Декабристы: восстание 14 декабря 1825 года — история, люди, идеи и судьбы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПОКОЛЕНИЕ ВОЙНЫ

В России существовало явление, не имеющее аналогов в европейской истории. Явление это — политическая роль гвардии.

С 1725 по 1825 год слово гвардии оказывалось решающим во все переломные моменты русской истории. Гвардейцы возводили на престол Екатерину I, Анну Иоанновну, Елизавету, Екатерину II.

Они же низвергали неугодных. Петр III был задушен гвардейским офицером. Павел I — тоже.

Механизм власти в Российской империи работал через штыки петербургской гвардии, и это знали все: и цари, и сами гвардейцы. «Весь узел русской жизни сидит тут», — говорил Толстой о петровской эпохе. Но узел не был распутан и спустя сто лет — он только затянулся туже.

Люди, которые утром 14 декабря 1825 года выведут полки на Сенатскую площадь, выросли в этой традиции.

Они были её наследниками — и её могильщиками одновременно. Потому что они решились на принципиально иное: не на дворцовый переворот в пользу более удобного самодержца, а на изменение самой системы. Это разница между ремонтом фасада и сносом здания.

Но чтобы понять их, нужно сначала понять, что с ними сделала война.

Летом 1812 года Наполеон перешёл Неман. То, что случилось дальше, перевернуло Россию — и прежде всего перевернуло молодых дворянских офицеров, которые прошли от Москвы до Парижа.

Они видели Европу изнутри: не через книги и не через рассказы путешественников, а сами, своими глазами. Они стояли в немецких и французских городах, разговаривали с людьми, смотрели, как устроена жизнь там, где нет крепостного права.

Они возвращались домой героями — и заставали ту же Россию, от которой уходили.

Эта Россия ударила их в лицо.

Мичман Александр Беляев, один из будущих участников восстания 14 декабря, писал впоследствии: «Революция в Испании с Риего во главе, исторгнувшая прежнюю конституцию у Фердинанда, приводила в восторг таких горячих энтузиастов, какими были мы и другие».

Его современник Пётр Чаадаев, тщательный аналитик, не склонный к горячности, писал брату об испанской революции 1820 года: «Революция, завершенная в восемь месяцев, при этом ни одной капли пролитой крови, никакой резни, никакого разрушения, полное отсутствие насилия, одним словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное, что вы об этом скажете? Происшедшее служит отменным доводом в пользу революции».

Декабристы были детьми 1812 года, так же как их прямые предшественники, вольнодумцы Екатерининской эпохи, были детьми Семилетней войны, вывезшей русскую армию в Европу.

Каждая большая война открывала России окно — и каждый раз это окно захлопывалось.

После Семилетней последовала Пугачёвщина и ужесточение крепостничества при Екатерине.

После 1812-го Александр I обещал реформы — и не сделал ничего. Зато учредил военные поселения.

О военных поселениях стоит сказать отдельно.

Михаил Фонвизин, один из самых трезвых и проницательных людей в декабристском движении, писал: «Из всех действий императора Александра после изменения его образа мыслей учреждение военных поселений было самое деспотическое и ненавистное».

Суть идеи состояла в том, чтобы содержать огромную армию с минимальными расходами для казны: государственные крестьяне целых уездов переходили в военное ведомство, подвергались жёсткой военной дисциплине и одновременно должны были заниматься полевыми работами.

Система затронула сравнительно небольшую часть страны. Но для большинства будущих декабристов военные поселения стали знаком — знаком того, чего следует ожидать от этой власти и от этого царя. Они перестали верить в возможность союза с правительством.

Все усиливающееся давление самодержавия постепенно превращало либералов в радикалов, реформаторов — в революционеров.

Первые общества

Первое тайное общество — Союз спасения — возникло в 1816 году. В него вошли люди, имена которых через десять лет заполнят страницы следственных дел: Александр Муравьев, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Никита Муравьев, Сергей Трубецкой, Иван Якушкин, Павел Пестель.

Это были люди блестящей образованности, высоких понятий о чести и человеческом достоинстве. Стратегические задачи были ясны всем: ограничение или упразднение самодержавия, отмена крепостного права, введение представительного правления. Но тактику предстояло искать.

Союз спасения оказался нежизнеспособен — слишком малочисленный и с неопределённой программой. В 1818 году ему на смену пришёл Союз благоденствия. Идеологи нового общества рассчитывали на долгую работу: перевернуть общественное мнение страны, воспитать противников существующего порядка, занять важные должности.

Как показывал на следствии Евгений Оболенский, принятый в общество в год его основания: «Дальняя цель общества было образование конституционного образа правления в государстве. Ближняя цель: распространение просвещения, улучшение нравственности молодых людей, занятие должностей гражданских с целью не только исполнения вполне своих обязанностей... наконец общество надеялось достичь тихого и неприметного переворота в правлении государства».

Союз быстро достиг двухсот участников и учредил управы в Петербурге, Москве, Киеве, Полтаве, Тамбове, Кишинёве, Тульчине.

Его члены были почти во всех гвардейских полках. Именно здесь, в спорах и долгих ночных разговорах, рождались идеи, которые потом лягут в основу декабристских конституционных проектов: превращение России в республику, уничтожение крепостного права, цареубийство как политически обоснованная крайняя мера, захват власти силой войск.

О чём они говорили — можно узнать из удивительного документа в следственном деле полковника Фёдора Глинки.

Его «политический ученик» Григорий Перетц перечислил темы разговоров членов Союза: «О тягости налогов, об излишестве войск, о военном поселении, об упадке флота, о невыгодном займе 1811 или 1812 годов... о систематической медленности правительства в удовлетворении претензий частных лиц, о многих несправедливостях, особливо в делах, с казенным интересом сопряженных, об отягощении войска учением, о вояжах и строениях покойного государя императора, о малой его внимательности к гражданской части, о множестве чиновников и скудном жаловании, яко главных источниках запутанности и злоупотреблений... о взыскательности бывшего тогда великого князя Николая Павловича и Михаила Павловича, наиболее о ныне царствующем государе императоре, коего описывали скупым и злопамятным, о самовластии вельмож, о весьма недостаточном и несвоевременном пособии губерниям, в коих был неурожай и голод...»

Это не протокол подрывной ячейки. Это разговор людей, которым небезразлична их страна. Людей, видящих её болезни ясно и не умеющих молчать.

Переломным оказался 1820 год. В Европе одна за другой происходили революции — в Испании, Неаполе, Португалии. В России — иначе. Весной генерал Чернышев пушками подавил восстание на Дону.

Крестьянские волнения охватили губернии по всей стране. 16 октября вышел из повиновения лейб-гвардии Семёновский полк — один из старейших и почётных в русской армии.

Семёновцев доведёт до предела жёсткостью новый командир полковник Шварц, ставленник Аракчеева. Члены Союза благоденствия, которых в полку было немало, не решились вмешаться: семёновцы не оказали вооружённого сопротивления и послушно пошли в крепость, а полк был раскассирован по армейским частям.

Прецедент был страшный. Он показал: гвардия готова к самостоятельному движению — снизу, стихийно, без лидеров.

Именно такого движения декабристы боялись не меньше, чем самодержавия.

В начале 1821 года на съезде в Москве Союз благоденствия был официально распущен. За этим формальным роспуском стоял точный тактический расчёт: избавиться от ненадёжных и нерешительных, начать заново — с теми, кто готов идти до конца.

Два проекта для России

На развалинах Союза благоденствия возникли два общества: Северное — в Петербурге, и Южное — на Украине, в Тульчине. Формально они считались частями единой организации. На деле между ними пролегала пропасть — не только географическая.

На Севере капитан Гвардейского Генерального штаба Никита Муравьев разрабатывал конституцию. В её основе лежала идея конституционной монархии и федеративного устройства государства, включающего пятнадцать автономных «держав».

Он ориентировался на американский и некоторые европейские образцы. Это был проект осторожный, постепенный — реформа сверху с участием просвещённых дворян.

На Юге Павел Иванович Пестель обдумывал принципиально иной и куда более опасный проект: жёстко унитарную республику с сильной центральной властью и мощным карательным аппаратом. Пестель планировал длительный переходный период в форме диктатуры революционного правления.

При этом оба — и Муравьев, и Пестель — декларировали уничтожение крепостного права, роспуск военных поселений, равенство граждан перед законом, свободу слова и передвижения, введение суда присяжных.

Пестель — фигура особая, требующая отдельного разговора. Полковник, командир Вятского пехотного полка, умный, жёсткий, системный мыслитель.

Его «Русская Правда» — конституционный проект Южного общества — была написана с той беспощадной последовательностью, которую позволяет себе человек, убеждённый в своей правоте абсолютно.

Крестьяне получали половину всей земли в стране. Дворяне теряли привилегии. Самодержавие уничтожалось — вместе с императорской семьёй. Пестель не пытался смягчить этот последний пункт: цареубийство он считал политической необходимостью, а не преступлением.

Александр I, получая доносы о тайном обществе, делился своими страхами с ближайшим окружением. По свидетельству Якушкина, царь «был уверен, что устрашающее его Тайное общество было чрезвычайно сильно, и сказал однажды князю П. М. Волконскому, желающему его успокоить на этот счет: „Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому ж они имеют огромные средства; в прошлом году во время неурожая в Смоленской губернии они кормили целые уезды"».

Знаменитый генерал Ермолов, проезжая Москву, говорил Михаилу Фонвизину: «Я ничего не хочу знать, что у вас делается, но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтоб он меня боялся».

Репрессий не последовало. Александр боялся — и не действовал. Политика бездействия обходится дороже всего.

Накануне

К 1825 году обе организации насчитывали несколько сотен участников разной степени посвящённости.

Северное общество возглавляла «дума» — Рылеев, Оболенский, Трубецкой. Кондратий Рылеев, поэт и гражданский активист, был мотором петербургского кружка: он умел заряжать людей энергией, создавать вокруг себя атмосферу неизбежности и высокого смысла. Его квартира на Мойке стала штабом.

Среди декабристов не было единства ни по вопросу целей, ни по вопросу методов. Одни хотели республику, другие — конституционную монархию.

Одни настаивали на немедленном выступлении, другие предлагали ждать.

Одни включали цареубийство в план как обязательный элемент, другие категорически отвергали его. Лунин — блестящий офицер и дуэлянт, один из самых последовательных людей в обществе — говорил, что готов лично убить царя.

Большинство от этой темы уклонялось.

Единство оставалось в главном: крепостное право должно быть уничтожено, самодержавие — ограничено, Россия должна получить законы, перед которыми все граждане равны. Эти позиции были неколебимы.

Конкретного плана выступления не было. Разговоры о том, что надо «что-то сделать», велись годами — и оставались разговорами.

Декабристы надеялись на «благоприятный момент», который сам собой выкристаллизуется. Момент пришёл внезапно — и застал их неготовыми.

19 ноября 1825 года в Таганроге неожиданно умер Александр I. У него не было законных детей. По закону о престолонаследии трон переходил к следующему брату — Константину.

Но Константин ещё в 1822 году тайно отрёкся от престола в пользу Николая. Отречение не было обнародовано. О нём знали лишь несколько человек. Для всех остальных — для армии, для двора, для страны — Константин оставался законным наследником.

Возникло межцарствие. Войска уже присягнули Константину. Теперь выяснялось, что должна последовать новая присяга — Николаю. Солдаты роптали. В гвардии ходили слухи, что законного царя где-то прячут, что его вынуждают отречься.

Для людей, воспитанных в традиции гвардейских переворотов, это была знакомая ситуация: власть нелегитимна, значит, её можно поправить.

Декабристы мгновенно поняли: вот он, их момент. Присяга новому императору, назначенная на 14 декабря 1825 года, — это узкое окно, через которое надо действовать немедленно или не действовать никогда.

Они не были готовы. Плана не было. Диктатор был — номинально им назначили Трубецкого — но без ясных инструкций и без реальных полномочий. Программа действий на день выступления оставалась туманной.

Рылеев, работавший все эти дни без сна, позже признается, что сам не верил в успех.

«Я знаю, что предприятие наше безумное, — скажет он одному из товарищей накануне, — но нам нечего делать».

Им нечего было делать. Отступить — значило потерять этот момент навсегда. Идти вперёд — значило идти с тем, что есть. Они пошли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ДЕКАБРЯ

Ночь с 13 на 14 декабря в Петербурге почти никто не спал. Во всяком случае — никто из тех, кто имел к грядущим событиям какое-либо отношение.

Заговорщики объезжали казармы, вели последние разговоры, отправляли записки. Николай Павлович, получивший к тому времени сведения о заговоре из нескольких источников, готовился к худшему.

Офицеры гвардейских полков, не вошедшие ни в какое тайное общество, чувствовали — что-то происходит.

Утром 14 декабря 1825 года должна была состояться присяга новому императору — Николаю Первому.

Именно это событие декабристы выбрали моментом выступления. Логика была следующая: солдата, которому только что велели присягнуть одному царю, снова поднимают и говорят присягнуть другому, — и это без объяснений, без обнародования каких-либо документов о праве Николая на престол.

В такой ситуации солдата легко убедить, что что-то нечисто, что законного царя Константина скрывают, что его обманывают. «Ура, Константин!» — этот лозунг был заготовлен заранее.

Солдаты кричали его искренне, не подозревая о конституции, о которой будущие легенды приписывали им осведомлённость. Они действительно стояли за Константина.

Первым из казарм вышел лейб-гвардии Московский полк. Братья Александр и Михаил Бестужевы, поручик Щепин-Ростовский с ночи обрабатывали солдат.

Когда утром офицеры объявили о присяге Николаю, Щепин-Ростовский вышел вперёд с обнажённой саблей.

Те офицеры, что пытались остановить полк, были ранены. Роты вышли со двора казарм и бегом по Гороховой устремились к Сенатской площади. Сенатская была рядом с казармами Московского полка — меньше километра.

Они пришли первыми. На площади было пусто. Диктатор Трубецкой ещё не появился, других войск ещё не было.

Братья Бестужевы построили солдат в каре возле памятника Петру и стали ждать.

Ждать в неподвижности — это было самое тяжёлое. На площади стоял декабрьский мороз. Вокруг собирался народ — тысячи петербуржцев, привлечённых слухами. Со стороны дворца подходили правительственные войска. Диктатора не было.

Трубецкой в эти часы, по собственным показаниям, кружил по городу — побывал в Главном штабе, на Дворцовой площади, смотрел, что происходит. Он видел, что план трещит по швам: Якубович, обещавший возглавить штурм Зимнего дворца, отказался. Булатов, который должен был привести лейб-гренадер, уклонялся. Кавалерии не было.

Что должен был делать диктатор в этой ситуации? Он так и не появился на площади.

Этот факт стал одним из главных предметов разбора впоследствии — и на следствии, и в историографии.

Рылеев в первом же показании написал прямо: «Князь Трубецкой должен был принять начальство на Сенатской площади. Он не явился, и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей несчастный день случились».

Александр Бестужев был того же мнения: «Это имело решительное влияние на нас и на солдат, ибо с маленькими эполетами и без имени принять команду никто не решался».

Оболенский, оставшийся фактически за главного на площади, сформулировал точнее всех: «Каждый ожидал плана действий и собственного в оном назначения от князя Трубецкого, от которого, однако ж, ничего не получили, ибо 14-го декабря он на площади не был. Посему во всем совершенно произошел беспорядок».

На площади

К часу дня на Сенатской площади стояло уже более трёх тысяч восставших: московцы, гвардейские морские экипажи, часть лейб-гренадер. Это была немалая сила. Но без единого командования она оставалась неподвижной.

Между тем на противоположной стороне площади выстраивались правительственные войска. Николай лично возглавил их. Положение императора было отчаянным. К площади могли подойти ещё мятежные полки, он не знал сколько.

За три недели до событий великий князь Константин говорил принцу Евгению Вюртембергскому: «Стоит кинуть брандер в Преображенский полк, и все воспламенится».

Первым к мятежному каре был послан генерал-губернатор граф Милорадович.

Михаил Андреевич Милорадович, герой 1812 года, исключительно популярный в войсках, — именно он, по замыслу Николая, должен был уговорить солдат разойтись.

Милорадович выехал на коне перед каре московцев и обратился к ним с речью. Солдаты слушали. Ситуация начинала склоняться в пользу переговоров.

Тогда Пётр Каховский выстрелил в генерала из пистолета.

Пуля пробила Милорадовича насквозь. Граф упал с коня и был унесён. 15 декабря он скончался от раны.

Выстрел Каховского перечеркнул возможность мирного исхода.

Он же обнажил всю внутреннюю непоследовательность декабристского предприятия: с одной стороны — манифест с прекрасными словами о равенстве и свободе, с другой — убийство заслуженного генерала, который не сделал заговорщикам ничего плохого. На следствии Каховский возьмёт на себя полную ответственность, пытаясь выгородить товарищей.

На площадь выходили новые ораторы от правительства.

Великий князь Михаил Павлович, митрополит Серафим. Ни тот ни другой убедить солдат не смогли. Появился Кюхельбекер, попытался выстрелить в великого князя — пистолет дал осечку. Стреляли с обеих сторон. Положение длилось несколько часов.

К вечеру, когда стало темнеть, Николай понял: нужно кончать. Требовалось принять решение, которое он оттягивал несколько часов, — стрелять картечью по своим солдатам.

Это было страшно политически: пушечный огонь по гвардии означал разрыв с той традицией, которую гвардия считала своим привилегированным правом — влиять на судьбы государства.

Но выхода не было: с наступлением темноты ситуация грозила выйти из-под контроля.

Первый залп.

Николай Бестужев, стоявший в каре московцев, записал потом: «Первая пушка грянула, картечь рассыпалась; одни пули ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих жертв в народе, лепившемся между колонн сенатского дома и на крышах соседних домов.

Разбитые оконницы зазвенели, падая на землю, но люди, слетевшие вслед за ними, растянулись безмолвно и неподвижно.

С первого выстрела семь человек около меня упали: я не слышал ни одного вздоха, не приметил ни одного судорожного движения — столь жестоко поражала картечь на этом расстоянии.

Совершенная тишина царствовала между живыми и мертвыми. Другой и третий повалили кучу солдат и черни, которая толпами собралась около нашего места.

Я стоял точно в том же положении, смотрел печально в глаза смерти и ждал рокового удара; в эту минуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».

Каре рассыпалось. Декабристы бежали. Часть — на Неву, через лёд. Кто-то скрылся в толпе. Кто-то был схвачен немедленно.

Восстание в Петербурге было подавлено за один день.

Южное восстание

На юге события разворачивались иначе. Сергей Муравьев-Апостол, узнав об арестах, поднял Черниговский пехотный полк. Это произошло 29 декабря. Несколько дней отряд черниговцев двигался по Украине, пытаясь поднять соседние полки. Другие части не примкнули.

3 января 1826 года у деревни Устимовки полк был настигнут гусарами и картечью рассеян.

Муравьев-Апостол был тяжело ранен и взят в плен.

Поручик Сухинов, которому удалось уйти с поля боя, укрылся в погребе у местного крестьянина, пока по деревне рыскали гусары.

Он знал, что будущего у него нет. Сухинов достал пистолет, упёр в грудь слева и нажал курок.

Вспышка — осечка. Второй пистолет — снова осечка. Он бросил оба пистолета и сдался.

Офицеров-черниговцев свезли в корчму в Трилесах.

Матвей Муравьев-Апостол писал потом: «В Трилесье нас поместили в корчму, приставив к нам караул из Белорусских гусар.

У брата рана не была перевязана, и нечем было перевязывать. Вещи наши, и белье, и прочее, расхищено гусарами.

Наступила ночь, подали огонь. Кузьмин, лежащий на соломе против меня, просил меня подойти к нему. Я ему указал на раненую голову брата, лежавшую на моем плече.

Кузьмин с видимым напряжением подполз ко мне, передал рукопожатье, по которому Соединенные славяне узнавали своих, простился дружелюбно со мной, дополз до своей соломы и тут же, лежа, застрелился из пистолета, спрятанного в сюртучном рукаве у него.

Кузьмин скрыл от нас полученные им две картечные раны, одну в бок, другую в левую руку...»

Дорогою в Белую Церковь братья утешали друг друга мыслью, что в Сибири они будут вместе. Молодой мариупольский гусарский офицер, сидевший на передке их саней, без всякого с их стороны вызова заговорил о сочувствии к ним своём и своих сослуживцев.

Следствие

5 января 1826 года Николай писал брату Константину в Варшаву: «Только что полученное мною известие о возмущении Черниговского полка Муравьевым-Апостолом в момент, когда его должны были арестовать, заставляет меня, не откладывая, сообщить Вам, дорогой Константин, что я отдал 3-й корпус под Ваше командование... Я желал бы избежать вступления польской армии в Россию, разве только это станет необходимым».

Последняя фраза говорит о многом.

Николай допускал, что восстание может охватить армию настолько широко, что придётся вводить польские войска для его подавления. Масштаб ситуации он понимал точнее, чем это принято было признавать публично.

В ночь с 14 на 15 декабря начались аресты.

Двадцать солдат лейб-гвардии Павловского полка в сопровождении флигель-адъютанта вошли в дом графа Лаваля на Английской набережной — там жил зять хозяина, князь Сергей Трубецкой.

Сам Трубецкой к тому времени был уже арестован — он был найден в доме австрийского посла Лебцельтерна, другого зятя Лавалей. Ящики бюро в кабинете пришлось вскрывать штыками. В одном из них нашли бумажник. В бумажнике — документ.

«Спаси Господи люди Твоя и благослови достояние Твое!

В манифесте Сената объявляется.

1. Уничтожение бывшего Правления.

2. Учреждение временного до установления постоянного, выборными.

3. Свободное тиснение, и потому уничтожение Цензуры.

4. Свободное отправление богослужения всем верам.

5. Уничтожение права собственности, распространяющейся на людей...»

Это были основания, на которых заговорщики собирались перестраивать жизнь России.

Пункты 6–15 содержали: равенство всех сословий перед законом, свободу занятий, уничтожение рекрутства и военных поселений, гласность судов, введение суда присяжных. Всё это было отменным либеральным проектом — и всё это было конфисковано и положено в папку следственного комитета.

Следственный комитет был создан указом Николая в декабре 1825 года. Он включал высших военных и гражданских сановников — людей, которых новый император избрал лично, которым лично доверял. Формально комитет разрабатывал вопросы и изучал показания.

Но подлинным руководителем следствия был сам Николай. Он вникал в малейшие детали.

Он лично принимал арестованных в Зимнем дворце в первые ночи — проводил допросы один на один, до рассвета, расспрашивал, записывал.

Эти ночные сцены — Николай и каждый из арестованных, пронизанная свечами полутьма Зимнего — были совершенно особенным жанром: власть и мятежник смотрели друг другу в глаза.

Как складывались эти разговоры?

Сам Николай вспоминал о получении известий от Дибича: «Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, когда, бросив глаза на включенное письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю империю, от Петербурга на Москву и до второй армии в Бессарабии. Тогда только почувствовал я в полной мере всю тягость своей участи...

Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полною властью, с опытностью, с решимостью — я не имел ни власти, ни права на оную... К кому мне было обратиться — одному, совершенно одному, без совета!»

Материалы следствия стали главным источником наших знаний о декабристском движении — и в этом состоит парадокс историографии.

Тайные общества не оставили почти никаких документов о своей повседневной деятельности: ни протоколов совещаний, ни конспиративной переписки.

Есть программные документы — конституционные проекты, уставы, — но они не показывают, как реально строилась жизнь организаций. Мемуары декабристов ценны, однако неполны. Всё остальное — из показаний на следствии.

Проблема в том, что показания на следствии — источник принципиально особого рода.

На допросе не говорят правды: скрывают, искажают, смягчают одно и акцентируют другое. Умный человек думает не о том, что было, а о том, что говорить полезнее. Большинство декабристов были умными людьми.

Их поведение на допросах стало потом предметом острых дискуссий — особенно после 1917 года, когда архивы открылись и выяснилось: многие давали подробные показания, называли товарищей, писали прошения о помиловании.

Для революционной морали последующих поколений это было шоком. Люди, воспитанные на принципе «не сотрудничать со следствием», увидели, что их герои вели себя иначе.

Объяснений этому несколько.

Декабристы не имели опыта конспиративной работы в условиях, когда за ней стоит реальная уголовная ответственность. Их тайное общество было скорее клубом единомышленников, чем подпольной организацией. Они не вырабатывали для себя правил поведения на допросе.

Кроме того, многие искренне считали, что чистосердечие смягчит их участь, а вместе с тем позволит объяснить императору смысл и благородство своих побуждений. Некоторые — Трубецкой, например — вели сложную игру, создавая образ растерянного, второстепенного участника, чтобы уйти от самых тяжких обвинений.

Было и другое. Показывая на следствии о деятельности тайного общества, декабристы ничего принципиально нового следствию не открывали: Николай и без того знал о существовании организации из нескольких источников.

Но они формировали ту картину движения, которая в итоге и легла в основу всего последующего декабристоведения.

История декабризма видна нам через искривлённую линзу следствия — через то, о чём следствие спрашивало, и через то, что арестованные решались отвечать.

Следствие продолжалось полгода. За это время в Петропавловской крепости — в разных казематах, без связи с внешним миром, в одиночестве — содержалось свыше ста человек. Некоторые сидели в наручниках.

Свидания с родственниками не разрешались. Переписка была запрещена. Прогулок не было. Камеры были сырые и холодные.

Что происходило с людьми в этих условиях? По-разному. Одни держались с достоинством, не позволяя следователям получить больше, чем они сами решали дать. Другие ломались быстро.

Были и такие, кто испытывал нечто похожее на облегчение: тайна, которую он нёс годами, наконец вышла наружу, и можно было говорить открыто.

Каховский из крепости писал генералу Левашову, члену Следственного комитета: «Ваше превосходительство! я прибегаю к вам с моей просьбою, сделайте милость, доложите его величеству: я с радостью отказываюсь от всех льгот, отказываюсь писать к родным моим и прошу одной милости, чтоб облегчили судьбу Сутгофа, Панова, Кожевникова и Глебова. У них у всех многочисленные семейства, которых я убийца».

Приговор

Верховный уголовный суд заседал летом 1826 года. Подсудимых разбили на разряды по степени тяжести вины.

Пятеро были поставлены «вне разрядов» — то есть признаны настолько опасными государственными преступниками, что для них не нашлось места в обычной классификации: Пестель, Рылеев, Каховский, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин.

Им был вынесен смертный приговор.

Остальные осуждённые — по разрядам — получили каторгу разных сроков, разжалование в рядовые, ссылку в Сибирь.

Солдаты мятежных полков были прогнаны сквозь строй и отправлены на Кавказ.

13 июля 1826 года на кронверке Петропавловской крепости состоялась казнь.

Трёх осуждённых — Рылеева, Каховского, Муравьева-Апостола — повесили со второго раза: верёвки лопнули. Рылеев, падая в яму, будто бы сказал: «Несчастная страна, где не умеют даже вешать».

Достоверность этой фразы сомнительна — она записана по чужим рассказам, — но легенда прижилась, потому что в ней есть что-то точное про весь этот день.

Михаил Сперанский, либерал прежних лет, участвовавший в работе Верховного уголовного суда, сидел за столом во время вынесения приговора.

Один из декабристов, которого вели мимо, записал: «В той стороне, где досталось мне стоять, сидел за столом М. М. Сперанский... Мне показалось, что он грустно взглянул на меня, опустил голову, и как будто слеза выпала из глаз его».

Сперанский понимал, что произошло. Он видел молодёжь, которая была лучше и смелее большинства людей его поколения.

Видел, что они кончают так, как кончают в России все, кто идёт против системы слишком прямо и слишком быстро.

Почти сразу после казни и вынесения приговоров оставшимся сто двадцать с лишним осуждённых отправились по этапу на восток.

За ними, нарушив все официальные правила, последовали жёны.

Мария Волконская, Екатерина Трубецкая, Александра Муравьева — молодые аристократки, привыкшие к петербургскому свету, — проехали тысячи вёрст в кибитках, по зимней дороге, в Сибирь. Они знали, что назад, скорее всего, не вернутся.

Позднее адмирал Мордвинов, один из немногих членов суда, проголосовавших против смертной казни, подал новому императору записку: «Угнетение же всех составляет ясную гибель всего государства».

Николай I прочёл. И ничего не изменил.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Этап двинулся в конце июля 1826 года — через несколько дней после казни.

Больше ста двадцати человек, скованных по двое, шли пешком и ехали в кибитках через всю страну. Путь до Нерчинских рудников занимал несколько месяцев.

Николай I намеренно выбрал для заключённых самые отдалённые места Сибири — Нерчинские рудники, потом Читу, потом Петровский завод за Байкалом.

Чем дальше от Петербурга и Москвы, тем спокойнее. Тем меньше соблазна для тех, кто хотел бы помочь. Каторжный режим предусматривал работу в рудниках, строгий надзор, запрет переписки, запрет свиданий. Казалось, людей просто хоронят заживо.

Власти просчитались.

Первой в Иркутск приехала Екатерина Трубецкая — урождённая графиня Лаваль, выросшая в доме, где бывали Пушкин и Карамзин. Потом прибыла Мария Волконская, дочь героя 1812 года генерала Раевского. За ними потянулись другие.

Принять добровольное изгнание означало подписать отречение от всех прав, от дворянства, от имущества. Дети, рождённые в Сибири, становились государственными крестьянами.

Это потребовало такого же мужества, как выйти на Сенатскую площадь, — только без горячки момента, без революционного подъёма, в ясном уме и трезвом сознании того, что предстоит.

Молодой секретарь графа Лаваля швейцарец Воше, сопровождавший Трубецкую в путешествии, вернулся в Москву потрясённым до основания.

Уезжая с завода, Трубецкой попросил его найти возможность и передать Николаю Тургеневу — единственному крупному члену общества, оказавшемуся за границей и избежавшему ареста, — что «на нем долг — он один спасся и он должен рассказать миру правду о нашем деле. Нас оболгали, нас представили злодеями — он должен рассказать правду».

Эти слова говорит человек в кандалах, в грязной сибирской избе, с силой духа, которой могут позавидовать люди на свободе.

Местные власти были в смятении. Иркутский гражданский губернатор Цейдлер доносил генерал-губернатору Лавинскому: «При теперешнем распределении преступников по заводам жены могут иметь сообщение посторонними путями и даже получать и посылать своих доверенных людей и находить способы к доставлению писем и делать тому подобные самовольные поступки, которых и за строжайшим надзором предупредить не предстоит возможности».

Жён боялись не меньше, чем их мужей, — со своими деньгами, связями, с их неотступной изобретательностью они были постоянной угрозой режиму изоляции.

Но даже казённая машина подавления давала сбои там, где сталкивалась с человеческим сочувствием.

Молодой мариупольский офицер, конвоировавший пленных черниговцев, сам заговорил с братьями Муравьёвыми-Апостолами о сочувствии, которое питают к ним он и его сослуживцы. Чиновники, купцы, крестьяне по всему сибирскому тракту находили способы передать что-нибудь, помочь, сказать доброе слово.

Петровский завод

К 1830 году основная часть каторжан была сосредоточена в Петровском заводе — специально выстроенном остроге за Байкалом.

Это место стало чем-то вроде университета в изгнании.

Николай Бестужев рисовал портреты — десятки лиц, запечатлённых с той виноватой тщательностью человека, который знает, что иначе они не сохранятся.

Его акварели — единственное, что осталось от многих декабристов как визуальные свидетельства.

Другие занимались науками, писали мемуары, учили друг друга языкам, преподавали местным детям.

Михаил Лунин, один из самых бескомпромиссных умов декабристского движения, продолжал писать острые политические тексты прямо из тюрьмы — и в итоге получил новый срок, уже бессрочный, в одиночной камере Акатуйской тюрьмы, где и умер в 1845 году.

До конца он не изменил себе ни в чём.

Они преподавали местным крестьянам грамоту, врачевали больных, вводили передовые методы земледелия.

Они строили школы — в меру возможностей, в меру сил. В этом не было ничего показного: просто люди, привыкшие делать что-то полезное, продолжали делать это и здесь.

Жизнь в Петровском была отмечена особым качеством — сосредоточенностью на главном.

Лишённые всего лишнего, они оказались неожиданно свободны от петербургской суеты, от карьерных расчётов, от той мелкой тревоги, которая съедает жизнь светского человека.

Якушкин в мемуарах описывал Трубецкого с нежностью: «Отлично добрый, весьма кроткий и неглупый человек, не лишен также и личной храбрости». Это — другой Трубецкой, уже без груза «несостоявшегося диктатора», которым его сделала историография. Просто человек, проживший в Сибири три десятка лет и сохранивший себя.

Сохранить себя — вот что оказалось главным испытанием. Не выжить физически, хотя и это давалось нелегко, — а не стать другим человеком. Не озлобиться, не сломаться, не предать идеи, ради которых всё было начато.

Большинство выдержали это испытание.

Возвращение

После смерти Николая I в 1855 году новый царь Александр II объявил амнистию. Уцелевшие декабристы — тем из них, кому перевалило за пятьдесят и кто пережил каторгу, поселение, сибирские зимы, — получили право вернуться.

Они возвращались в другую Россию.

Страну, которую они потеряли молодыми людьми в расцвете сил, они видели теперь старцами. Петербург изменился. Изменилась и сама атмосфера: в воздухе носилась идея реформ, которая тридцать лет назад стоила им всего.

Граф Лев Толстой, готовивший в эти годы роман о декабристах — он так его и не написал, зато написал «Войну и мир», — виделся с вернувшимися и прислал Александру II письмо.

В нём он напомнил императору о той работе, которую дворянский авангард проделал в пользу отмены крепостного права ещё в первой четверти века. Александр II сделал вид, что ему это неизвестно.

Реформа 1861 года освободила крестьян — но уже другим путём, в другой исторической ситуации, без той свободы манёвра, которая была у власти в 1820-е годы.

То, о чём предупреждал Трубецкой ещё в конституционных проектах — что запоздалая реформа будет носить характер катаклизма, — сбылось с точностью.

В перспективе выяснилось, что молодые гвардейцы были дальновидными политиками, предлагая начать реформы, когда к тому была возможность и необходимость, а царь Александр I — скверным и слепым политиком.

Ибо после победоносной войны 1812–1814 годов проводить реформы было рационально — они были бы своевременными и добровольными со стороны правительства, а после страшно проигранной войны 1853–1855 годов, в ситуации тяжелейшего финансового кризиса и общественного разочарования, они оказались безнадёжно запоздалыми и вынужденными. А потому приняли характер катаклизма.

Что осталось

Декабристы потерпели поражение на Сенатской площади. Это очевидно. Но что значит поражение в исторической перспективе?

Штейнгель писал из крепости Николаю I: «Сколько бы ни оказалось членов тайного общества или ведавших про оное, сколько бы многих по сему преследованию ни лишили свободы, все еще остается гораздо множайшее число людей, разделявших те же идеи и чувствования... Чтобы истребить корень свободомыслия, нет другого средства, как истребить целое поколение людей, кои родились и образовались в последнее царствование».

Николай I понял это правильно. Он попытался — не истребить поколение, но заморозить страну.

Тридцать лет его правления — это эпоха цензуры, III Отделения, жандармского корпуса, доносов, полицейского контроля над университетами. Россия при Николае двигалась по «уродливому пути совершенствования структуры подавления». Это работало — до определённого предела.

Предел обнаружился в Крымской войне 1853–1855 годов, которая показала военную, техническую и административную несостоятельность николаевской системы.

Декабристы оставили два рода наследства. Первое — интеллектуальное. Их конституционные проекты, их споры о крепостном праве, о реформе суда, о федеративном устройстве — всё это не пропало.

Идеи не исчезают вместе с теми, кто их высказал.

Они становятся частью общественного воздуха, продолжают жить в разговорах, в книгах, в настроениях людей, которые никогда не слышали имён их авторов. Александр

Герцен, опубликовавший мемуары декабристов в своей вольной типографии в Лондоне, дал им возможность говорить уже после смерти — и это оказалось важнее любой речи на площади.

Второе наследство — нравственное. Декабристы показали, что возможен другой тип человека в русской истории — человека, который принял политическую ответственность всерьёз, отказался молчать и бездействовать, заплатил за это полной ценой и не раскаялся.

Они показали, что образованный русский дворянин способен не только служить — а думать о стране и действовать в её интересах, как он их понимал. Это звучит банально — но в стране, где большинство предпочитало не замечать очевидного, это было принципиальной позицией.

Декабрист Николай Басаргин написал в мемуарах: «Жестоко, безнадежно бы было нравственное положение тех, кто, жертвуя собой для общей пользы, потерпит неудачу и вместо признательности и сожаления подвергнется несправедливому осуждению современников, если бы для них не существовало истории, которая, внеся в скрижали свои совершившийся факт, постепенно с течением времени очищает их от всяких неправд и представляет потомству в настоящем виде... да утешатся все те, кто действует во имя успеха и страдает в этой временной жизни за свою благую цель. Настанет, несомненно, та минута, когда потомство признает их заслуги и с признательностью станет произносить их имена».

Эта минута настала. Их имена произносят — с признательностью и с осознанием того, как дорого им обошлось право остаться собой.

Вопрос, который остаётся

Декабристов принято делить на романтиков и реалистов, на умеренных и радикалов, на тех, кто верил в успех, и тех, кто шёл заведомо на поражение. Эти деления верны — но они не главное.

Главное другое. В России существовала проблема, которую власть отказывалась решать. Эту проблему видели тысячи людей. Большинство предпочли её не замечать, или замечать — и молчать, или молчать — и служить системе, делая вид, что всё нормально.

Несколько сотен человек решили иначе. Они назвали вещи своими именами, объединились, разработали программу и выступили.

Они проиграли — в том смысле, что не добились немедленного результата. Но они оказались правы — в том смысле, что всё, о чём они предупреждали, сбылось.

Крепостное право было отменено — только через тридцать пять лет после того, как за это требование повесили пятерых и сослали сотни.

Суд присяжных был введён — только в 1864 году. Цензура была смягчена — только после поражения в Крыму. Военные поселения были упразднены — только в 1857-м.

История не спрашивает у участников событий, хотят ли они быть правыми. Она просто фиксирует — кто говорил правду и кто молчал. Декабристы говорили правду. За это их и казнили.

«Мы не хотим вызвать революцию, напротив, мы хотим предотвратить её» — эти слова полковника Бока, написанные в 1818 году, стоят эпиграфом к трагедии, которая длилась ещё сто лет.

Декабристы видели надвигающийся взрыв и пытались предотвратить его. Их не послушали. Взрыв случился — но уже в следующем столетии, неизмеримо более разрушительный.

Одна картечь на Сенатской площади оборвала историю, которая могла пойти иначе. Или не оборвала — а только отложила. История не знает сослагательного наклонения. Но она знает имена тех, кто был прав.

Список источников:

Гордин Я. А. Декабристы. Мятеж реформаторов. — СПб.: Азбука, 2025.

Киянская О. И. Декабристы. — М.: Молодая гвардия, 2015.

Эдельман О. В. Следствие по делу декабристов / Под ред. С. В. Мироненко. — М.: REGNUM, 2010.