Женщина, которая смеялась над бездной: биография Тэффи

В начале XX века в России не было имени популярнее.

В честь нее называли духи и конфеты, ее рассказы заучивали наизусть, а сам император Николай II, когда его спросили, кого из писателей он хотел бы видеть в юбилейном сборнике в честь 300-летия дома Романовых, ответил: «Тэффи. Только ее».

Она казалась баловнем судьбы, «королевой юмора», чей смех был легким и беззаботным.

Но за фасадом всеобщей любимицы скрывалась совсем другая история — история женщины, которая бросила семью ради литературы, пережила крушение империи, бежала на край света и умерла в изгнании, так и не перестав смеяться.

Американская исследовательница Эдит Хейбер в своей книге «Смеющаяся вопреки» восстановила эту биографию буквально по крупицам, отделив правду от мифов, которые Тэффи сама о себе и сочиняла.

Хейбер подчеркивает уникальность ее положения: Тэффи удалось невозможное — она соединила элитарную литературу и массового читателя, став «своей» и для изысканных посетителей салона Мережковских, и для простых обывателей, скупавших тонкие юмористические журналы на вокзалах.

«Угасшее светило» и шоколадный Пушкин

Надежда Александровна Лохвицкая родилась в среде, где литература и остроумие были таким же естественным фоном жизни, как воздух.

Ее отец, Александр Лохвицкий, был знаменитым адвокатом, профессором права и невероятным оратором. В свое время его имя гремело на всю Россию, но к моменту взросления дочери его звезда закатилась.

Сатирик В. О. Михневич называл его «угасшим светилом на небе отечественной юриспруденции».

Возможно, именно эта атмосфера — память о былом величии в сочетании с семейным культом слова — и сформировала будущую писательницу.

Дом Лохвицких был настоящим литературным инкубатором. Старшая сестра Надежды, Мария (впоследствии известная поэтесса Мирра Лохвицкая), начала писать стихи очень рано, задавая высокую планку для остальных детей.

Соперничество и восхищение старшей сестрой стали важным фактором в становлении Надежды. Как отмечает Хейбер, в семье царил дух интеллектуальной игры, где каламбуры и эпиграммы были привычным способом общения.

Эдит Хейбер приводит замечательный эпизод из детства Нади, который сама Тэффи описала в своих воспоминаниях. Когда ей было шесть лет, она заболела корью. Чтобы утешить ребенка, ей подарили нарядную коробку.

«Оказалось, что это коробка шоколадных конфет, к которым прилагалось несколько стихотворений Пушкина.

Едва съев конфету, Надя прочитала одно из стихотворений, "Птичка", и хотя она не поняла его содержания, слова заворожили ее и она всё повторяла и повторяла их, пока не выучила стихотворение наизусть.

Позднее, играя на прогулке у памятника Пушкину, она посмотрела прямо в глаза статуе и прошептала: "Птичка! Стихотворение поэта Пушкина. Ваше стихотворение". После чего продекламировала его».

«Шоколадный Пушкин» стал ее первым литературным университетом. Однако ее амбиции простирались куда дальше простого чтения.

Еще один знаковый эпизод из детства писательницы — визит к Льву Толстому. Тринадцатилетняя Надя, набравшись смелости, отправилась к живому классику с «миссией»: попросить его не убивать князя Андрея в «Войне и мире».

Эта детская наивность и вера в силу слова остались с ней навсегда, трансформировавшись позже в ее уникальный литературный стиль, где трагическое всегда шло рука об руку с комическим.

Побег из «Ключей счастья»

В юности Надежда вышла замуж за Владислава Бучинского и уехала в его имение в Могилевской губернии. Жизнь там, судя по всему, была тоскливой и беспросветной. В поздних рассказах Тэффи часто фигурирует персонаж по имени Станя — муж, который «скучный, сонный, на вопросы не отвечает, курит и шлепает пасьянсы».

Этот период жизни Тэффи наименее документирован, но именно он послужил топливом для ее будущих сатирических наблюдений за провинциальным бытом и семейной рутиной.

В этой глуши Надежда чувствовала, как жизнь проходит мимо, пока ее сестра Мирра уже блистала в петербургских литературных кругах.

Около 1898 года происходит событие, определившее всю ее дальнейшую судьбу:

Надежда бросает мужа и троих детей (дочерей Валерию и Елену, и сына Янека) и уезжает в Петербург, чтобы стать писательницей.

Этот разрыв не был мгновенным — ему предшествовали долгие месяцы душевных метаний.

У биографов нет точных документов о причинах этого разрыва, но есть удивительная параллель с популярным тогда бестселлером А. А. Вербицкой «Ключи счастья». Сюжет романа подозрительно напоминает историю самой Тэффи.

Героиня книги, Дора, признается: «Ушла от мужа… к другому… Но он оказался ничтожеством… даже ниже мужа…»

В романе фигурирует некий «доктор-еврей», который советует героине: «Уйди хоть в горничные, только чтоб на своих ногах стоять!..»

Хейбер предполагает, что эта беллетристика может содержать «крупицы истины». Как бы то ни было, для общества того времени поступок Надежды был скандальным.

То, что она оставила детей, «обескураживает», пишет биограф, но напоминает: по законам Российской империи при разводе (а единственной причиной могла быть измена) дети оставались с отцом.

Надежда Александровна заплатила высокую цену за свободу, и тема разлуки с детьми, пусть и неявно, красной нитью проходит через ее творчество, прячась за маской беззаботного смеха.

Она вернула себе девичью фамилию Лохвицкая, но для литературы ей требовалось новое имя — чтобы не быть «второй» после прославленной Мирры.

Так Надежда Бучинская исчезла. Появилась Тэффи.

Ницше в юбке и «Сатирикон»

Псевдоним «Тэффи» — одна из главных загадок ее биографии. Сама писательница любила рассказывать байку о том, что имя взято у дурачка, чтобы обмануть судьбу (мол, дуракам везет).

Хейбер, однако, указывает на существование статьи «К вопросу о происхождении псевдонима Тэффи», которая связывает его с английским именем Steffi или Taffy, встречающимся у Киплинга.

Интересно, что сама Тэффи всячески мистифицировала этот момент, превращая свою жизнь в литературный анекдот.

Но выбор андрогинного или странного псевдонима был стратегически верным ходом — он выделял ее из ряда поэтесс и писательниц, носивших традиционные женские имена.

Слава пришла к ней в журнале «Сатирикон». Это была уникальная редакция, возглавляемая Аркадием Аверченко. Тэффи стала единственной женщиной в «звездном составе» журнала, куда входили Саша Черный, Петр Потемкин и другие.

Корней Чуковский точно подметил философскую базу их юмора:

«Быть может, это только пишется "Аркадий Аверченко", а читать надлежит: "Фридрих Ницше"? В самом деле, вы только подумайте, какая гордая ненависть к среднему, стертому, серому человеку, к толпе, к обывателю… у этого великолепного журнала».

Тэффи идеально вписалась в эту компанию, но ее голос отличался от мужского хора сатириконцев.

Она не бичевала пороки с яростью Саши Черного, а скорее подтрунивала над человеческой природой. Она высмеивала человеческую глупость, пошлость и претенциозность, но делала это тоньше, чем мужчины-коллеги. Ее юмор был построен на «здравом смысле», который сталкивался с абсурдом повседневности.

Именно здесь родился ее знаменитый типаж «демонической женщины» — существа, живущего в мире выдуманных страстей и нелепых поз.

Ке фер? Фер-то кэ?

Февральскую революцию 1917 года Тэффи встретила с надеждой, как и многие либеральные интеллигенты, работавшие в «Русском слове».

Но Октябрь перевернул всё. Большевиков она не приняла категорически. В одном из фельетонов того времени, описывающем новые порядки, она ставит точку фразой: «Свинья торжествует».

Для Тэффи революция стала не просто политическим переворотом, а эстетической катастрофой, торжеством хамства и жестокости над культурой.

Началось великое бегство. Сначала — якобы на гастроли — в Киев, затем в Одессу. Хейбер описывает это путешествие как трагикомическую одиссею.

Тэффи бежала от «смерти большевистской», чтобы в итоге оказаться на переполненном пароходе «Шилка» в порту Новороссийска. Само путешествие на юг было полно опасностей: поезда останавливали, пассажиров грабили, и каждый переезд мог стать последним.

В пути Тэффи приходилось выступать перед самой разной публикой, включая красноармейцев и петлюровцев, используя свой талант смешить как щит.

История с «Шилкой» достойна приключенческого романа. У антрепренера Тэффи (в книге упоминается Гуськин — вероятно, псевдоним реального лица или собирательный образ) было два пропуска на корабль.

«Боясь пускаться в такое путешествие в одиночестве, он умолял Тэффи составить ему компанию и изобразить из себя его жену».

Реальность оказалась страшнее любых опасений. Экипаж «Шилки» разобрал паровую машину и сбежал. На борту не было ни угля, ни еды. Провиант пришлось добывать на другом судне буквально под дулами пулеметов.

Пассажиры этого «летучего голландца» жили в постоянном страхе, но даже там Тэффи умудрялась находить поводы для горькой иронии, описывая быт беженцев, сбитых в кучу на грязной палубе.

В итоге Тэффи оказалась в Париже. Здесь родилась фраза, ставшая паролем для тысяч русских эмигрантов.

В рассказе «Ке фер?» (Que faire? — Что делать?) Тэффи описала встречу со старым генералом, который стоял на площади Согласия и растерянно бормотал: «Все это хорошо… очень даже хорошо… но Que faire? Фер-то кэ?!»

Эта фраза, подаренная Тэффи художником А. А. Койранским, превратилась, по словам Дон-Аминадо, «в пословицу, в постоянный рефрэн эмигрантской жизни». Она выражала всю растерянность людей, потерявших родину и вынужденных заново учиться жить в чужой среде.

Генерал Русского Городка

В эмиграции Тэффи стала не просто писательницей, а общественной фигурой и летописцем изгнания. Париж 1920–1930-х годов в ее описании превратился в некий мифический «Городок».

«Жителей в нём было тысяч сорок, одна церковь и непомерное количество трактиров».

Социальная структура этого городка была перекошена: молодежь работала шоферами, а мужчины постарше — официантами. Бывшие княгини становились манекенщицами, а генералы открывали прачечные. Тэффи фиксировала эти метаморфозы с сочувствием, но без лишней сентиментальности.

Она стала «душой» этого сообщества, связующим звеном между разными фракциями расколотой эмиграции.

Писательница была настоящим «генералом» эмигрантского корпуса: устраивала благотворительные вечера, писала фельетоны для газеты «Последние новости» (главного рупора русского Парижа) и держала литературный салон.

Ее воскресные фельетоны ждали всю неделю; они были для эмигрантов своего рода терапией, подтверждением того, что их странная, призрачная жизнь имеет право на существование.

Она сотрудничала и с газетой «Возрождение», несмотря на политические разногласия между изданиями, что было уникальным случаем и свидетельствовало о ее непререкаемом авторитете.

Но личная жизнь «смеющейся» писательницы была полна драм. В 1930 году ее близкий друг Павел Тикстон перенес инсульт. Тэффи взяла на себя заботу о нем. Она продолжала ухаживать за ним до его смерти в 1935.

Это были тяжелые времена. Экономический кризис ударил по гонорарам. Газеты закрывались или урезали выплаты.

В письме к Амфитеатрову Тэффи горько жаловалась: «не все хотят платить за эту работу». Деньги таяли, здоровье ухудшалось, но она продолжала писать, потому что это был единственный способ выжить — и финансово, и морально.

В эти годы юмор Тэффи становится все более философским и мрачным, отражая ощущение безнадежности и тоски по ушедшей России, которая становилась все более призрачной.

Последний акт

Во время Второй мировой войны Тэффи осталась в оккупированном Париже. Это был осознанный выбор и одновременно вынужденная необходимость — здоровье не позволяло ей эвакуироваться.

Она жила в нищете, часто голодала, но наотрез отказалась сотрудничать с коллаборационистскими изданиями, которые контролировали нацисты. Умирая от голода, она не написала ни строчки для прогерманской прессы, хотя предложения поступали.

В эти годы она оказалась в изоляции.

Многие друзья покинули Францию или погибли. Еврейские эмигранты, составлявшие значительную часть ее круга, подверглись депортации. Тэффи пыталась помогать оставшимся, делясь скудными запасами еды.

Ее творчество этого периода — это попытка уйти от ужаса реальности в мир воспоминаний. Книга «Земная радуга», вышедшая уже после войны, вобрала в себя рассказы, написанные в те темные годы.

Последние годы ее жизни прошли под знаком тяжелой болезни.

Она страдала от невыносимых болей, вызванных невритом, спасалась морфием, но даже тогда, в письмах к друзьям — писателям Марку Алданову и Андрею Седых — сохраняла ясность ума и иронию.

Она называла себя «старой, больной обезьяной», но продолжала оттачивать формулировки, не позволяя болезни разрушить свой стиль.

30 сентября 1952 года она отметила свой день рождения, а спустя неделю навсегда покинула этот мир.

Ее смерть стала концом целой эпохи. На похоронах собрался весь цвет остатков русской эмиграции, прощаясь не просто с писательницей, а с символом их ушедшей жизни.

В одном из последних писем Тэффи заметила, что жизнь в изгнании — это трагикомедия.

«Жить в анекдоте ведь не весело, скорее трагично», — писала она.