Биография Салтыкова-Щедрина: от вице-губернатора до главного сатирика России

В истории русской литературы трудно найти фигуру более трагическую и противоречивую, чем Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.

Мы привыкли видеть в нем сурового сатирика с тяжелым взглядом, бичевателя пороков, автора «Истории одного города» и «Господ Головлевых».

Но за этим хрестоматийным образом скрывается живая, кровоточащая судьба человека, который всю жизнь разрывался между службой государству и служением истине, между желанием любить и необходимостью ненавидеть.

Он был вице-губернатором, искоренявшим крамолу, и писателем, которого эта же власть считала опаснейшим революционером.

Он был «генералом», не получившим орденов, но заслужившим нечто большее — право быть совестью нации в ее самые глухие времена.

Пошехонская тьма

Все началось в 1826 в «медвежьем углу», в родовом гнезде Спас-Угол, затерянном в лесах на границе Тверской и Ярославской губерний. Именно здесь, в атмосфере, пропитанной крепостническим произволом и скопидомством, формировался характер будущего писателя.

Семья Салтыковых принадлежала к старинному дворянскому роду, но фактической главой дома была мать, Ольга Михайловна, урожденная Забелина, из богатой купеческой семьи.

Это была женщина властная, умная и деспотичная. В хозяйстве она царила безраздельно.

Отец, Евграф Васильевич, человек богомольный и довольно образованный, но слабый, давно устранился от дел, превратившись в доме в фигуру второстепенную, почти лишнюю.

Детство Михаила прошло под знаком материнской власти. Ольга Михайловна управляла имением жесткой рукой, приумножая богатства с фанатичным упорством. Дети в этой системе ценностей были лишь частью хозяйства.

Их делили на «любимчиков» и «постылых». Михаил попал в категорию последних.

Отношения с матерью стали его первой жизненной драмой, незаживающей раной, которая позже воплотится в страшном образе Арины Петровны Головлевой.

Обстановка в Спас-Угле была гнетущей. Здесь царил культ вещи, культ накопления. Каждый кусок сахара был на счету, каждая копейка береглась пуще глаза. Но страшнее материальной скупости была скупость душевна.

В доме процветали наушничество, взаимные подозрения, мелкие интриги.

Телесные наказания были нормой. Салтыков вспоминал, как его секли — больно, унизительно, часто без вины, просто под горячую руку.

Но именно эта «пошехонская тьма» дала мощный толчок его развитию. Одиночество гнало его в мир книг.

Он рано научился читать и читал запойно, без разбора, все, что находил в отцовской библиотеке.

Евангелие, прочитанное в детстве, потрясло его, посеяв в душе семена того нравственного максимализма, который станет стержнем его личности. Контраст между евангельской истиной и реальностью крепостной усадьбы был невыносим, и это противоречие жгло сердце мальчика, рождая в нем первый протест.

Лицейский «сумрачный юноша»

В десять лет Михаила отправили в Москву, в Дворянский институт, где он проявил блестящие способности. Через два года, как лучший ученик, он был переведен казеннокоштным воспитанником в Царскосельский лицей.

Казалось бы, завидная судьба.

Но Лицей 1838 года уже мало напоминал пушкинскую вольницу. Это было военно-учебное заведение с казарменной дисциплиной, муштрой и культом чинопочитания. Директор Энгельгардт, когда-то пестовавший Пушкина, давно умер, и дух свободы выветрился из лицейских стен.

Салтыков в Лицее чувствовал себя чужим. Его нелюдимость, угрюмость, склонность к язвительной иронии отталкивали товарищей. Он получил прозвище «мрачный». Но именно здесь, в лицейском одиночестве, он начал писать. Сначала это были стихи — подражательные, романтические, полные туманной тоски. Позже он сам будет стыдиться этих опытов, называя их «виршами».

Однако за внешней угрюмостью скрывалась страстная натура.

Салтыков жадно впитывал новые идеи, которые проникали в Россию с Запада. Это было время увлечения утопическим социализмом, идеями Сен-Симона и Фурье.

Юный лицеист грезил о справедливом обществе, о братстве людей, о «золотом веке», который должен наступить.

В 1844 году Салтыков окончил Лицей.

По успехам он был вторым в выпуске, что давало право на высокий чин IX класса (титулярного советника). Но начальство решило иначе.

За «недостаточно хорошее поведение» (читай: за независимый нрав и дерзость) его лишили этого права и выпустили чином X класса — коллежским секретарем. Это был первый щелчок по носу от государственной машины.

«Запутанное дело» и ссылка в Вятку

Служба в канцелярии Военного министерства была скучной и бессмысленной. Салтыков тяготился ею, находя отдушину в литературных занятиях и общении с единомышленниками.

Он сблизился с кружком Петрашевского, где собиралась передовая молодежь, обсуждавшая пути переустройства России.

Салтыков не был активным заговорщиком, но его ранние повести — «Противоречия» и «Запутанное дело» — дышали духом времени. В них звучала боль за «маленького человека», задавленного социальной несправедливостью.

В 1848 году грянул гром. Французская революция напугала Николая I. В России начались гонения на «вольнодумцев».

Цензура свирепствовала. Повести Салтыкова, еще недавно пропущенные в печать, теперь привлекли внимание властей. В «Запутанном деле» усмотрели «вредный образ мыслей».

Расправа была скорой. В ночь на 22 апреля 1848 года Салтыкова арестовали. А уже 28 апреля, без суда и следствия, по личному повелению царя, он был отправлен в ссылку в Вятку.

Для столичного жителя, молодого литератора, Вятка была краем света. Глушь, бездорожье, дикие нравы. Но судьба сыграла с Салтыковым злую шутку: его сослали не в каторгу, а на службу. В губернии катастрофически не хватало грамотных чиновников, и опального литератора приставили к делу.

Семь с лишним лет провел Салтыков в вятском плену.

Это была суровая школа жизни. Из канцелярского романтика он превратился в практика, знающего изнанку русской действительности до мельчайших деталей.

Он служил старшим чиновником особых поручений при губернаторе, советником губернского правления. Ему приходилось заниматься всем: от расследования убийств и растрат до усмирения крестьянских бунтов и надзора за строительством дорог.

Вятка открыла ему Россию, которой не видели из петербургских окон. Россию, где закон — дышло, где чиновник — царь и бог, где взятка — единственный двигатель прогресса. Он видел нищету и бесправие народа, но видел и другое — темноту, забитость, пьянство.

Здесь копился материал для будущих «Губернских очерков», книги, которая сделает его знаменитым.

В Вятке же случилась и главная личная встреча. Салтыков влюбился в Елизавету Аполлоновну Болтину, дочь вице-губернатора. Ей было всего 16 лет, она была хороша собой, но не отличалась ни глубиной ума, ни серьезностью интересов.

Мать Салтыкова, узнав о намерении сына жениться, пришла в ярость: невеста была бесприданницей.

Но Михаил проявил твердость и, несмотря на проклятия из Спас-Угла, обвенчался. Этот брак станет его крестом. Елизавета Аполлоновна оказалась женщиной пустой, любящей наряды и светскую мишуру, совершенно чуждой духовным исканиям мужа.

Но он любил ее — мучительной, ревнивой, жалкой любовью — до конца своих дней.

Вице-Робеспьер

Смерть Николая I в 1855 году открыла шлюзы. В ноябре Салтыкову разрешили покинуть Вятку. Он вернулся в Петербург, полный сил и жажды деятельности.

В 1856-1857 годах выходят «Губернские очерки» под псевдонимом Н. Щедрин.

Успех был оглушительным. Вся читающая Россия узнала в героях книги себя, своих начальников, своих соседей. Щедрин стал именем нарицательным.

Но Салтыков не ушел в литературу с головой.

На волне либеральных реформ Александра II он решает, что может принести пользу государству на службе. В 1858 году его назначают вице-губернатором в Рязань.

Началась удивительная эпопея «сатирика во власти». Салтыков взялся за дело с яростью библейского пророка.

Он объявил войну взяточникам, казнокрадам и крепостникам. В Рязанской губернии начался переполох. Новый вице-губернатор не брал взяток! Более того, он требовал честности от других. Он лично вникал в дела, вскрывал махинации, отдавал под суд проворовавшихся исправников.

Местное дворянство взвыло. Салтыкова прозвали «вице-Робеспьером». На него писали доносы, жаловались в Петербург, называли «красным».

Его кабинет был открыт для просителей, он защищал мужиков от произвола помещиков, что по тем временам было неслыханной дерзостью.

Через два года его перевели в Тверь, тоже вице-губернатором. И здесь история повторилась. Салтыков пытался внедрить законность там, где веками царил произвол. Он верил, что реформы могут изменить жизнь, если их проводить честно. Но система оказалась сильнее. Он натыкался на глухую стену саботажа, круговой поруки и бюрократического равнодушия.

В 1862 году Салтыков вышел в отставку. Иллюзии развеялись.

Он понял, что, будучи винтиком машины, нельзя переделать машину. «Писатель пописывает, а читатель почитывает» — с горечью констатировал он, видя, что литература и служба — вещи несовместные.

Однако нужда заставила его еще раз вернуться в «мундир». В 1864 году он был назначен председателем Пензенской казенной палаты, затем переведен в Тулу и, наконец, в Рязань управляющим казенной палатой. Это был уже «генеральский» чин действительного статского советника.

Но теперь Салтыков не питал надежд. Он просто тянул лямку, зарабатывая на жизнь семьи, и копил желчь, которая потом выльется на страницы его самых злых сатир. В 1868 году он окончательно порывает со службой. Генерал без орденов (он так и не получил ни одной значимой награды за усердие) уходит, чтобы стать великим писателем.

Каторга в «Отечественных записках»

С 1868 года жизнь Салтыкова неразрывно связана с журналом «Отечественные записки», который возглавил Н.А. Некрасов. Салтыков стал соредактором и душой журнала.

Это был каторжный труд. Журнал выходил ежемесячно, книжками по 300-400 страниц. Салтыков не только писал свои романы и очерки, но и вычитывал рукописи, правил переводы, вел переписку с авторами. Но главным его врагом была цензура.

Каждый номер приходилось отстаивать с боем. Цензоры терзали тексты, вымарывали целые полосы.

Салтыков довел до совершенства свое искусство «эзопова языка». Он научился говорить о подлости власти, о воровстве чиновников, о рабстве народа так, что формально придраться было не к чему, но читатель понимал все.

В эти годы создаются главные шедевры: «История одного города», «Помпадуры и помпадурши», «Дневник провинциала в Петербурге».

Смех Салтыкова становится страшным. Это уже не юмор, не ирония, а сарказм, разъедающий основы бытия.

«История одного города» вызвала бурю. Писателя обвиняли в глумлении над русским народом, в искажении истории. Но Салтыков писал не пасквиль на прошлое, а сатиру на настоящее.

Город Глупов — это вся Россия, застывшая в ожидании очередного начальника, который въедет на белом коне и «упразднит науки». Градоначальники с органчиками в голове, с фаршированными головами — это не фантастика, это гротескный портрет реальности, которую Салтыков знал как никто другой.

«Иудушка» и семейный ад

В середине 1870-х годов Салтыков приступает к главному труду своей жизни — роману «Господа Головлевы». Замысел вырос из воспоминаний о детстве, о Спас-Угле.

Образ Порфирия Владимировича Головлева, прозванного Иудушкой, стал одним из самых страшных открытий мировой литературы.

Это гений лицемерия, пустословия и мертвящей скуки. Иудушка не злодей с кинжалом, он — обыватель, который убивает своих близких словом, заматывает их в паутину бесконечных, пустых, «благочестивых» речей.

Работая над этим образом, Салтыков с ужасом замечал черты Иудушки в себе самом. Он тоже мог быть домашним тираном, мелочным, раздражительным. Болезни делали его невыносимым в быту. Он срывался на жену, на детей, потом раскаивался, плакал, но снова срывался.

Семейная жизнь не принесла ему покоя. Елизавета Аполлоновна так и осталась чужим человеком.

Она требовала денег, поездок за границу, комфорта. Дети — сын Константин и дочь Елизавета — росли избалованными «барчуками», равнодушными к отцовским идеалам. Салтыков любил их безумно, болезненно, но не находил отклика.

«Я одинок, страшно одинок», — эти слова рефреном звучат в его письмах к друзьям.

Он чувствовал, что его дом превращается в ту самую головлевскую усадьбу, где нет места живому чувству, где все подчинено ритуалу и расчету. Трагедия писателя была в том, что, разоблачая Головлевых в литературе, он не мог защитить от «головлевщины» свой собственный очаг.

Умирающий лев

В 1884 году правительство нанесло удар: журнал «Отечественные записки» был закрыт. Официальная причина — «вредное направление».

Для Салтыкова это было равносильно смертному приговору. У него отняли трибуну, отняли дело жизни, отняли возможность прямого разговора с читателем.

«Душу запечатали», — говорил он.

Последние пять лет жизни — это медленное угасание. Здоровье было разрушено. Ревматизм, эмфизема легких, постоянные простуды приковали его к креслу. Он почти не выходил из дома, сидел в кабинете, закутанный в пледы, и писал.

Писал он до последнего вздоха.

В эти годы создаются «Сказки» — вершина его аллегорического мастерства. «Премудрый пискарь», «Медведь на воеводстве», «Коняга» — эти миниатюры стали политическим завещанием писателя. В них он подвел итог своим размышлениям о русском народе и русской власти.

Тогда же он пишет «Пошехонскую старину» — своеобразную исповедь, возвращение к истокам.

Это тяжелая, мрачная книга о крепостном праве, о том, как оно калечило души и господ, и рабов. Он спешил, боясь не успеть высказать все, что накипело.

«Я пишу из могилы», — горько шутил он.

Физические страдания были ужасны. Но дух оставался ясным. Он не сдавался, не заискивал, не просил пощады. «Генерал без орденов» оставался на посту.

Незадолго до смерти к нему пришел сын. Разговор вышел тяжелым. Сын просил денег, упрекал отца. Это добило писателя. Он понял, что оставляет после себя не духовных наследников, а обыкновенных потребителей.

Смерть пришла 28 апреля (10 мая) 1889 года.

Агония была мучительной. Последними словами Салтыкова, обращенными к окружающим, был вопрос: «А вы все дурацкие вопросы задаете?». Даже на пороге вечности он оставался верен своей саркастической натуре.

Похоронили его на Волковском кладбище, рядом с И.С. Тургеневым, как он и завещал. Проститься с писателем пришла вся мыслящая Россия.

Студенты, литераторы, простые читатели понимали, кого они потеряли.