Борьба за власть в СССР в 1920-е годы: от ленинского НЭПа до диктатуры Сталина

I. Тень вождя и рождение «тройки»

Начало 1920-х годов стало для большевистской партии временем тяжелейших испытаний.

Окончание Гражданской войны не принесло долгожданного спокойствия. Хозяйственная разруха неуклонно нарастала, закрывались фабрики, падала производительность труда.

Политика «военного коммунизма», с ее слепой верой в немедленный переход к безрыночному обществу, привела страну на грань катастрофы.

Крестьянство, уставшее от продразверстки и беспредела комиссаров, поднималось на вооруженную борьбу.

По всей стране — от Тамбовской губернии, где действовала 50-тысячная крестьянская армия Антонова, до охваченных огнем Западной Сибири и Украины — звучали лозунги: «Долой продразверстку!» и «За Советы без коммунистов!». Кульминацией этого масштабного антибольшевистского движения стало Кронштадтское восстание матросов в марте 1921 года.

В этих условиях Владимир Ленин, ранее категорически отвергавший любые послабления, осознал: удержать власть можно только ценой уступок.

Переход к Новой экономической политике (НЭП), провозглашенный на X съезде РКП(б), заменил продразверстку натуральным налогом и вернул в страну свободную торговлю.

Однако НЭП таил в себе глубокие противоречия. Партия, монополизировавшая политическую власть, пыталась строить социализм рыночными методами, одновременно страшась возрождения капитализма.

В воздухе висел вопрос: куда ведет НЭП — вперед в социализм или обратно в буржуазное прошлое?

Именно на этом напряженном социально-экономическом фоне и развернулась беспрецедентная по накалу внутрипартийная борьба за власть.

«Ленинское завещание» и проблема преемника

Весной 1922 года Ленина разбил паралич.

В течение пяти лет он был непререкаемым лидером, чей авторитет признавали даже самые амбициозные вожди: Лев Троцкий, Иосиф Сталин, Лев Каменев и Григорий Зиновьев.

С ухудшением здоровья создателя Советского государства вопрос о преемнике встал во весь рост.

В декабре 1922 года, находясь в подмосковных Горках, Ленин продиктовал свое знаменитое «Письмо к съезду».

В нем он дал жесткие, проницательные характеристики виднейшим членам ЦК, от которых зависело будущее партии.

Особую тревогу у слабеющего вождя вызывала фигура генерального секретаря:

«Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью…

Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека…»

Не менее критично был оценен и главный политический оппонент Сталина — Лев Троцкий, человек выдающихся способностей, но страдающий, по словам Ленина, «самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

Ленин ясно видел, что разногласия между этими двумя лидерами могут расколоть партию.

Еще на X съезде, испугавшись развернувшейся «дискуссии о профсоюзах», он добился принятия жесткой резолюции «О единстве партии», запрещавшей создание любых фракций.

По сути, это был решающий шаг к ликвидации внутрипартийной демократии — шаг, который вскоре обернется против самих «старых большевиков» и расчистит путь к режиму личной диктатуры.

Образование негласного триумвирата

Уже осенью 1923 года борьба вспыхнула в открытую. Наиболее амбициозные деятели Политбюро — Троцкий и Зиновьев — видели себя единоличными преемниками Ленина. Однако против Троцкого стремительно сформировался негласный блок, вошедший в историю как «тройка»: Григорий Зиновьев, Лев Каменев и Иосиф Сталин.

Осенью Троцкий, занимавший посты члена Политбюро и председателя Реввоенсовета СССР, начал замечать, что его преданных сторонников планомерно «оттирают» и смещают с руководящих должностей.

Нити кадровой политики находились в руках Сталина. Используя полномочия генсека, он виртуозно концентрировал рычаги управления партией в центральных аппаратах.

В ответ Троцкий перешел в наступление. Он обрушился с обвинениями на правящую верхушку, требуя положить конец «секретарскому бюрократизму». В своем письме членам РКП(б) от 8 сентября 1923 года он дал уничтожающую характеристику сталинской системе управления:

«…Назначение секретарей губкомов стало теперь правилом. Это создает для секретаря независимое, по существу, положение от местной организации…

Назначенный центром и тем самым почти независимый от местной организации, секретарь является, в свою очередь, источником дальнейших назначений и смещений – в пределах губернии.

Создаваемый сверху вниз секретарский аппарат, все более и более самодовлеющий, стягивает к себе все нити…

Создалась за последние год – полтора специфическая секретарская психология, главной чертой которой является убеждение, что секретарь способен решать все и всякие вопросы без знакомства с существом дела…

Бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития применением методов секретарского отбора…»

Обличая удушение инициативы, Троцкий публично предложил «опираться на учащуюся молодежь, как на вернейший барометр партии». В глазах «тройки» это был открытый призыв к бунту.

Экономический кризис и поражение «левой оппозиции»

Политический конфликт совпал с тяжелым экономическим потрясением — «кризисом сбыта» 1923–1924 годов.

Хозрасчетные тресты ради максимизации прибыли взвинтили цены на промышленные товары, тогда как закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию оставались мизерными.

Возник феномен «ножниц цен». Крестьяне отказывались покупать грабительски дорогие мануфактуру и инвентарь, полки складов ломились, заводы оставались без прибыли, а рабочие — без зарплаты. В городах начались забастовки.

Дискуссия о путях выхода из кризиса стала ареной политической схватки. Троцкий и его сторонники (которых немедленно заклеймили как «левую оппозицию») предлагали начать плановую индустриализацию, финансируя ее за счет усиленного налогообложения крестьян.

В ответ Сталин, Зиновьев и Каменев поддержали экономическую платформу Николая Бухарина. Бухарин выступал за ослабление налогового пресса на деревню, полагая, что свободное развитие крестьянских хозяйств даст стране средства для индустриализации без социального взрыва.

«Тройка» немедленно обвинила Троцкого в попытке разрушить союз рабочего класса и крестьянства, а его призыв к молодежи истолковала как попытку «натравить одну часть партии на другую».

В условиях культа партийного единства обвинение в фракционности и расколе было смертным приговором для политика.

Именно тогда Зиновьев ввел в оборот термин «троцкизм», превратив его в синоним злейшего антиленинизма.

Осенью 1924 года Троцкий нанес ответный удар, опубликовав статью «Уроки Октября».

В ней он напомнил партии об исключительной роли, которую сыграл в Октябрьском перевороте 1917 года, и безжалостно припомнил Каменеву и Зиновьеву эпизод с их «штрейкбрехерством» — когда те выдали прессе секретный план вооруженного восстания.

Однако аппаратная машина была уже не на стороне героя Октября. В ход пошли любые компрометирующие материалы.

В ответ на «Уроки Октября» Сталин опубликовал в газете «Правда» найденное дореволюционное письмо Троцкого меньшевику Н.С. Чхеидзе (написанное еще в 1913 году), в котором Троцкий в крайне резких и неуважительных тонах отзывался о Ленине. Это произвело на рядовых партийцев ошеломляющее впечатление.

К началу 1925 года дискуссия завершилась полным разгромом «левой оппозиции». Троцкий потерпел сокрушительное поражение: в январе 1925 года он был снят с ключевых постов председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам.

II. Раскол триумвирата и крушение старой гвардии

Стремительный разгром «левой оппозиции» Льва Троцкого к началу 1925 года мог показаться триумфом партийного единства.

Власть, казалось, прочно находилась в руках могущественной «тройки» — Григория Зиновьева, Льва Каменева и Иосифа Сталина.

Однако этот политический союз, скрепленный лишь общей враждой к герою Октября, оказался поразительно хрупким. Причиной его распада стали не только личные амбиции вождей, но и неумолимая логика экономического развития страны, которая диктовала свои, порой жестокие правила.

От «кризиса сбыта» к «товарному голоду»: экономика диктует политику

Экономическое развитие страны шло по пути, который диктовался реальной ситуацией, а не иллюзиями большевиков.

Успешно преодолев в 1924 году «кризис сбыта» (когда тресты предельно взвинтили цены на промышленные товары) с помощью административного приказа о снижении отпускных цен на 30% и повышения закупочных цен на сельхозпродукты, руководство страны столкнулось с новой, еще более парадоксальной проблемой.

На смену «кризису сбыта» пришел «товарный голод».

Если прежде полки ломились от товаров, но крестьяне отказывались их покупать из-за высоких цен, то теперь ситуация перевернулась с ног на голову: у деревни появились деньги, но промышленных товаров в продаже катастрофически не хватало.

Слаборазвитая советская промышленность, оборудованная устаревшими станками, просто не могла удовлетворить потребности возрождающегося сельского хозяйства в сельхозорудиях и промтоварах народного потребления (от ситца до керосина).

В 1925 году это привело к срыву государственных хлебозаготовок. Крестьяне, заплатив денежный налог (введенный вместо натурального), стали откладывать большую часть зерна в запас.

Деревня замерла в ожидании: зачем везти хлеб на рынок, если на вырученные деньги нечего купить? Крестьянская логика была предельно проста и прагматична, но для большевистского руководства она прозвучала как сигнал тревоги.

Раскол победителей: формирование «Новой оппозиции»

Этот экономический тупик убедил лидеров «тройки» Зиновьева и Каменева в глубокой ошибочности взглядов Николая Бухарина, чью экономическую программу они еще недавно поддерживали в борьбе против Троцкого.

Бухарин искренне считал, что дальнейшее развитие рыночных отношений и есть лучший путь СССР к социализму.

Он не видел угрозы в богатых крестьянах-кулаках и призывал зажиточные слои деревни «обогащаться, не боясь никаких репрессий».

Зиновьев и Каменев, наблюдая за поведением деревни в 1925 году, пришли к диаметрально противоположному выводу: крестьянство уверенно пошло по капиталистическому пути развития.

Чтобы спасти страну, необходимо вернуть деревню на социалистические рельсы мерами государственного принуждения, а государственную индустрию начать развивать ускоренными темпами.

Однако здесь они столкнулись с непреодолимым идеологическим препятствием. Возврат к продразверстке времен военного коммунизма был уже невозможен, а иных реальных источников финансирования промышленности они не видели.

Из этого тупика Каменев и Зиновьев сделали обескураживающий вывод: построить социализм в отсталом СССР невозможно до тех пор, пока не победят революции в развитых капиталистических странах и победивший европейский пролетариат не окажет России экономическую помощь.

Таким образом, вчерашние непримиримые противники Троцкого фактически полностью разделили его взгляды.

В то время как Троцкий предпочитал держаться в тени и уклоняться от дискуссий, в партии развернулась новая битва. Каменев и Зиновьев открыто выступили против сталинско-бухаринского курса.

Они осудили апрельские решения 1925 года о снятии ограничений на наем батраков и аренду земли, назвав их «отступлением вправо». Главным идеологом этого отступления был объявлен Бухарин, а кулаки, по мнению оппозиционеров, укрепившись экономически, неминуемо стали бы претендовать и на политическую власть.

Но Сталин вел свою, гораздо более тонкую игру. Поддерживая рыночника Бухарина, он в то же время выдвинул собственную фундаментальную идею — тезис о возможности построения социализма в «отдельно взятой стране», даже находящейся во враждебном капиталистическом окружении.

Из этого логично вытекала необходимость развития дипломатического и экономического сотрудничества с Западом.

В кулуарах же Сталин планомерно и методично использовал необъятные полномочия генерального секретаря.

В полном соответствии с тем, о чем предупреждал Троцкий еще в 1923 году, аппаратная машина работала на своего руководителя: лично преданные Зиновьеву партийные чиновники без шума перемещались на далекие периферийные должности.

XIV съезд партии: удар по теории «вождя»

Схватка достигла своего апогея в декабре 1925 года на XIV съезде партии. Сторонники Каменева и Зиновьева, получившие ярлык «новой оппозиции», попытались дать бой. В воздухе висело напряжение: речь шла не просто об экономике, а о принципах управления страной и угрозе зарождающейся личной диктатуры.

Лев Каменев, понимая, к чему ведет кадровая политика генерального секретаря, произнес с трибуны съезда отчаянную и пророческую речь:

«…Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя».

Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику, и организацию, стоял над политическими органами.

Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии и, вместе с тем, чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления Секретариат… Мы против теории единоличия, мы против того, чтобы создавать вождя…»

Но эти слова уже не могли ничего изменить. «Новая оппозиция» потерпела сокрушительное поражение.

Причины были закономерны: во-первых, благодаря системе назначений «сверху», большинство делегатов съезда уже являлись выдвиженцами и назначенцами Сталина.

Во-вторых, общество, как и многие рядовые члены партии, смертельно устало от войн и разрухи; призывы оппозиции к «разжиганию» классовой борьбы не нашли никакого отклика.

И, наконец, делегаты искренне воспринимали Каменева и Зиновьева как «капитулянтов» — ведь как можно управлять огромной страной, если ты сам не веришь в возможность построения в ней социализма? Признать их правоту означало потерять саму цель политики большевиков.

Расплата последовала незамедлительно. Зиновьев был смещен с должности первого секретаря партийной организации Ленинграда — главной цитадели его влияния, где у «новой оппозиции» оставалось еще много сторонников.

Его место занял преданный сталинец С.М. Киров.

Чуть позже Зиновьева лишили и поста председателя Исполкома Коминтерна, фактическим руководителем которого стал Николай Бухарин.

Рождение «Объединенной левой оппозиции»

Весна 1926 года принесла новые тревоги. Ситуация в стране продолжала осложняться. Во время выборов в местные Советы беспартийные крестьяне проявили небывалую активность, в результате чего доля коммунистов и рабочих на местах заметно уменьшилась.

Более того, почувствовав экономическую свободу НЭПа, крестьяне начали вслух настаивать на создании собственной, крестьянской партии. Это было прямым вызовом монополии РКП(б).

В этой накаленной обстановке произошло то, что еще недавно казалось немыслимым. В апреле 1926 года бывшие злейшие враги — группа Троцкого и группа Каменева-Зиновьева — пошли на сближение.

Простив друг другу старые обиды и оскорбления (включая истории со «штрейкбрехерством» и публикацией дореволюционных писем), они объединились перед лицом общей опасности.

Сталинская пропаганда немедленно окрестила этот альянс «объединенной левой оппозицией» или «троцкистско-зиновьевским блоком».

Программа объединенной оппозиции была радикальной.

Они обвинили Сталина и его соратников в предательстве идеалов как русской, так и мировой революции.

Оппозиционеры утверждали, что поддержка богатого крестьянства (так называемый «правый уклон») и заигрывание с нэпманами ведут к перерождению диктатуры пролетариата в диктатуру партийной бюрократии, к победе чиновничества над рабочим классом.

В качестве альтернативы Троцкий, Каменев и Зиновьев предлагали немедленно приступить к форсированной индустриализации.

Для них она была не просто экономическим шагом, но началом соревнования с капиталистическим миром в преддверии неминуемой новой мировой войны.

Где взять средства? Ответ оппозиции был жестким: обложить зажиточных крестьян «сверхналогом», а все изъятые ресурсы направить на развитие тяжелой государственной промышленности.

Сталин воспринял этот блок как серьезнейшую угрозу своей личной власти и обрушился на него с резкой критикой. В публичных выступлениях он виртуозно оперировал ленинскими аргументами, обвиняя оппозиционеров в стремлении расколоть партию и разрушить священный союз рабочих и крестьян.

Парадокс истории заключался в том, что Троцкий, Каменев и Зиновьев глубоко заблуждались относительно истинных планов своего противника.

Они всерьез полагали, что Сталин стремится стать полновластным диктатором для того, чтобы повернуть страну к реставрации капитализма.

В действительности же, Сталин сам считал форсированную индустриализацию первоочередной задачей. Более того, он прекрасно понимал то же, что и оппозиция: без конфискации хлеба у богатых крестьян и продажи его за границу для закупки современного оборудования, профинансировать заводы невозможно.

Однако главной целью Сталина на данном этапе был не поиск оптимального экономического пути, а окончательное устранение главных соперников в борьбе за власть.

Именно поэтому он так демонстративно поддерживал Николая Бухарина, который искренне боролся против идей оппозиции, хотя сам Сталин уже не разделял бухаринских надежд на «обогащение» деревни.

Итогом этого этапа борьбы стала очередная победа генерального секретаря: в октябре 1926 года Троцкий, Каменев и Зиновьев были исключены из Политбюро.

1927 год: предел легальности и крах старой гвардии

События 1927 года ускорили развязку. Весной Великобритания разорвала дипломатические отношения с СССР.

На страницах газет заговорили о скорой войне, что немедленно спровоцировало панику: в городах люди бросились скупать товары и продовольствие, полки магазинов вмиг опустели. Крестьяне, реагируя на дефицит, вновь придержали зерно.

Началась цепная реакция повышения цен, грозившая голодом в городах и срывом снабжения Красной армии.

Ожидание антисоветской интервенции парадоксальным образом дало «объединенной левой оппозиции» кратковременный приток поддержки среди военных и студенчества.

В мае-июне оппозиционеры распространили «Заявление 83-х», собравшее полторы тысячи подписей представителей старой партийной гвардии. Это было свидетельством серьезной консолидации сил, недовольных режимом.

Но легальных трибун у оппозиции больше не было. Выдавленные из прессы и руководящих органов, сторонники Троцкого и Зиновьева обратились к проверенным методам дореволюционного подполья: выпуску нелегальных листовок, тайным собраниям, конспиративным сходкам.

Развязка наступила 7 ноября 1927 года, в день 10-й годовщины Октябрьской революции. Оппозиция вывела своих сторонников на улицы Москвы и Ленинграда на демонстрации, альтернативные официальным правительственным парадам.

Над колоннами реяли лозунги, бросавшие прямой вызов режиму: «Долой НЭП!», «Долой Сталина!», «Да здравствуют вожди мировой революции Троцкий и Зиновьев!», «Ударим по кулаку!».

Для партийного аппарата это стало идеальным предлогом. Сталин умело воспользовался уличными акциями, заявив, что в своем стремлении расколоть партию оппозиция перешла «границу советской легальности».

Машина репрессий, пока еще внутрипартийных, заработала на полную мощность.

В октябре 1927 года Троцкий и Зиновьев были исключены из Центрального Комитета, а уже в ноябре — выброшены из рядов партии.

В декабре состоялся XV съезд ВКП(б). На нем Сталин и его аппарат мастерски создали атмосферу абсолютной, острой нетерпимости к любому инакомыслию.

Выступая с политическим отчетом, Сталин безапелляционно потребовал: «Оппозиция должна разоружиться целиком и полностью и в идейном, и в организационном отношении». Подавляющим большинством голосов съезд проголосовал за исключение из партии 75 наиболее активных деятелей оппозиции, включая Льва Каменева.

Судьба поверженных вождей решалась быстро.

В январе 1928 года Лев Троцкий, творец армии и один из главных архитекторов революции, вместе с рядом других лидеров был силой выслан из Москвы в далекую Алма-Ату.

Ликвидация многопартийности, завершившаяся разгромом эсеров и меньшевиков еще к середине 20-х годов, теперь логично дополнилась ликвидацией любого инакомыслия внутри самой большевистской элиты.

Очистив политическое поле от самых ярких конкурентов, Сталин остался один на один со своим последним временным союзником — Николаем Бухариным.

III. «Хлебная стачка», разгром Бухарина и конец НЭПа

Исключение из партии Троцкого и Зиновьева в конце 1927 года стало поворотным моментом, но отнюдь не финалом борьбы за власть. Устранив «левую оппозицию», требовавшую немедленного сворачивания НЭПа и давления на деревню, Иосиф Сталин оказался перед лицом суровой экономической реальности.

И эта реальность парадоксальным образом заставила его осуществить тот самый кардинальный поворот, за который он еще вчера уничтожал своих политических оппонентов.

Кризис хлебозаготовок и сибирский вояж генсека

Конец 1927 года ознаменовался тяжелейшим срывом хлебозаготовок. Государство недополучило по сравнению с предыдущим годом колоссальную цифру — 128 миллионов пудов зерна.

Причины этого «кризиса хлебозаготовок» коренились в военных тревогах (весной Великобритания разорвала отношения с СССР, газеты кричали о скорой войне, что вызвало паническую скупку товаров горожанами) и системных перекосах экономики.

Деревне не хватало промышленных товаров, и крестьяне, заплатив налоги, предпочитали придерживать зерно в амбарах, ожидая повышения закупочных цен. В городах возникла реальная угроза голода.

Еще в декабре 1927 года XV съезд партии, исключивший оппозиционеров, принимал вполне умеренные решения.

Программа съезда предполагала сбалансированное развитие промышленного и аграрного секторов на основе рыночных механизмов — по сути, она являлась прямым продолжением ленинского НЭПа.

Но уже в январе 1928 года Сталин, сосредоточивший в своих руках необъятную партийную власть, предпринял шаг, перечеркнувший все эти резолюции. Он отправился в поездку по Сибири.

Встречаясь с местными партийно-хозяйственными руководителями, генсек дал случившемуся кризису совершенно иное, политическое объяснение. Он назвал отказ крестьян продавать хлеб по заниженным ценам «хлебной стачкой» и сознательным саботажем кулачества.

Рецепт выхода из кризиса, предложенный Сталиным, был шокирующим для многих партийцев, воспитанных на принципах смычки города и деревни.

Он потребовал применить против зажиточных крестьян «чрезвычайные меры» — фактически, прямую конфискацию хлеба. В частности, он предложил использовать против крестьян-держателей зерна 107-ю статью Уголовного кодекса РСФСР, которая карала лишением свободы за спекуляцию.

Судей и прокуроров, которые, соблюдая советскую законность, оказались не готовы к подобному беззаконию, Сталин презрительно назвал «господами», которых следовало немедленно «вычистить» из аппарата и заменить лояльными исполнителями.

Этот кардинальный поворот полностью противоречил как взглядам Ленина, так и решениям только что прошедшего партсъезда.

Истинной, хотя пока и не декларируемой открыто целью Сталина стала полная ликвидация НЭПа и создание директивной, безрыночной экономики.

Столкновение с «Правым уклоном»

Жесткие изъятия «излишков» у кулаков в начале 1928 года не дали нужного количества зерна — его просто физически не хватало для покрытия растущих потребностей индустриализации и снабжения городов.

Логика насилия диктовала следующий шаг: весной 1928 года Сталин предложил распространить конфискации на основную массу деревенского населения — середняков.

Против этого гибельного для сельского хозяйства курса решительно выступил последний могущественный союзник Сталина по Политбюро — главный теоретик партии Николай Бухарин.

Его поддержали глава советского правительства (председатель СНК) Алексей Рыков и лидер советских профсоюзов Михаил Томский.

В сентябре 1928 года в газете «Правда» Бухарин опубликовал статью «Заметки экономиста», ставшую манифестом умеренных сил.

Он предлагал пойти на уступки крестьянину-середняку, немедленно прекратить конфискации и вернуться к экономическим, рыночным методам регулирования.

Развернулась последняя крупная внутрипартийная дискуссия 20-х годов. Взгляды оппонентов на природу кризиса были диаметрально противоположными:

Позиция Бухарина: Главная причина кризиса — грубые ошибки политического руководства в выборе экономического курса (отсутствие резервных фондов промтоваров, разрыв цен на зерновые и технические культуры).

Для преодоления кризиса нужно увеличить выпуск товаров широкого потребления, сбалансировать цены, а хлеб, при необходимости, закупить за границей.

Позиция Сталина: Кризис носит структурный характер. Индивидуальное крестьянское хозяйство в принципе не способно обеспечить потребности растущей промышленности, а главный виновник — «кулак-саботажник».

Решение — административные репрессии, форсирование индустриализации и немедленное создание колхозов, главная цель которых рассматривалась им как форма прямого перекачивания зерновых и прочих ресурсов из деревни в город.

Сталин действовал быстро и безжалостно. Выступление Бухарина, Рыкова и Томского дало ему идеальный повод для устранения последней группы независимых лидеров.

Уже в ноябре 1928 года на пленуме ЦК их взгляды были официально заклеймены как «правый уклон» и осуждены как попытка спасти сельскую буржуазию и сорвать строительство социализма.

Подконтрольная пресса развернула травлю Бухарина, перечеркнув все его прошлые заслуги в развитии ленинской теории.

Игнорируя провал хлебозаготовок, Сталин отказался соизмерять темпы индустриализации с реальными возможностями истощенной страны.

Отправной вариант первого пятилетнего плана был волевым решением заменен на амбициозный «оптимальный» вариант, в котором все контрольные цифры были механически, без всяких экономических обоснований, увеличены на 20%. Была поставлена фантастическая задача: догнать и перегнать в промышленном развитии передовые капиталистические страны.

Деревня в огне и карточная система

Тем временем на местах разворачивалась настоящая трагедия. Крестьяне, у которых забирали плоды их тяжелого труда за бесценок, отвечали пассивным сопротивлением.

Их логика, как отмечали современники, была проста и незыблема:

«Кто же враг своему хозяйству – продавать хлеб по 1 рублю, если же весной возьмет 4 – 5 рублей».

В ответ на это государство обрушило на деревню шквал административных санкций. На местах «чрезвычайщина» принимала порой курьезные, но от этого не менее жестокие формы всевозможных бойкотов.

Местные власти устраивали «запрет на воду» — у колодцев ставились посты, решавшие, кому позволено набрать воды. Вводился «бойкот на здравствования», означавший строгий запрет здороваться с «саботажниками».

Еще более страшным был «бойкот на огонь», запрещавший топить печь в доме зимой; если хозяин ослушивался, активисты приходили и заливали ее водой.

Односельчанам под угрозой понятых запрещалось ходить в гости к бойкотируемым. На ворота таких домов приколачивали унизительные плакаты с надписью: «Не подходи ко мне – я враг Советской власти».

Если семья в отчаянии срывала плакат, ее штрафовали, поэтому крестьянам приходилось самим дежурить у ворот, охраняя оскорбительную вывеску. Людям мазали дегтем окна и ворота, их прогоняли из больниц и сельсоветов, а детей исключали из школ.

Строптивых крестьян, не желавших отдавать свой хлеб, сутками держали запертыми в холодных помещениях, не давая спать и есть. Деревня накалялась, готовая вспыхнуть, но даже эти беспрецедентные издевательства не помогли выполнить нереалистичный план заготовок.

Нехватка продовольствия неумолимо ударила по городам. В декабре 1928 года Политбюро, расписавшись в экономическом бессилии, разрешило ввести карточки на хлеб в крупных промышленных центрах.

Цель была откровенно классовой: обеспечить пайком рабочих за счет сокращения потребления «непролетарского населения».

В феврале 1929 года карточная система стала всесоюзной. В столицах рабочим промышленных предприятий полагалось 900 граммов печеного хлеба в день, а членам их семей и безработным — всего 500. В провинции нормы были еще скуднее: 600 и 300 граммов соответственно. Вскоре нормирование стихийно распространилось на мясо, масло, сахар и крупы. НЭП, начавшийся с отмены пайков, завершался их возвращением.

В апреле 1929 года XVI партконференция официально осудила «правый уклон». Бухарин был смещен с поста председателя Исполкома Коминтерна, а в ноябре того же года выведен из состава Политбюро.

Сломленные давлением, Бухарин, Рыков и Томский были вынуждены публично признать свои «ошибки». Сталин стал единоличным, непререкаемым диктатором. Теперь, по его собственным циничным словам, у него появилась возможность «послать нэп к черту».

Шахтинское дело и начало террора против интеллигенции

Укрепление личной власти и форсированный слом экономики требовали надежного карательного инструмента и постоянного поиска «козлов отпущения», на которых можно было бы списывать все провалы нереалистичных планов.

Таким инструментом стало Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), обладавшее колоссальными внесудебными полномочиями и сетью политизоляторов. Только в Соловецком лагере особого назначения к осени 1927 года уже содержалось почти 13 тысяч узников.

Особое подозрение у властей всегда вызывали «классово чуждые элементы» и старая интеллигенция.

В партийной печати постоянно мелькали агрессивные формулировки: «Спец как сословие не принял Октябрьскую революцию», «правы те, для кого спец имярек белогвардеец».

Свертывание НЭПа дало старт новой масштабной волне репрессий против так называемых «вредителей».

Весной 1928 года грянуло громкое «Шахтинское дело». Печать с помпой сообщила о раскрытии в угольном Донбассе контрреволюционной организации. Более полусотни высококлассных инженерно-технических работников старой школы оказались на скамье подсудимых.

Любая техническая неграмотность рабочих, износ старого оборудования или обычная бесхозяйственность цинично вменялись в вину специалистам как преднамеренная «диверсионная деятельность».

«Шахтинское дело» не было рядовым судилищем. Оно позволило Сталину сформулировать зловещий идеологический тезис, ставший обоснованием грядущего Большого террора: тезис об обострении классовой борьбы по мере продвижения страны к социализму.

Отныне любая экономическая проблема объявлялась результатом козней врагов.

В стране началась настоящая вакханалия борьбы с «вредителями», охватившая не только промышленность, но и сельское хозяйство, науку и искусство. Параллельно в ноябре 1928 года ЦК ВКП(б) дал сигнал к новой тотальной «чистке» государственного аппарата, увольняя всех, кто не подходил по социальному происхождению или политическим убеждениям.

Попадание в категорию «лишенцев» (лишенных избирательных прав) означало для человека катастрофу: потерю работы, жилья и права на образование для детей.

Оппозиция была разгромлена, деревня поставлена на грань выживания, а интеллигенция запугана. Путь к великому перелому и построению тоталитарного государства был окончательно расчищен.

IV. Рождение Империи и битва за умы

Политическая победа сталинского аппарата над всеми внутрипартийными оппозициями и кардинальный слом Новой экономической политики (НЭП) не могли опираться лишь на грубую силу спецслужб.

Для окончательного закрепления власти новому режиму требовалось выстроить жесткую государственную вертикаль и установить тотальный контроль над духовной жизнью, культурой и повседневным бытом миллионов людей. Конец 1920-х годов стал временем, когда диктатура пролетариата окончательно переродилась в диктатуру идеологии.

Вопрос о государстве: автономизация или союз равных?

Еще в начале десятилетия перед большевиками, пришедшими к власти на волне лозунгов о праве наций на самоопределение (вплоть до отделения), встала острая проблема сохранения огромной территории бывшей Российской империи.

В годы Гражданской войны на окраинах возникли независимые национальные правительства, и чтобы остановить распад, Москва предложила федеративную форму устройства — идею, которая выгодно отличалась от белогвардейского лозунга «за единую и неделимую Россию».

К 1922 году на повестку дня встал вопрос о юридическом оформлении взаимоотношений между советскими республиками, формально независимыми, но фактически управляемыми из единого центра — ЦК партии большевиков.

Накопившиеся экономические противоречия и амбиции национальных элит требовали решения.

Иосиф Сталин, занимавший пост наркома по делам национальностей, предложил жесткий интеграционный план, вошедший в историю как план «автономизации».

Его суть заключалась во вхождении Украины, Белоруссии и закавказских республик в состав РСФСР на правах автономий.

Сталин стремился к жесткой централизации, рассматривая национальные особенности лишь как временную помеху.

В своем сентябрьском письме 1922 года Владимиру Ленину он без обиняков рисовал картину управленческого тупика:

«…Мы пришли к такому положению, когда существующий порядок отношений между центром и окраинами, т.е. отсутствие всякого порядка и полный хаос, становятся нестерпимым, создают конфликты, обиды и раздражение, превращают в фикцию т.н. единое федеративное народное хозяйство, тормозят и парализуют всякую хозяйственную деятельность в общероссийском масштабе.

Одно из двух: либо действительная независимость и тогда – невмешательство центра…, либо действительное объединение советских республик в одно хозяйственное целое…, т.е. замена фиктивной независимости действительной внутренней автономией республик в смысле языка, культуры, юстиции, внутренних дел, земледелия…»

Этот великодержавный напор вызвал бурю возмущения в республиках, особенно в Грузии.

Партийно-государственные руководители Грузии во главе с П.Г. Мдивани категорически отказывались входить в союз через Закавказскую федерацию.

Конфликт достиг такой остроты, что глава Закавказского крайкома РКП(б) Григорий Орджоникидзе назвал грузин «шовинистской гнилью» и даже пустил в ход кулаки, а в ответ удостоился эпитета «сталинского ишака».

Вмешательство тяжелобольного Ленина изменило фасад будущего государства, но не его суть.

Понимая, что амбициозность местных элит и «остатки великодержавного шовинизма» русского аппарата могут взорвать ситуацию, Ленин отверг сталинский план.

Он предложил создать «федерацию равноправных республик» — Союз Советских Социалистических Республик. В своем послании от 31 декабря 1922 года он предупреждал соратников:

«…Оставить Союз Советских Социалистических Республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов…

Было бы непростительным оппортунизмом, если бы накануне этого выступления Востока и в начале его пробуждения подрывали свой авторитет среди него малейшей хотя бы грубостью и несправедливостью по отношению к нашим собственным инородцам…»

Несмотря на авторитет Ленина и официальное провозглашение СССР 30 декабря 1922 года как добровольного союза, реальная политическая конструкция с самого начала противоречила принципам федерализма.

Запущенный механизм «автономизации» уже набрал обороты. По Конституции 1924 года ключевые решения принимались в Москве.

С момента своего образования СССР по существу являлся унитарным, жестко централизованным государством, управляемым монопольной партией, где республики располагали лишь культурно-национальной автономией.

Религиозный фронт: удар под прикрытием голода

Важнейшей задачей большевиков в 1920-е годы стала борьба за умы, первым этапом которой стало сокрушение Русской православной церкви.

Кампания по изъятию церковных ценностей началась весной 1922 года.

Официальным поводом послужил страшный голод в Поволжье. Власти лицемерно призывали жертвовать храмовое золото на закупку хлеба, но истинная цель была чисто политической.

В секретной телеграмме ЦК РКП(б) она формулировалась с предельной откровенностью:

«Политическая задача состоит в том, чтобы изолировать верхи церкви, скомпрометировать их на конкретном вопросе помощи голодающим и за тем показать им суровую руку рабочего государства…»

Успех этой экспроприации окрылил власть. В последующие годы государственная пропаганда развернула агрессивную кампанию по уничтожению традиционной религиозной культуры.

По площадям шагали факельные шествия и антирелигиозные карнавалы с песнями «антипоповского» содержания, вроде строк Демьяна Бедного:

«Что с попом, что с кулаком – вся беседа:

В брюхо толстое штыком мироеда».

Вместо рождества и пасхи внедрялись «комсомольское рождество» и «комсомольская пасха», а вместо крещения детей проводились «звездины».

Самый коварный удар по религиозному сознанию был нанесен в конце десятилетия реформой календаря.

С переходом к форсированной индустриализации страна была переведена на непрерывную пятидневную рабочую неделю (пять рабочих дней, шестой — выходной).

Воскресенье как традиционный день посещения церкви был отменен.

Дни отдыха в разных учреждениях перестали совпадать. Этот слом векового трудового ритма эффективно изолировал верующих и удалил религиозные праздники из общественной жизни.

«Культурная революция»: от рабфаков до Главлита

Параллельно шло создание новой, лояльной режиму интеллигенции. Доступ к высшему образованию для «бывших» (выходцев из эксплуататорских классов) был жестко ограничен.

Для подготовки кадров из рабочих и крестьян создавалась сеть рабочих факультетов (рабфаков). При приеме на работу и учебу социальное происхождение стало играть решающую роль.

Интеллектуальная жизнь стремительно бралась под контроль. Ни одно общественное объединение, кроме профсоюзов, не могло больше существовать без регистрации в органах внутренних дел, куда требовалось сдавать списки всех членов.

В 1923 году был создан Главрепертком — орган жесткой цензуры за зрелищными предприятиями. Его чиновники проверяли всё: от киносценариев до опер.

Доходило до абсурда: цензоры требовали запретить в Большом театре постановки «Аиды» и «Травиаты» как мещанские и сентиментальные, а оперы «Сказка о царе Салтане» и «Снегурочка» браковали за «монархическое содержание».

Идеологическая чистка касалась даже популярной музыки.

Когда в середине 1920-х годов вся страна распевала дворовый романс «Кирпичики», официальная критика немедленно обрушилась на него, заявив: «Частое исполнение «Кирпичиков» самой рабочей массой есть не что иное, как проявление сильного еще влияния на нее со стороны деклассированной, люмпенизированной части городской мелкой буржуазии».

Даже талантливым революционным произведениям приходилось пробиваться с боем. Знаменитую пьесу Михаила Булгакова «Дни Турбиных», вызывавшую сочувствие к белым офицерам, спасло лишь личное заступничество Сталина.

В письме драматургу В. Билль-Белоцерковскому Сталин прагматично объяснил полезность этого спектакля:

«Не забудьте, что основное впечатление остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа… значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма».

Похожие проблемы испытывал спектакль «Бронепоезд 14-69», репетиции которого чиновники пытались запретить из-за того, что «в пьесе нет руководящей линии партии в партизанском движении».

Специфические вкусы вождя определили и судьбу изобразительного искусства. Авангардные левые течения (кубофутуризм, беспредметничество), столь яркие в первые годы революции, постепенно выдавливались.

Государственную поддержку получили художники-реалисты из «Ассоциации художников революционной России» (АХРР).

Посетив их выставку зимой 1928 года, Сталин на вопрос о том, какая картина ему больше по душе, ответил: «Мне очень нравится картина Репина «Запорожцы». Вот если бы советские художники смогли выразить в своих произведениях так же силу и мощь рабочего класса или крестьянства, как это сделал Репин в своих «Запорожцах», - было бы очень хорошо».

С конца 1920-х годов, в условиях начавшегося «наступления социализма по всему фронту», остатки культурной свободы НЭПа были окончательно растоптаны. Идеологический контроль над образованием, литературой, искусством и наукой превратился в неоспоримый диктат.

Страна, лишенная внутренней политической конкуренции, с подавленным крестьянством и запуганной интеллигенцией, вступала в эпоху великих строек и Большого террора.

Борьба за власть 1920-х годов завершилась созданием идеального тоталитарного механизма, беспрекословно подчиненного воле одного человека.