинская парадигма предполагала фатальную неизбежность новой мировой войны, пока существует капитализм. ХХ съезд официально провозгласил иной курс: мирное сосуществование государств с различным строем и многообразие путей перехода к социализму.

Однако этот теоретический отказ от догматизма обернулся тяжелым кризисом в Восточной Европе.

Жесткая советская модель, навязанная соседним странам штыками Красной армии после 1945 года, держалась исключительно на силе и авторитете Москвы. Как только центр признал ошибки Сталина, «народные демократии» зашатались.

Зарубежные коммунистические лидеры, годами копировавшие методы сталинского террора (как, например, М. Ракоши в Венгрии), оказались в политическом вакууме.

Уже летом 1956 года вспыхнула забастовка в польской Познани, закончившаяся кровопролитием.

А осенью того же года разразилась венгерская революция. Общество, воодушевленное импульсом из Москвы, потребовало реальной свободы.

Но когда венгерское правительство заявило о выходе из Варшавского договора, советское руководство ответило классическим сталинским методом — вводом танков. Подавление восстания в Будапеште наглядно продемонстрировало пределы хрущевской десталинизации.

Железный занавес приоткрылся, но не рухнул.

Холодная война продолжалась, приобретая новые формы.

С одной стороны, Хрущев шел на беспрецедентные контакты: открывал выставки американского искусства в Москве, ездил в США. С другой — советская политика оставалась в плену идеологических иллюзий.

Руководство СССР искренне верило, что экономически обойдет Запад («догоним и перегоним Америку»), и активно искало союзников в странах «третьего мира», щедро спонсируя любые антизападные режимы.

Гонка вооружений раскручивалась с новой силой.

Будучи слабее экономически, Хрущев часто прибегал к блефу, пытаясь политической риторикой и ракетными угрозами компенсировать нехватку реальных стратегических сил.

Эта балансировка на грани пропасти в 1962 году привела мир к Карибскому кризису — моменту, когда ядерный армагеддон едва не стал реальностью.

И все же, именно страх взаимного уничтожения — эффект «хрустального шара», в котором лидеры обеих стран увидели смерть человечества — заставил политиков отступить и начать искать пути к разрядке.

Закат реформатора: цена половинчатости

Почему же реформы Хрущева, так блестяще начавшиеся в 1956 году, в итоге зашли в тупик?

Проблема заключалась в том, что Хрущев, ломая сталинские методы, оставался плотью от плоти советской номенклатурной системы. Он был искренним коммунистом-утопистом, верившим, что если убрать из системы террор и немного «почистить» ее, она стремительно приведет страну в светлое будущее. К 1961 году он всерьез пообещал стране, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» — уже через 20 лет.

Пытаясь оживить косную экономику и партийный аппарат, он прибегал к бесконечным, часто волюнтаристским реорганизациям.

Он создавал совнархозы, руша привычные министерские вертикали; заставлял колхозы выкупать технику у МТС, разоряя деревню; урезал личные подсобные хозяйства крестьян; наконец, додумался до разделения партийных комитетов на промышленные и сельскохозяйственные.

Одновременно власть периодически обрушивалась на ту самую интеллигенцию, которую сама же и пробудила.

Разгром выставки художников-авангардистов в Манеже в 1963 году, грубая травля Бориса Пастернака за роман «Доктор Живаго», поощрение агрессивной антирелигиозной кампании, закрывшей тысячи храмов — все это показывало глубокую двойственность хрущевской оттепели.

Свобода выдавалась дозированно и могла быть в любой момент отозвана окриком сверху. Трагическим апофеозом непоследовательности стал 1962 год, когда армия расстреляла демонстрацию доведенных до отчаяния рабочих в Новочеркасске.

Аппарат, который Хрущев спас от сталинского уничтожения, смертельно устал от его непредсказуемой активности.

Чиновники хотели стабильности, спокойного номенклатурного существования без потрясений.

В октябре 1964 года партийная верхушка организовала тихий заговор и отправила постаревшего лидера на пенсию. Наступила эпоха брежневского застоя, осторожной ползучей ресталинизации и консервации системы, которая, в конце концов, привела ее к экономическому и идеологическому краху.

Заключение: шаг, остановивший время

ХХ съезд и лично Никита Хрущев навсегда останутся в истории как парадоксальный пример того, как система попыталась реформировать саму себя.

Метафора, запечатленная Эрнстом Неизвестным на надгробии Хрущева — переплетение белого и черного мрамора, — идеально отражает суть его правления.

Да, десталинизация 1956 года была неполной.

Да, она не затронула фундамент тоталитарной диктатуры — однопартийную монополию на истину и власть. Но историческая заслуга этого шага колоссальна.

Удар, нанесенный по вершине пирамиды, навсегда разрушил сакральный миф о непогрешимости верховного вождя.

Зачитав секретный доклад, Хрущев, возможно сам того не до конца осознавая, выпустил джинна свободы из бутылки. Он вернул миллионам людей жизнь и достоинство, дал толчок формированию нового мыслящего поколения, которое спустя три десятилетия, в эпоху горбачевской перестройки, довершит начатое.

Опыт ХХ съезда показывает: даже в самой глухой исторической ночи возможен поворот к гуманизму.

И как мудро заметил один из современников тех событий, написавший письмо в инстанции: «Раз процесс пробуждения начался, он не остановится. Это закон истории».