«Злато слово слезами смешено»: загадки, тайны и подлинная история «Слова о полку Игореве»

Из всех текстов, дошедших до нас от эпохи Древней Руси, нет ни одного, который вызывал бы столько споров, восхищения и недоумения.

Это произведение уникально, оно возвышается одиноким памятником в пустыне старинной словесности. В нем неясно почти всё: от истории создания и имени безымянного гения до точного значения отдельных слов.

Оно таит в себе детективный сюжет с пропавшей рукописью, ожесточенные споры о подделке, мистические загадки жанра и скрытые лингвистические коды, расшифровать которые удалось лишь спустя столетия.

Рукописи горят: история великой пропажи

История открытия древнерусского шедевра сама по себе напоминает детектив без главных улик.

Текст был издан по рукописи единственный раз, в 1800 году. Владелец рукописи, обер-прокурор Синода и собиратель древностей граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, приобрел старинный сборник в конце XVIII века. Но уже в 1812 году этот бесценный манускрипт сгорел в московском доме графа на Разгуляе во время наполеоновского пожара.

С гибелью оригинала начались сомнения. А была ли рукопись вообще?

Уклончивые рассказы владельца о том, как именно к нему попал текст, лишь подливали масла в огонь. Знавшие графа люди вспоминали, что он не любил распространяться об истории находки. Возникли подозрения, что рукопись могла быть присвоена из монастырского хранилища. Но главное — показания тех немногих свидетелей, кто воочию видел манускрипт до пожара, поразительно противоречили друг другу.

Один утверждал, что текст написан почерком XIV века, другой относил его к XV столетию, третий видел беглую скоропись XVI или даже XVII века.

Могли ли эксперты так ошибаться? Как выяснилось позже, эти расхождения парадоксальным образом свидетельствуют в пользу подлинности. Дело в том, что сгоревший манускрипт представлял собой «конволют» — книгу, сшитую из разных частей, переписанных в разные эпохи.

Соседство древней повести с более поздними хронографами XVII века объясняет путаницу в датировке почерков. Если бы кто-то хотел создать идеальную подделку, он бы не стал помещать фальсификат рядом с поздними текстами, рискуя скомпрометировать его древность.

Первые издатели, готовившие текст к печати в 1800 году, явно плохо разбирали старинное письмо без пробелов между словами. Из-за неверного словоделения они допускали забавные ошибки.

Например, написанное в оригинале «У Римъ» (у города Римова) они напечатали как «Уримъ», решив, что это имя неведомого воеводы.

А куряне, названные искусными воинами («кмети»), превратились в неясное «къ мети» (к цели, к мишени). Трудно представить, чтобы фальсификаторы намеренно создавали для себя такие сложности и сами же не могли их перевести.

Суд над шедевром: подделка или оригинал?

Тем не менее, радикальный скептицизм жил долго.

Выдвигались смелые версии: поэма — это гениальная мистификация, написанная в конце XVIII века по образцу «поэм Оссиана».

Ее авторами объявляли то самого графа Мусина-Пушкина, то архимандрита Иоиля Быковского, то поэта Василия Тредиаковского, то историка Николая Карамзина.

Скептики указывали на знаменитую «Задонщину» — повесть о Куликовской битве, в которой есть целые куски, дословно совпадающие со «Словом...». Выдвигалась версия, что не «Задонщина» подражала «Слову», а наоборот: хитрый фальсификатор XVIII века взял текст повести о Куликовской битве и переделал его в песнь об Игоре. Но при внимательном сличении текстов эта гипотеза рушится.

В «Задонщине» поэтический стиль механически и не всегда уместно сочетается с деловым перечислением убитых. Автор повести о Куликовской битве часто просто не понимал редких слов оригинала.

Например, в древней поэме «харалужным» (булатным) именуется оружие, а в «Задонщине» почему-то появляются «харалужные берега».

Мифологический «див» превратился в блеклое «диво».

А сложная метафора «О Руская земле! Уже за шеломянемъ (за холмом) еси!» исказилась до комичного: «Земля, земля Резанская, теперь бо есть како за Соломоном царем побывала» (переписчик просто не понял редкого слова «шеломя»).

Но самый сокрушительный и неоспоримый удар по сторонникам теории подделки нанесла современная лингвистика. Тщательный грамматический анализ выявил в тексте такие языковые законы, о которых наука XVIII века даже не подозревала.

Главным аргументом стало строгое соблюдение так называемого закона Вакернагеля, открытого швейцарским лингвистом только в 1892 году.

Этот закон праиндоевропейского языка гласит, что безударные слова-энклитики (частицы же, ли, бо, местоимения ми, ти, ся) должны стоять строго после первого полноударного слова во фразе.

В живом древнерусском языке домонгольской поры частица «ся» еще не приклеилась к глаголу намертво. Наши предки говорили не «ты не гневайся на нас», а «ты ся на насъ не гнѣваи».

В поэме этот сложнейший закон соблюден безукоризненно. В самом начале читаем: «Начати же ся тъй пѣсни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню».

За первым ударным словом «начати» послушно выстраивается цепочка энклитик: сначала «же», потом «ся».

Такое поведение частиц в точности совпадает с языком ранних берестяных грамот XI–XII веков. Чтобы сымитировать это в XVIII веке, интуиция фальсификатора должна была по своей мощи превосходить всю аналитическую мысль лингвистики последующих столетий, что относится к разряду абсолютных чудес.

Кроме того, в тексте безупречно употребляются формы двойственного числа, которые исчезли из живого языка вскоре после XII века.

В то же время поэма содержит парадоксальное сочетание живой разговорной речи с древними книжными формами прошедшего времени — аористом и имперфектом, что делает текст лингвистически уникальным и невоспроизводимым для имитатора.

Жанровая загадка: между эпосом и волшебной сказкой

Если подлинность текста доказана, возникает другой вопрос: что это за произведение? Попытки назвать его былиной, эпической поэмой (подобной «Песни о Роланде») или памятником ораторского красноречия терпят крах.

Для героического эпоса характерно последовательное и полное описание подвигов, завершающееся победой.

«Слово...» же рассказывает о сокрушительном поражении, причем описывает события пунктиром, намеками, через символические образы и лирические отступления. Здесь нет обязательной для эпоса временнóй дистанции — поэма писалась по горячим следам, ее автор сопереживает героям как современник.

Поражение новгород-северского князя Игоря Святославича и его пленение описаны через призму мифологической, сказочной модели. В символическом коде произведения разгром войска представлен как наступление космической тьмы и смерть.

Пленение Игоря осмысляется как уход героя в царство мертвых (тридесятое царство), а его побег — как счастливое воскресение.

Во время бегства князь наделяется чертами оборотня из древних поверий и сказок: «Игорь Князь поскочи горнастаемъ къ тростию, и бѣлымъ гоголемъ на воду; въвръжеся на бръзъ комонь, и скочи съ него босымъ влъкомъ, и потече къ лугу Донца, и полетѣ соколомъ подъ мьглами...».

Эта стремительная трансформация (горностай — утка-гоголь — волк — сокол) в точности повторяет функции спасения героя из классической волшебной сказки, где беглец ускользает от погони, меняя животные облики. Природа помогает ему: река Донец стелет зеленую траву на серебряных берегах и одевает теплыми туманами.

Интересно, что до плена Игорь изображался исключительно в человеческом облике воина, в то время как его враги-половцы описывались зооморфно — уподоблялись кричащим галкам и стаям зверей.

Во время побега ситуация зеркально переворачивается: спасающийся Игорь обретает черты птиц и зверей, а преследующие его ханы Гзак и Кончак предстают в человеческом облике, ведя диалог о том, как им опутать «соколенка» (сына Игоря) красной девицей.

Даже знаменитый плач Ярославны неразрывно связан со сказочно-мифологическими корнями. Княгиня плачет по мужу, словно по мертвому, взывая к природным стихиям — Ветру, Днепру и Солнцу.

Это не христианская молитва, а языческий заговор-заклинание. Она просит омочить бобровый рукав в реке Каяле, чтобы утереть «кровавые раны» на теле мужа — здесь отчетливо звучит мотив живой и мертвой воды, способной исцелять и воскрешать.

Двоеверие или поэтическая метафора?

Ни в одном другом памятнике древнерусской литературы нет такого поразительного соседства христианских ценностей и имен языческих богов.

В тексте свободно упоминаются Велес, Дажьбог, Стрибог, Хорс и загадочный Троян. Ветры названы «Стрибожьими внуками», певец Боян — «Велесовым внуком», а русский народ — внуком Дажьбога. Князь-оборотень Всеслав Полоцкий ночью «великому хръсови (Хорсу) влъкомъ путь прерыскаше».

Для средневекового православного книжника языческие боги были синонимами бесов. Назвать русских людей потомками языческого божества было немыслимо. Именно поэтому некоторые исследователи полагали, что автор был тайным язычником или «двоеверцем».

Однако структура текста строго упорядочена.

Христианский пласт (Бог, Богородица Пирогощая, церковный звон) всегда связан со спасением, возвращением к гармонии и с пространством Города.

Языческая же образность связана с открытым пространством — дикой Степью, чужой землей, где князь терпит поражение. В финале, когда Игорь благополучно возвращается в Киевскую Русь, звучит чистый христианский аккорд: «Игореви Князю Богъ путь кажетъ...», и он едет к храму Богородицы, а текст завершается традиционным «Аминь».

Языческие боги для гениального автора — это уже не предметы реального культа, а мощные поэтические символы природы и стихий, отголоски эпического прошлого. Это «культурные герои» древности, использование имен которых придавало рассказу грандиозный, вселенский масштаб.

«Темные места»: сквозь века опечаток и загадок

Огромной проблемой для понимания текста остаются так называемые «темные места» — слова и фрагменты, смысл которых утерян или искажен при переписывании. Многие из них — это «гапаксы» (уникальные слова, встретившиеся в языке лишь однажды).

Самый известный пример — строки о певце Бояне: «Боянъ бо вѣщий, аще кому хотяще пѣснь творити, то растѣкашется мыслию по древу, сѣрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ под облакы».

Фраза кажется понятной: мысль летит по дереву, волк бежит по земле, орел парит в небе. Но в этой красивой метафоре сломан параллелизм. Земля и небо представлены животными (волк и орел), а срединный мир (дерево) — абстрактной «мыслью». Исследователи выяснили, что первоначально в тексте стояло диалектное слово «мысь» — белка.

Именно юркая белка (наподобие мифологической белки Рататоск на древе Иггдрасиль) должна была скакать по стволу.

Поздний переписчик просто не понял редкого слова и добавил букву «л». Впрочем, гениальность автора в том, что он, возможно, намеренно обыграл созвучие «мысь-мысль», соединив звериный прыжок с полетом творческой фантазии.

Подобных загадок десятки. Что такое «харалуг», из которого выкованы мечи? Скорее всего, это производное от «каролинги» — обозначение качественной франкской стали.

Кто такой загадочный «див», который кличет на вершине дерева, предвещая беду?

Это может быть и мифологический демон (родственный иранским дэвам), и реальная зловещая ночная птица — филин или удод.

Кого или что имел в виду Всеслав Полоцкий, когда «утръже вазни с три кусы» («урвал удачи с три клока») или, по другой версии, бросил «стрикусы» (стенобитные орудия) на врата Новгорода? Однозначных ответов нет.

Даже сама река Каяла, на берегах которой русичи потерпели поражение, хранит тайну. С одной стороны, ее название выводится из тюркского qaja-ly («скалистая»).

С другой — оно явно осмысляется символически, от русского глагола «каяти» (плакать, сокрушаться). Тюркский топоним совпал с русской смысловой метафорой, превратив реальную степную речку в мифологическую реку скорби и покаяния.

«Темный поход неизвестного князя»? Геополитика XII века и истинное лицо Игоря Святославича

Со времен Александра Пушкина, обронившего фразу про «темный поход неизвестного князя», в массовом сознании укоренился устойчивый миф. Из учебника в учебник кочует образ Игоря Святославича как амбициозного, но третьестепенного правителя.

Мелкий уездный политик, неудачливый полководец, который из тщеславия и гордыни отправился в бессмысленный набег, погубил войско, открыл ворота на Русь диким кочевникам и предстал перед судом истории как беглый пленник.

С точки зрения исторической науки все это — абсолютная неправда. Автор «Слова о полку Игореве» посвятил свой шедевр не заурядному неудачнику, а одной из самых значимых политических фигур своего времени.

Не мелкий князек, а лидер «пятерки»

В последней трети XII века Игорь Святославич, князь Новгород-Северский (а под конец жизни — могущественный князь Черниговский), входил в условную «первую пятерку» самых влиятельных правителей Руси.

На политической шахматной доске он стоял в одном ряду с великим князем Киевским Святославом Всеволодовичем, Рюриком Ростиславичем, Романом Волынским и Всеволодом Большое Гнездо. Да, он уступал им в размерах подвластных территорий, но его политический вес и военный авторитет были огромны.

Игорь был опытным, талантливым и смелым полководцем. Еще в 1171 году он нанес сокрушительное поражение половецким ханам Кобяку и Кончаку. Он никогда не претендовал на престолы, не принадлежавшие ему по праву старшинства, что для кровавой эпохи междоусобиц было редкостью и признаком политического благородства.

Почему же в 1185 году этот опытный стратег потерпел столь катастрофическое поражение? Чтобы понять это, нужно разобраться в отношениях Руси и Степи.

Половцы: абсолютное зло или беспокойные соседи?

Мы привыкли смотреть на половцев через призму более позднего татаро-монгольского нашествия, воспринимая их как абсолютное, экзистенциальное зло, стремившееся уничтожить Русь. Но для людей XII века половецкая угроза выглядела иначе.

Половцы были «погаными» (то есть язычниками), но при этом они были понятными, почти «своими» неприятелями. Они никогда не ставили целью завоевание русских городов (в отличие от Батыя, половцы ни разу самостоятельно не взяли ни одного крупного города Руси). Степь и Русь находились в состоянии сложного, кровавого, но симбиоза.

Русские князья регулярно заключали с ханами политические союзы, использовали половецкую конницу в своих внутренних междоусобицах и охотно роднились со степной аристократией.

Знаменитый хан Кончак, главный антагонист «Слова...», не был для Игоря просто безликим врагом. Более того, до злосчастного похода Игорь и Кончак заключили династический союз — договорились поженить своих детей. Хан приходился Игорю «сватом».

В 1181 году они даже сражались бок о бок как союзники против смоленского князя.

Поэтому, когда весной 1184 года великий князь Киевский Святослав организовал грандиозный победоносный поход против половцев, Игорь не присоединился к нему не из вредности.

По сообщениям летописей, он получил весть слишком поздно и не смог провести войска из-за весенней распутицы. Вместо этого он совершил собственный, локальный, но весьма успешный набег на половецкие кочевья недалеко от своих границ.

Хроника катастрофы: что произошло весной 1185 года?

Поход, воспетый в «Слове...», начался 23 апреля 1185 года. Дата была выбрана не случайно — это день святого Георгия Победоносца, покровителя христианского воинства и небесного заступника самого Игоря (в крещении носившего имя Георгий).

Выступая в Степь небольшими силами (вместе с братом Всеволодом «Буй туром», сыном Владимиром, племянником Святославом и отрядом союзных кочевников-ковуев), Игорь вовсе не собирался завоевывать всю Половецкую землю.

Историки полагают, что его целью были кочевья мелких ханов (например, Гзака) на левобережье Северского Донца. Игорь логично рассчитывал, что его «сват» Кончак, занятый своими делами в Поднепровье, не станет вмешиваться.

Солнечное затмение настигло войско 1 мая. В средневековом сознании это был однозначно зловещий знак — предвестник гибели и тьмы. Но Игорь, как истинный эпический герой, пренебрегает знамением: «Лучше убитым быть, чем плененным быть!».

Это не глупость, это формула безупречной рыцарской чести, сродни поведению Роланда в старофранцузском эпосе. Герой осознает предначертанность рока, но решает встретить судьбу с поднятым мечом.

Сначала все шло по плану. 10 мая на берегах реки Сюурлий (которую автор «Слова...» символически называет рекой горя — Каялой) русские играючи разбили передовой отряд половцев и захватили богатую добычу.

Игорь, видя, что к неприятелю стягиваются главные силы, предложил отступить. Но его брат Всеволод и племянник возразили: кони утомлены, отход невозможен.

На следующее утро, в субботу 11 мая, русские полки оказались в сплошном кольце. Вмешательство хана Кончака резко изменило баланс сил. Битва длилась больше суток. В воскресенье утром союзные ковуи дрогнули и побежали.

Раненый в руку Игорь поскакал наперерез, чтобы остановить их, сняв шлем (чтобы свои узнали его в лицо), но оказался отрезан от основных сил. На расстоянии полета стрелы от своего гибнущего войска он был взят в плен.

Поражение было не просто тяжелым — оно было беспрецедентным.

Никогда еще в плен не попадали сразу все русские князья, участвовавшие в походе. Именно этот масштаб катастрофы, совпавший с небесным знамением, придал событию в глазах безымянного гения поистине апокалиптический масштаб.

Фантом Тмуторокани и религиозные коды

В «Слове...» киевские бояре говорят, что Игорь и Всеволод слетели с отцовского золотого престола, чтобы «поискати града Тьмутороканя». Некоторые исследователи делали из этого вывод, что Игорь планировал безумную империалистическую войну с выходом к Черному морю.

Но это чистая поэтическая метафора, эпическая гипербола! Тмуторокань (город на Таманском полуострове) в конце XII века давно находилась под властью Византии, а не половцев.

Дойти туда с несколькими тысячами воинов через всю враждебную Степь было физически невозможно. Для автора Тмуторокань — это символ былого величия, легендарная «Ультима Туле» (край света), где когда-то, сто лет назад, гордо правил дед Игоря — знаменитый Олег Святославич («Гориславич»).

Некоторые современные ученые (например, Р. Пиккио и А. Ужанков) пытаются трактовать поэму как сугубо христианский дидактический текст, где поход Игоря — это грех гордыни, наказанный Богом, а спасение — результат глубокого покаяния.

Они утверждают, что слова «поостри сердца своего мужеством» — это калька с библейского «Бог ожесточил сердце фараона».

Однако лингвистика и контекст не оставляют камня на камне от этой нравоучительной теории. Во всех древнерусских текстах оборот «поострить сердце» (или ум) носит исключительно позитивный, героический характер. Он означает «воодушевиться», «выковать в себе смелость».

Автор «Слова...» не пишет политический памфлет и не судит Игоря с кафедры проповедника. Он оплакивает его политическую неудачу, но бесконечно восхищается его эпической отвагой.

Время дедов и золотой век

В тексте постоянно звучит противопоставление «нынешнего» времени упадка и «времени дедов» (первых князей). Кто этот «старый Владимир», с которого автор начинает свой рассказ? Сторонники теории о мелком статусе Игоря считали, что это Владимир Мономах.

Но Мономах не был прямым предком Игоря — он был основателем враждебной линии Мономаховичей. Кроме того, в тексте Мономах упоминается лишь раз, и весьма иронично: он вынужден был «закладывать уши» в Чернигове, чтобы не слышать победного звона мечей Игорева деда Олега.

«Старый Владимир» — это, несомненно, Владимир Святой, креститель Руси. Именно к нему, к Ярославу Мудрому и к могучему, чародейному Всеславу Полоцкому обращается взор автора.

Да, время дедов тоже не было мирным. «Старые князья» точно так же резали друг друга в междоусобицах (как Олег на Нежатиной Ниве или Всеслав на Немиге).

Прошлое в «Слове...» не идеализируется как эпоха всеобщей любви. Оно идеализируется как эпоха гигантов.

Деды нарушали договоры и лили кровь, но масштаб их личностей, их славы и их трагедий был поистине космическим. По сравнению с ними современные князья, погрязшие в мелких склоках («рекоста бо братъ брату: се мое, а то мое же»), выглядят измельчавшими.

Игорь Святославич — единственный из современников, кто в глазах автора равен великим предкам. Да, он потерпел страшное поражение. Но вектор его движения был нравственно безупречен: в отличие от деда Олега, который вел кочевников на Русь, Игорь повел свои полки в Степь, чтобы сложить голову за христиан и «за землю Русскую».

Именно поэтому поражение и плен осмысляются в произведении не как позор, а как мифологическая временная смерть, сошествие в ад.

Когда Игорь сбегает из плена с помощью половца Овлура, природа ликует, словно приветствуя воскресшего бога. Хан Кончак, кстати, преследуя беглеца, даже не пытается мстить его землям — он осаждает город Переяславль, владение заклятого врага Игоря, князя Владимира Глебовича.

А оставшийся в плену сын Игоря играет пышную свадьбу с дочерью Кончака и через пару лет с почетом возвращается на Русь.

Охота за призраком: кто написал «Слово о полку Игореве»?

В «Слове о полку Игореве» нет ни одной приписки, ни единого намека, в котором создатель сообщал бы свое имя, возраст или социальное положение.

Лишь дважды на протяжении всей поэмы автор позволяет себе заговорить от первого лица, да и то один раз относя себя к некоей безымянной общности: «Не лѣпо ли ны бяшетъ, братие...» («Не пристало ли нам, братья...»), и второй раз — описывая собственные тревожные предчувствия: «Что ми шумить, что ми звенить давечя рано предъ зорями?».

И всё. Дальше — сплошная, непроницаемая завеса веков.

Тем соблазнительнее оказалось это абсолютное молчание для поколений читателей.

Самые первые издатели памятника в 1800 году скромно и с должной осторожностью посетовали: «Жаль только, что имя Сочинителя неизвестным осталось», и отказались от потуг это имя назвать.

Но уже в первой половине XIX века началась настоящая, азартная «охота» на автора. Историки, лингвисты и просто пытливые дилетанты начали ловить на страницах древних летописей всех мало-мальски подходящих под описание людей. Из тех, кого «уличили» в создании шедевра, со временем выстроилась солидная и весьма пестрая очередь.

В этой очереди стоят великие князья и безродные певцы, могущественные киевские бояре и смиренные монахи, тысяцкие и даже летописные «опечатки», принятые за реальных людей.

Давайте рассмотрим самых ярких подозреваемых и выясним, почему строгий научный суд вынес каждому из них оправдательный приговор, оставив кресло автора пустым.

Версия первая: «премудрый книжник» и прославленный певец

Самые первые попытки найти автора строились на простом принципе: если поэма гениальна, значит, ее написал человек, чья профессия — работать со словом. Нужно лишь найти в летописях того времени упоминание о каком-нибудь выдающемся литераторе или музыканте.

В 1846 году появилась первая громкая сенсация. Автором «Слова...» был назван некий Тимофей. На страницах Галицко-Волынской летописи под 1205 годом было найдено упоминание о «премудром книжнике» Тимофее.

Казалось бы, идеальный кандидат! Кто, как не премудрый книжник, мог создать столь изощренный текст?

Помимо того факта, что Тимофей имел прямое отношение к словесности, никаких других оснований для этого отождествления не было. Убийственный удар по этой красивой версии наука нанесла столетие спустя.

Лингвисты безжалостно разъяснили, что выражение «премудрый книжник» в древнерусской словесности имело узкое, сугубо религиозное значение: это «тот, кто умел истолковывать “темные места” Писания».

Типичный начетчик, богослов, толкователь Библии просто не мог написать «Слово...» — текст светский, пронизанный лязгом мечей, политическими призывами и языческой мифологией.

Ровно сто лет спустя, в середине XX века, всё в той же Галицко-Волынской летописи обнаружили другого кандидата на лавры гения. В рассказе о событиях начала 1240-х годов упоминается «словутьний (прославленный) певец Митуса».

Эта гипотеза тоже стала невероятно популярной. Однако наука вновь остудила пыл искателей: между походом Игоря в 1185 году и упоминанием Митусы в 1240-х годах зияет слишком большой временной разрыв (более полувека).

Объективных исторических данных в пользу этой гипотезы нет; все доказательства исходят из априорно принятого, бездоказательного положения, что Митуса — автор поэмы.

Версия вторая: боевые товарищи и свидетели

Если автор — не летописный интеллектуал, то, может быть, он сам скакал в седле рядом с князем Игорем? Поэма поражает своей кинематографичностью, обилием точных военных терминов и потрясающей эмоциональной вовлеченностью. Из этого родилась группа гипотез: автор — один из командиров Игорева войска.

Писатель И. А. Новиков обратил внимание на то, что, по известию Ипатьевской летописи, вместе с Игорем в половецком плену находился сын тысяцкого. Имя тысяцкого (командира ополчения) Игоря было известно — Рагуил.

Новиков решил объединить старую гипотезу о книжнике Тимофее с этим фактом. Так доселе «безродный» книжник обрел отца, став «Тимофеем Рагуиловичем».

Однако профессиональные текстологи констатировали, что «никаких оснований для признания безымянного сына тысяцкого автором прославленного шедевра нет». Позже предлагали на роль автора и самого опытного тысяцкого Рагуила, но и это осталось лишь красивым допущением.

Другие исследователи пошли дальше. Выдвигалась кандидатура боярина Ольстина Олексича. Этот человек возглавлял отряд ковуев (союзных кочевников), которых черниговский князь прислал на помощь Игорю. Сторонники этой версии уверенно заявляли: «О его знаниях, образованности, эрудиции говорит сама за себя “Песнь”».

Но историки легко парировали это логической уловкой: разумеется, текст поэмы не может свидетельствовать об эрудиции Ольстина Олексича, ведь сначала нужно доказать, что именно он этот текст написал! Получается замкнутый круг.

Некоторые авторы, отказываясь назвать конкретное имя, выстраивали целую теорию о том, что создатель «Слова...» был непосредственным участником побега Игоря из плена. В качестве доказательств приводились поразительные визуальные детали.

Например, Игорь бежит к реке «белым гоголем» (уткой). У гоголя есть характерное белое пятно на оперении.

Делался вывод: «белеющая во мраке фигура босого Игоря и бесшумный стремительный бег к воде дают убедительность всему происходящему удивительную. Все это от непосредственного видения, восприятия событий».

Увы, для литературы этот аргумент не работает. Если исходить из «эффекта присутствия», то мы должны признать очевидцами и авторов древнерусских летописей, которые описывали события столетней давности с не меньшими деталями.

В знаменитом летописном рассказе об ослеплении князя Василька Теребовльского (1097 год) потрясающе точно переданы психологические нюансы, смущение преступников, блеск ножа. Но автор этой повести точно не присутствовал при тайной расправе. «Эффект присутствия» — это признак литературного таланта и владения «литературным этикетом», а не справка о реальном участии в побеге.

Версия третья: коронованные авторы

Самая амбициозная группа гипотез отдает авторство «Слова...» самим князьям. Разве мог простой дружинник или монах так смело и властно обращаться к правителям Руси, упрекать их и давать им политические советы?

Удостоился чести считаться автором сам главный герой — князь Игорь Святославич.

Эту кандидатуру горячо поддерживали некоторые энтузиасты и писатели. Они полагали, что поэма — это исповедь князя, плод его глубокого осмысления собственной трагедии, написанный на склоне лет. Но даже если забыть о стилистике, эта идея разбивается о психологический абсурд.

В поэме есть знаменитое «золотое слово» великого князя Киевского Святослава, в котором он горько упрекает Игоря и его брата Всеволода: «Рано вы начали Половецкую землю мечами разить, а себе славы искать. Но нечестно вы одолели, нечестно кровь поганую пролили».

Невозможно представить, чтобы гордый князь Игорь, создавая произведение, сам вложил в уста другого правителя столь суровую, публичную укоризну самому себе.

Часто на роль автора выдвигали Владимира Ярославича Галицкого. Это был брат жены Игоря — знаменитой Ярославны, дочери могущественного галицкого князя Ярослава «Осмомысла».

По летописям мы знаем, что Владимир в 1185 году, видимо, жил у Игоря в Северской земле. Возникла целая романтическая теория: мол, теща рассказала Владимиру о древних полоцких делах, а он, вдохновленный трагедией зятя Игоря, написал поэму.

Однако стоит лишь взглянуть на исторический портрет этого кандидата, как версия рассыпается в прах. Владимир Ярославич был откровенным авантюристом, пьяницей и бунтарем, которого родной отец (Ярослав Осмомысл) в 1183 году с позором изгнал из Галича за беспутство.

Мог ли этот озлобленный изгой, враждовавший с родителем, написать в поэме грандиозный, идеализированный панегирик своему отцу?

В «Слове...» Ярослав Осмомысл предстает в образе полубога: «Высоко сидишь ты на своем златокованном столе, подпираешь горы угорские своими железными полками... стреляешь салтанов в далеких землях».

Очевидно, что беспутный сын не стал бы так возвеличивать изгнавшего его отца.

Но главный гвоздь в гроб «княжеских» версий вбивает этикет. Если мы внимательно вчитаемся в текст, мы увидим, как автор обращается к правителям. Он взывает к могущественному Всеволоду Большое Гнездо и другим владыкам, призывая их вступиться за Русскую землю.

При этом в тексте встречается обращение «господин».

В Средневековой Руси князья никогда не обращались так друг к другу.

У них была строгая система терминов родства, которая одновременно обозначала политическую иерархию. Равные по статусу князья называли друг друга «братьями». Младший обращался к старшему «отец» или «дядя».

Старший к младшему — «сын» или «племянник». Назвать князя «господином» мог исключительно человек некняжеского рода, подданный. Как заметил еще Николай Карамзин, «гордый владетель Киевский не мог называть других князей своими господами или государями».

Обращения в поэме принадлежат не киевскому князю Святославу, а самому автору, и этот автор, безусловно, был тонким знатоком этикета, но сам не принадлежал к княжеской династии.

Версия четвертая: могущественный киевский боярин

Откинув князей, наука обратилась к высшей знати. Академик Борис Рыбаков, один из самых влиятельных историков XX века, выдвинул масштабную теорию. Он атрибутировал обширный ряд фрагментов в Киевской летописи XII века перу конкретного человека — киевского боярина и воеводы Петра Бориславича.

Сравнив стиль этих летописных отрывков со стилем «Слова...», Рыбаков объявил, что нашел автора.

Боярин Петр служил при киевском дворе, он симпатизировал великому князю Святославу (которого поэма идеализирует) и обладал незаурядным литературным мастерством.

Кажется, пазл сошелся?

Однако современные методы математического и лингвистического анализа текстов охладили этот восторг. Компьютерный анализ показал: да, киевский боярин мог написать «Слово...» с точки зрения владения языком. Но он не доказывает однозначно, что он этот текст написал.

Более того, Рыбаков в своих построениях опирался на так называемую «Историю Российскую» Василия Татищева (историка XVIII века). Татищев приводил уникальные фрагменты древних летописей, которые до нас не дошли.

Но сегодня у науки есть серьезные основания полагать, что эти «утраченные фрагменты» позднего происхождения и, скорее всего, были попросту сочинены самим Татищевым в XVIII веке для связности рассказа. Строить доказательную базу на столь зыбком фундаменте нельзя.

Версия пятая: монах, тайно влюбленный в язычество?

А может быть, поэму все-таки написал человек в рясе? В последнее время набирает силу гипотеза, согласно которой автором был некий монах — например, игумен киевского Выдубицкого монастыря Моисей (эту версию активно продвигает исследователь А. Н. Ужанков).

Аргументация строится на поиске христианских подтекстов.

Исследователи находят в «Слове...» переклички с библейской Книгой пророка Иеремии. Утверждается, что полный перевод этой книги на Руси тогда не существовал, значит, автор читал ее на греческом.

А знать греческий мог только высокообразованный монах. Кроме того, автор в поэме обращается к слушателям словом «братие». В церковной традиции так пастырь обращается к пастве.

Но эти доводы рушатся при столкновении с историческими фактами. Во-первых, на Руси помимо кратких выдержек был известен и древний славянский перевод Книги Иеремии (созданный еще окружением Мефодия), так что знание греческого было необязательным.

Во-вторых, слово «братие» в Древней Руси вовсе не было монополией монахов! В летописях, берестяных грамотах и воинских повестях это — абсолютно стандартное обращение полководца к своей дружине, к светским соратникам.

Именно так обреченный на смерть князь Глеб обращается к своим убийцам (дружинникам брата): «Спаситеся и вы, братие дружино вси...».

И, наконец, главное возражение против «монашеской» теории — это дух самой поэмы. Текст пропитан светской воинской этикой, жаждой земной славы и, что самое поразительное, языческой мифологией.

В поэме языческие боги (Велес, Дажьбог, Стрибог, Хорс) не просто упоминаются — они органично вплетены в ткань повествования без малейшего христианского осуждения или уничижения. Для средневекового монаха языческие боги были синонимами бесов, порождением дьявольской лжи.

Представить себе православного игумена, который называет русского князя «Дажьбожьим внуком», а легендарного певца «Велесовым внуком» — психологически и исторически немыслимо. Никакой сознательный синтез язычества и христианства для духовного лица в XII веке был невозможен.

Версия шестая: опечатка, ставшая человеком

Стремление во что бы то ни стало найти имя автора иногда приводило к настоящим курьезам. В тексте поэмы есть одно из самых безнадежно испорченных «темных мест». Выглядит оно так: «Рекъ Боянъ и ходы на Святъславля пѣстворца стараго времени...».

Первые издатели не смогли внятно это перевести. Слово «ходы» (в значении «походы») в древнерусском языке не употреблялось.

В конце XIX века историк Иван Забелин предложил остроумную лингвистическую конъектуру (исправление).

Он предположил, что загадочное «и ходы на» — это слитно написанное имя собственное «Ходына». Получилось: «Рекъ Боянъ и Ходына, Святъславля пѣстворца...» («Сказал Боян и Ходына, песнотворцы Святославовы...»). Ходына — такой же древний певец, как и Боян!

Эту блестящую идею тут же подхватили. Более того, некоторые литераторы (А. Степанов, А. Чернов) радостно заявили: раз автор упоминает Ходыну рядом с легендарным Бояном, то, может быть, Ходына — это и есть скрытая подпись самого автора «Слова о полку Игореве»?

Увы, строгая наука вынуждена была остудить и этот восторг.

Во-первых, если Ходына — соавтор Бояна, то он жил за сто лет до похода Игоря.

Во-вторых, как ехидно заметила палеограф М. В. Щепкина, очень странно, что автор вдруг ни с того ни с сего вводит имя некоего Ходыны только для того, чтобы вложить в его уста банальную пословицу: «Тяжко голове без плеч, беда телу без головы».

Скорее всего, Ходына — это лишь призрак, порожденный ошибкой древнего переписчика и фантазией интерпретаторов.

Почему анонимность — это не недостаток?

Рассмотрев десятки гипотез об авторстве «Слова о полку Игореве», можно прийти лишь к одному научному выводу: мы не знаем имени создателя поэмы, и вряд ли когда-нибудь узнаем его наверняка.

Как мудро заметил выдающийся исследователь древнерусской литературы Л. А. Дмитриев, сущностью всех этих гипотез является банальное домысливание. Ученые и писатели берут реальное историческое имя из летописи и придумывают ему подходящую биографию, которая позволила бы «назначить» его автором.

Идейное, политическое и художественное содержание «Слова...» невероятно масштабно. Оно гораздо шире и глубже, чем та скудная информация, которую мы можем почерпнуть из летописей о любом из кандидатов.

Автор мыслил категориями всей Русской земли, легко перемещался от Карпатских гор до Дуная, от Волги до Западной Двины. Он виртуозно владел книжной премудростью, политическими кодами своего времени, рыцарским этикетом и глубинной фольклорной традицией.

Древнерусская книжность была по преимуществу анонимной. В Средневековье литература не знала культа авторского эго. Творец воспринимал себя лишь как проводника высших смыслов, орудие, фиксирующее истину, а не как «звезду», чье имя нужно выбить на обложке.

Немного ироничный тон историков по отношению к «ловцам автора» объясняется тем, что этот азартный поиск часто уводит от сути самого текста. Бесспорное установление имени автора важно, когда мы решаем вопрос о подделке (как в спорах о «Тихом Доне» Шолохова).

Но в случае со «Словом...» имя — это не ключ к тексту. Узнав, что его звали, допустим, Петр или Иоанн, мы не расшифруем его «темные места» и не поймем лучше его жанр.

Безымянный гений конца XII века оставил нам не автограф, а великий литературный компас.

Он указал нам на социальную, культурную и духовную среду Киевской Руси в момент ее наивысшего трагического надлома перед лицом будущих катастроф. И, возможно, нам следует просто проявить уважение к скромности создателя, скрывшего свое имя в тени «мымысленного древа», по которому до сих пор растекается его бессмертная мысль.

Список источников:

Ранчин, А. М. «Слово о полку Игореве». Путеводитель. СПб, Нестор-история, 2019.

Зализняк, А. А. «Слово о полку Игореве» : взгляд лингвиста. М, Языки славянской культуры, 2008.