Пленник «Красного рая»: история афроамериканца Роберта Робинсона, который не мог уехать из СССР 44 года

Глава 1. Бегство из Детройта

1930 год. Великая депрессия душила Соединенные Штаты. В Детройте, автомобильном сердце Америки, тысячи людей стояли в очередях за бесплатным супом.

Но для двадцатитрехлетнего Роберта Робинсона, чернокожего инструментальщика с завода Форда, экономические трудности были лишь полбеды.

Ежедневная реальность была пропитана расизмом: от косых взглядов на улице до прямой угрозы физической расправы.

Ку-клукс-клан не был мифом, а вполне осязаемой силой, и Линч все еще оставался мрачным символом эпохи.

Роберт был профессионалом высокого класса — редкое явление для чернокожего в те годы.

Он работал в инструментальном цехе Ford Motor Company, создавая точнейшие калибры и приспособления. Именно этот талант стал его билетом в неизвестность. Советскому Союзу, начавшему грандиозную индустриализацию, отчаянно требовались специалисты.

Представители советской торговой миссии («Амторг») и Всесоюзного автотракторного объединения (ВАТО) рыскали по Детройту в поисках кадров для строящихся гигантов, в частности — для Сталинградского тракторного завода.

Предложение, которое они сделали Робинсону, звучало фантастически: контракт на один год, работа по специальности и зарплата, значительно превышающая его заработок у Форда — около 250 долларов в месяц, часть из которых, возможно, выплачивалась бы в валюте или золотом.

Но главным аргументом были не деньги. Советские вербовщики рисовали картину общества, свободного от расовых предрассудков, «рай для трудящихся», где человека судят только по его способностям.

Роберт не был коммунистом. Он был глубоко верующим христианином, аполитичным технарем, мечтавшим лишь о достойной жизни и безопасности. 30 мая 1930 года, оставив позади унижения и страх, он взошел на борт парохода, отправляющегося в Европу.

Он планировал вернуться через год, заработав денег и переждав кризис. Он не знал, что этот «год» растянется на сорок четыре года.

Глава 2. Сталинградский инцидент

Реальность Советской России ударила по нему почти сразу. Сталинград встретил его не только энтузиазмом стройки, но и суровым бытом. Однако самым шокирующим стало то, что расизм, от которого он бежал, последовал за ним через океан.

Вместе с Робинсоном на завод приехали сотни белых американских специалистов. Многие из них привезли с собой и свои предрассудки.

Инцидент, превративший скромного инструментальщика в фигуру международного масштаба, произошел вскоре после прибытия. В заводской столовой двое белых американцев, Лемюэль Льюис и Уильям Браун, яростно возмутились тем, что им придется обедать за одним столом с чернокожим.

Они набросились на Робинсона с оскорблениями и кулаками. Для них он был просто «ниггером», который должен знать свое место.

Но они не учли контекст. В США такой инцидент мог бы остаться незамеченным, но в СССР он стал идеальным топливом для пропагандистской машины.

Советская власть решила устроить показательный процесс, чтобы продемонстрировать всему миру (и особенно угнетенным расам) свое моральное превосходство над капитализмом.

Суд над Льюисом и Брауном превратился в грандиозное шоу. Газеты пестрели заголовками, рабочие коллективы принимали резолюции, осуждающие «американский шовинизм». Американцев обвинили в «расовых предрассудках», что по советским законам считалось тяжким преступлением.

В итоге Льюис был выслан из страны, а Браун получил мягкое наказание, но урок был усвоен всеми.

Роберт Робинсон в одночасье стал знаменитостью. Его лицо не сходило со страниц «Правды» и «Известий». Он стал живым символом интернационализма, «чернокожим протеже товарища Сталина», как позже язвительно назовет его журнал Time. Сам Роберт чувствовал себя неловко.

Ему была чужда роль политической иконы, он хотел просто работать.

Но механизм был запущен: он стал заложником собственной известности.

Глава 3. Золотая клетка Москвы

В 1932 году, когда его первый контракт истек, Робинсон не уехал. Великая Депрессия в США была в самом разгаре, возвращаться было некуда. Ему предложили продлить контракт еще на год, на этот раз с переводом в Москву, на Первой государственный подшипниковый завод (ГПЗ-1).

Это было элитное предприятие, и Роберт, как высококлассный специалист, был там на вес золота.

Жизнь в Москве 30-х годов была странной смесью привилегий и страха. Как иностранный специалист (хотя грань между «иностранцем» и «советским» для него начала стираться), он имел доступ к лучшему снабжению, жил в отдельной комнате, что для перенаселенной Москвы было роскошью.

Он добросовестно трудился, изобретал новые методы закалки подшипников, обучал молодых рабочих.

Но система требовала от него большего, чем просто труд. В декабре 1934 года произошло событие, окончательно закрепившее его статус «свадебного генерала» советской пропаганды.

Робинсон узнал из газет, что он был «избран» депутатом Моссовета.

Никто не спрашивал его согласия, не было никакой предвыборной кампании в западном понимании. Его просто поставили перед фактом: теперь ты депутат.

Брат Роберта, живший в Нью-Йорке, присылал ему вырезки из американских газет.

Time писал: «На прошлой неделе этот угольно-черный протеже Иосифа Сталина, Роберт Робинсон, был избран, к некоторому своему удивлению, в Московский Совет...»

Быть депутатом означало сидеть в президиумах, встречаться с делегациями и служить живым доказательством того, что в СССР любой кухарка (или чернокожий рабочий) может управлять государством.

В 1934 году он встретился с Полем Робсоном, знаменитым певцом, приехавшим в СССР. На приеме в честь Робсона Робинсон увидел советскую элиту во фраках и вечерних платьях — разительный контраст с нищетой на улицах. Но когда он попытался пройти за кулисы, чтобы пожать руку великому певцу, охрана грубо остановила его.

Только настойчивость позволила ему позже встретиться с Робсоном в отеле.

Глава 4. Шепот Террора

С середины 30-х годов атмосфера в стране начала сгущаться. Начался Большой Террор. Роберт видел, как исчезают люди вокруг. Директора заводов, инженеры, соседи по дому — вчера они были, сегодня их квартиры опечатаны, а имена вычеркнуты из памяти.

Робинсон жил в постоянном, липком страхе. Он понимал, что его известность — это палка о двух концах.

С одной стороны, она защищала его: арест «символа интернационализма» мог вызвать нежелательный международный резонанс. С другой — в параноидальной атмосфере шпиономании любой иностранец был под подозрением.

Он выработал привычку никогда не раздеваться полностью на ночь. До 4 часов утра он сидел одетым, прислушиваясь к шуму лифта и шагам на лестнице. Если за ним придут, он хотел встретить их достойно, не в нижнем белье. «Каждую ночь я ждал своей очереди», — вспоминал он позже.

Его одиночество стало тотальным.

«Я прожил в Советском Союзу семь лет, прежде чем впервые доверился хоть одному русскому», — признавался Роберт. В его жилом комплексе, где в каждой квартире жило по несколько семей, процветала система доносов. Он знал: соседи следят за ним, слушают каждое слово.

Любая неосторожная фраза, любая жалоба на быт могли стать приговором. Он научился искусству молчания и внешней лояльности. Он никогда не говорил о политике, только о технике.

В 1937-1938 годах НКВД вызывало его на допросы.

Следователи требовали подтвердить его личность, подозревая (или делая вид), что настоящий Робинсон убит, а под его именем скрывается американский шпион.

Его спасла педантичность: Роберт хранил все свои старые контракты и документы в идеальном порядке. Когда следователь потребовал предъявить первый контракт 1930 года, Робинсон смог его предоставить. Это, возможно, спасло ему жизнь.

Глава 5. Война и выживание

Война застала его в Москве. В то время как многие заводы эвакуировались, ГПЗ-1 продолжал работать, хотя часть оборудования и была вывезена. Робинсон остался в столице.

Это были годы нечеловеческих испытаний. Холод проникал до костей в неотапливаемой квартире. Голод стал постоянным спутником.

«Суп из обувной кожи» перестал быть метафорой. Люди варили все, что могло дать хоть какой-то навар.

Роберт пережил бомбежки, дежурства на крышах, где щипцами хватали немецкие «зажигалки».

Он видел, как война срывает маски, обнажая и героизм, и низость. Но даже в эти годы он оставался чужим. Он был частью советского тыла, работал на победу, но внутри оставался пленником обстоятельств.

Однажды ночью, уже в 1943 году, в его дверь постучали. Сердце упало. Он открыл дверь, готовый к аресту. На пороге стояли сотрудники НКВД.

Увидев его черное лицо, они опешили.

«О, извините. Ошибка», — сказали они и ушли к соседу.

В ту ночь Роберт сказал себе: «Боже, помилуй мою душу!». Смерть прошла совсем рядом, просто ошибившись дверью.

Глава 6. Капкан захлопывается

Война закончилась. В июле 1945 года, через два месяца после Победы, Роберт Робинсон подал прошение о выездной визе. Он выполнил свой долг, контракты давно истекли, он хотел домой. Ему отказали.

Это стало началом изнурительной, многолетней борьбы. Каждый год он подавал прошение.

Каждый год получал отказ. Власти не могли отпустить его. Он слишком много знал, он был слишком ценным пропагандистским ресурсом, и, что хуже всего, его отъезд мог быть истолкован как то, что в «советском раю» чернокожему живется плохо.

Чтобы выжить и сохранить работу, ему пришлось принять советское гражданство. Это был вынужденный шаг, формальность, которая окончательно захлопнула ловушку. Теперь он был не иностранным специалистом, которого удерживают силой, а советским гражданином, который обязан подчиняться законам.

В послевоенные годы его иногда привлекали к съемкам в кино. Режиссерам нужны были фактурные чернокожие актеры для ролей «угнетенных народов колоний» или экзотических персонажей.

В 1947 году он снялся в фильме «Миклухо-Маклай», играя папуаса. Это был еще один гротескный поворот его судьбы: квалифицированный инженер изображал дикаря на потеху публике.

Расизм в СССР никуда не делся, он просто трансформировался. Официально его не существовало.

На деле же Робинсон постоянно сталкивался с бытовым шовинизмом.

Русские гордились тем, что у них нет рабства, но в глубине души многие считали людей с другим цветом кожи низшими существами.

«Желтокожих» считали людьми второго сорта, а черных — еще ниже.

Робинсон с горечью отмечал: «Трудно понять, насколько глубоко они фанатичны, при этом гордясь тем, что свободны от расовых предрассудков».

Он так и не женился. Смешанный брак в сталинскую и даже хрущевскую эпоху был клеймом.

Женщина, решившаяся на связь с иностранцем (пусть и «своим»), рисковала карьерой и свободой. Роберт не хотел ломать никому жизнь, да и не мог позволить себе такую роскошь, как доверие.

У него не было детей, не было семьи, которая могла бы его утешить. Только работа, вера в Бога и безумная, тайная надежда на побег.

Глава 7. Побег из «Рая»

Шли десятилетия. Сменился Сталин, пришел Хрущев, затем Брежнев. Робинсон старел. Ему было уже под семьдесят. Казалось, он умрет в Москве, и его похоронят на одном из кладбищ под скромной табличкой. Но он не сдавался.

Шанс появился в начале 70-х годов с неожиданной стороны.

Советский Союз активно дружил с африканскими странами, сбросившими колониальное иго. Уганда, которой тогда правил диктатор Иди Амин, была в числе «друзей». Робинсон сумел наладить контакт с угандийскими дипломатами.

План был рискованным.

Ему нужно было получить разрешение на туристическую поездку в Уганду.

В 1974 году, используя свои связи и, возможно, пользуясь бюрократической неразберихой или чьим-то покровительством (власти могли посчитать, что 68-летний старик уже не представляет опасности и вернется), он добился разрешения на выезд.

Когда самолет оторвался от взлетной полосы московского аэропорта, Роберт Робинсон, вероятно, молился.

44 года. Сорок четыре года в «клетке». Он летел в Африку, но его целью была Америка.

В Кампале он не задержался. Получив необходимые документы и поддержку, он смог перебраться на Запад.

Но окончательный разрыв с прошлым произошел позже. 14 декабря 1980 года в Кингстоне (Ямайка) он зашел в консульство и официально отказался от советского гражданства.

Он вернул свой паспорт № ОК 671989. В заявлении он написал, что делает это, так как восстановил свое прежнее гражданство и в силу преклонного возраста хочет быть свободным от обязательств перед СССР.

Эпилог

Роберт Робинсон вернулся в США в 1986 году, уже глубоким стариком. Он поселился в Вашингтоне. Его книга «Черный на Красном» стала его исповедью, попыткой объяснить западному миру, что на самом деле скрывалось за фасадом советской пропаганды.

Он выжил. Он не сгинул в ГУЛАГе, не был расстрелян, не спился и не сошел с ума, хотя система делала все, чтобы сломать его. Он остался «человеком, который никогда не терял бдительности».

Его история — это уникальное свидетельство того, как тоталитарная машина перемалывает человека, и как человеческий дух, вооруженный верой и терпением, может сопротивляться этому давлению почти полвека.

«Я выжил и в их расизме тоже», — писал он. — «Теперь я снова американский гражданин. Какое это было путешествие!»