Крестьянство в огне революции и Гражданской войны (1917–1933): от иллюзий «черного передела» до трагедии коллективизации

Часть 1. Накануне бури: деревня в годы Первой мировой войны

На рубеже XIX и XX веков Российская империя переживала сложнейший этап своего развития.

За внешним блеском имперского фасада и впечатляющими темпами экономического роста скрывались глубочайшие социальные противоречия, способные в любой момент разорвать государственную ткань.

Главным статистом и центральной фигурой надвигающейся исторической драмы суждено было стать вооруженному крестьянину в солдатской шинели.

Последующие события, охватившие период с 1917 по 1933 годы, по своим масштабам и последствиям могут быть названы величайшей европейской крестьянской войной, которая стала кульминацией противостояния между новорожденным государством и подавляющим большинством его собственного населения. Рассматриваемый конфликт можно считать частью непрерывной «Сорокалетней войны» первой половины века, навсегда изменившей лицо страны.

Демографический перегрев и архаика деревни

Общий фон грядущей катастрофы создавался, с одной стороны, силой и традициями имперского государства, а с другой — мощным автономным движением деревни, особенно после 1861 года.

На протяжении долгих десятилетий пореформенная Россия испытывала колоссальный демографический перегрев, обусловленный в первую очередь традиционно высокой рождаемостью в сельской местности.

Статистика была неумолима: в период с 1858 по 1900 годы общая численность населения империи стремительно выросла с 74 миллионов до 135 миллионов человек. К зиме 1917 года, несмотря на огромные военные потери, эта цифра увеличилась уже до 177,8 миллиона человек.

В этой массе крестьянская доля среди подданных монархии достигала почти четырех пятых. Накануне революции почти 83% населения проживало в сельской местности, и деревня накопила огромную энергию, заключенную в традиционную, пирамидальную демографическую структуру.

Более трети населения (около 35%) составляли ухарски-разбитные молодые люди в возрасте от 15 до 39 лет. В массе своей это были здоровые, энергичные люди, но в то же время отличавшиеся узким кругозором, поверхностным воцерковлением и крайне низким уровнем базового образования.

Главным ресурсом для надвигающихся мобилизаций служили именно сельские призывники, отличавшиеся низким уровнем социализации, культуры и примитивным религиозным мировоззрением.

В 1914 году категория грамотных крестьян не превышала четверти в своем сословии, хотя государственные расходы на образование устойчиво росли. Неудивительно, что соприкосновение с такой архаичной массой вызывало у представителей элиты горькие чувства.

В одном из писем весной 1916 года императрица Александра Федоровна писала мужу: «Горько разочаровываешься в русском народе, такой он отсталый».

А в беседе с министром земледелия она прямо и в сердцах заявила: «Россия — страна дикая и невежественная!».

Вековой разрыв между просвещенными слоями общества и народным невежеством усугублялся тяжелым кризисом казенного православия. Примитивное религиозное мировоззрение крестьянства нередко было близко к язычеству. По меткому выражению современников, народ крестился во Христа, но во Христа не облекался.

Эту поразительную внутреннюю дихотомию, сочетающую внешние христианские обряды с темным восприятием действительности, не могли переломить ни школа, ни церковь.

Несмотря на несомненный социально-экономический прогресс и быструю эволюцию сельского мира накануне 1914 года (о чем свидетельствовало бурное развитие кооперативов, число которых выросло с 1 600 в 1902 году до 35 000 в 1915 году), в деревне по-прежнему сохранялось крепкое ядро первобытной дикости.

Иллюзии общины и запаздывание реформ

Одной из главных причин грядущего социального взрыва стало историческое запаздывание гражданских реформ. В то время как финский крестьянин получил право частной собственности на землю еще в середине XVIII века, а польский — в 60-е годы XIX века, русский землепашец обрел эту возможность лишь в 1906 году.

Долгие годы государство искусственно поддерживало крестьянскую общину, пытаясь изолировать и сегрегировать крестьянство от гражданского общества ради иллюзорных гарантий политической стабильности.

Реформаторский курс 1906–1915 годов, безусловно, благотворно влиял на состояние деревни, способствуя массовой скупке помещичьих земель, росту производительности и жизненного уровня.

Однако эти верные правительственные мероприятия начались с непростительным историческим опозданием. Стране не хватило времени, чтобы в полной мере сложился сильный и самостоятельный класс хлеборобов-собственников, а положительные изменения в крестьянской жизни приняли необратимый характер.

В массовом крестьянском сознании по-прежнему господствовали дореформенные стереотипы.

Земля воспринималась исключительно в архаичной парадигме: «Земля Божья (Царская), но пользования нашего: тех, кто её сам обрабатывает» или же просто считалась «ничьей».

Право частной собственности на землю оставалось для миллионов землепашцев совершенно непонятным и чуждым институтом. Мужицкие чаяния связывались не с усердным многолетним трудом на личном наделе, не с преображением собственного хозяйства, а с натиском на преуспевающего соседа и, главное, с принудительной ликвидацией дворянских имений. Мечта о «черном переделе» — конфискации помещичьих, удельных, монастырских и церковных земель с их последующим «справедливым» уравнительным разделом между односельчанами — жила в каждом сельском доме.

Парадокс заключался в том, что по данным сельскохозяйственной переписи 1916 года в 49 губерниях Европейской России насчитывалось более 15,5 миллионов крестьянских хозяйств, в то время как помещичья доля в общей посевной площади не превышала 10,7%.

Банальная мысль о ничтожности размера возможной прирезки на душу совершенно не приходила в головы сторонникам «чёрного» передела: чужая пашня казалась им безграничной.

Деревня и армия в горниле войны

Великая война, вспыхнувшая в 1914 году в результате столкновения непримиримых интересов европейских держав, не только обострила вышеперечисленные проблемы до крайности, но и резко понизила качественное состояние российского общества.

Главным ресурсом для колоссальной по масштабам мобилизации предсказуемо стали сельские призывники.

Летом 1914 года армия мирного времени насчитывала 1,4 миллиона чинов.

Однако к 31 декабря 1916 года мобилизация охватила еще 13,2 миллиона человек. Из них около 10 миллионов составляли крестьяне в возрасте от 20 до 50 лет.

Удар по сельскому хозяйству был сокрушительным. Из каждых ста хозяйств на фронт ушли 60 трудоспособных мужчин.

Половина всех крестьянских семей лишилась своих главных кормильцев. Государство реквизировало не только людей, но и огромное количество лошадей. Как вспоминал современник-агроном: «Обессиленное мобилизацией мужского населения и значительного количества лошадей для войны сельское хозяйство не справлялось со своими задачами и его производительность падала...

На полях образовались большие недосевы — пустующие земли, уборка урожая затягивалась и проходила ненормально, образуя большие потери урожая».

Три года войны до предела обострили отношение деревни к государству и правящим классам как к чуждым силам.

Вскоре после начала боевых действий практически исчез сельскохозяйственный кредит, многие специалисты-агрономы были призваны в армию, что положило конец мелиорации земель и, тем самым, эволюции, которую ускорили столыпинские реформы.

Взамен деревня получила лишь похоронки, инфляцию, принудительные поставки и непосильные налоги.

Еще страшнее была ситуация на фронте.

На полях кровавых сражений 1914–1916 годов жестоко пострадала наиболее здоровая и социализированная часть крестьянства, для которого армия мирного времени играла роль большой школы.

Кадровая пехота и обученные резервисты, включая отборный состав унтер-офицеров, в основном погибли или вышли из строя к осени 1915 года. Невосполнимые потери понес и кадровый офицерский корпус, являвшийся становым хребтом войск.

По оценкам высшего командования, к зиме 1917 года Русская Императорская армия потеряла примерно 7 миллионов чинов, в том числе 2,1 миллиона пленными.

Качество регулярных войск начало прогрессирующе ухудшаться. Цена технической отсталости и начальственной расточительности оказалась слишком высокой. Как точно подметил один из фронтовых офицеров: «Императорская армия фактически перестала существовать в16 году... Ей пришла на смену народная армия, т. е. переодетый в солдатскую форму мужик и переодетый в офицерскую форму русский интеллигент».

Солдатская усталость и психологический надлом

К зиме 1917 года миллионы новобранцев, взятых от сохи, шли служить неохотно и со слабой мотивацией.

Для полуграмотных крестьян, оторванных от родных полей, смысл борьбы с сильным и коварным врагом оставался недоступен, а геополитические интересы страны — совершенно чуждыми. Они исподволь мечтали о замирении и смутно понимали цели конфликта, чья техника и вооружение потрясали их непритязательное воображение.

В войсках стремительно нарастало раздражение от бесконечных тягот долгого военного времени. Как записывал в дневнике один из видных мыслителей в феврале 1917 года: «Им опротивела эта бессмысленная война, — без цели, без надежды, и они в таком настроении, что на всё злятся».

В переполненных запасных батальонах в тылу, где сосредотачивались сотни тысяч мобилизованных перед отправкой на фронт, ситуация была еще более взрывоопасной. Для этих полуграмотных людей близкая жизненная перспектива заключалась в скорой гибели на передовой или превращении по ранению в инвалида и обузу для многодетной крестьянской семьи. Смысла в подобном героизме многие для себя не видели.

Симптомы морального распада наблюдались и на фронте. Участились тревожные отказы нижних чинов выполнять приказы начальников.

Офицеры с тревогой отмечали глубочайший психологический кризис: «Уже никто на фронте не чувствовал в войне веяния Божьей благодати. Зато безумие её ощущали все, открыто связывая к тому же это безумие с глупостью и бессилием власти».

Бедность и низкий культурно-образовательный уровень мобилизованного крестьянского большинства, вкупе с качественным ослаблением обескровленной армии, привели к тому, что тяжелая солдатская усталость наступила в России гораздо раньше, чем схожее утомление охватило войска других воюющих стран.

Еще в 1907 году в одной из военно-научных диссертаций доказывалось, что «каждый бой (а следовательно, и война) кончается не исчерпанием материальных средств, а социально-психическим актом — отказом от борьбы морально ослабевшей стороны». Этот тезис оказался пророческим применительно к состоянию русской армии.

Крушение империи: солдатский бунт февраля 1917 года

Неизбежный взрыв произошел в конце февраля 1917 года. Начавшиеся в Петрограде стихийные массовые шествия из-за перебоев со снабжением и локаута рабочих быстро переросли в уличные беспорядки.

Реакция первых лиц государства оказалась слабой и непоследовательной. Когда же был отдан приказ применить силу, это стало роковой ошибкой. 26 февраля учебные команды гарнизона открыли огонь по толпе, но запас моральной прочности солдат быстро иссяк: применение оружия против демонстрантов, включая женщин и подростков, вызвало скрытый протест у многих смущенных крестьян в солдатских шинелях, больше не желавших стрелять на поражение по людским толпам.

На следующий день, 27 февраля, в запасных батальонах вспыхнул стихийный бунт, сопровождавшийся убийствами офицеров. Формальным поводом послужило коллективное неповиновение и последующее убийство подчиненными гвардейского штабс-капитана Ивана Лашкевича — начальника учебной команды запасного батальона.

Лидером взбунтовавшихся стал выходец из крестьян Пензенской губернии, старший унтер-офицер Тимофей Кирпичников.

Захватив в цейхгаузе тысячу винтовок и пулеметы, восставшие бросились поднимать другие части. К ним быстро примкнули многие запасные, основную массу которых составляли мобилизованные крестьяне, в основном не служившие в мирное время.

В считанные дни хаотичное революционное движение перекинулось на Москву, Кронштадт, Тверь и другие города.

Как справедливо утверждают историки: «В событиях Февраля центральной фигурой оказался, благодаря войне, крестьянин-солдат».

Крушение монархии стало неизбежным. Вечером 1 марта монарх пошел на уступки, предоставив Государственной думе право формировать правительство, однако эта мера безнадежно запоздала.

Вскоре император добровольно подписал отречение, передав престол младшему брату Михаилу Александровичу, который не стал принимать власть до решения Учредительного Собрания.

Де-факто конституционно-монархический строй перестал существовать.

Передача власти не привела к успокоению, а лишь обнажила правовой вакуум. Миллионы воинских чинов, включая фронтовиков, оказались освобождены от присяги, еще сдерживавшей поведение крестьян в солдатских шинелях. Государственный строй рухнул.

Солдатский бунт превратился в удачную революцию. Взбудораженная армия теперь напоминала один огромный «всероссийский военный митинг», на котором главенствовали антиавторитарные настроения.

Один из генералов категорически констатировал: «Война кончена, — мы больше воевать не можем и не будем, потому что армия стихийно не хочет воевать».

Радикальная пропаганда и подготовка к катастрофе

В условиях паралича новой демократической власти, представленной Временным правительством, началось стремительное разложение армии, активно подогреваемое радикальными силами.

Завоевание симпатий неустойчивой солдатско-крестьянской массы, особенно в тыловых гарнизонах, приобрело первостепенное значение. Уже в конце февраля деятели радикального подполья выпустили антивоенную листовку с призывами к свержению монархического строя и передаче народу помещичьей земли.

Политическая деятельность радикальных левых в 1917 году объективно отвечала интересам германского противника, стремившегося любой ценой ликвидировать Восточный фронт.

В донесениях германской Ставки весной 1917 года прямо указывалось, что работа прибывших в Россию революционеров протекает «полностью по нашему желанию».

Подрывная деятельность велась в тылу через развитие сепаратистских тенденций и обильное финансирование пораженческой пропаганды.

Для миллионов крестьян в шинелях эта пропаганда выглядела наиболее привлекательной, доходчивой и понятной. Агитаторы соблазнительно объясняли слушателям, как быстро решить ключевые вопросы: о мире, земле, рабочем контроле и власти.

В результате «запасные» становились объектом манипуляции, постепенно превращаясь в послушный политический инструмент. В донесениях старших начальников с тревогой отмечалось: «Армия не может выздороветь, пока заражённый тыл будет посылать ей маршевые роты, составленные из пораженцев и большевиков».

Щедрые обещания немедленного мира и помещичьей земли находили живой отклик, так как полностью соответствовали наивным представлениям многих крестьян об уравнительном землепользовании.

Формировался своеобразный «плебейский большевизм», который, в отличие от догматичных взглядов интеллектуальной элиты, опирался на стихийную ненависть, жажду земли и антигосударственный инстинкт толпы.

В нерусских окраинах империи, особенно на Украине, этот плебейский бунт немедленно стал демонстрировать ярко выраженные националистические черты.

Так как помещиком там чаще всего был русский или поляк, а банкиром — еврей, социальный протест легко сливался с национальным.

Лозунг свержения эксплуататоров автоматически превращался в призывы к расправе над «чужаками».

Эти районы представляли собой идеальную питательную среду для стихийного зарождения деревенского «национал-социализма», где связь между земельным голодом и нетерпимостью носила разрушительный характер.

Таким образом, к осени 1917 года Россия подошла в состоянии тяжелейшего внутреннего кризиса.

Деморализованная, уставшая от войны и одурманенная популистскими лозунгами крестьянская масса с оружием в руках была готова снести любые остатки государственности ради иллюзорного, но столь желанного «чёрного передела».

Часть 2. Между Февралем и Октябрем: иллюзии свободы и «черный передел»

Аграрная программа и парадоксы социалистической утопии

Сразу после падения монархии в обществе возник невероятный по масштабам всплеск надежд на быстрое и справедливое разрешение всех накопившихся противоречий.

В центре общественных дискуссий ожидаемо оказался главный для России вопрос — земельный. 4–28 мая 1917 года в Петрограде состоялся I Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов.

Примечательно, что на этом грандиозном форуме, где присутствовали делегаты со всей страны, ни один большевик в число представителей не попал. На тот момент в созыве и проведении съезда огромную, доминирующую роль сыграла партия социалистов-революционеров (ПСР).

Эсеры искренне считали себя законными наследниками и продолжателями народнической традиции второй половины XIX века, а их лидер, опытный революционер и теоретик Виктор Чернов, вскоре занял должность министра земледелия во Временном правительстве.

На основании 242 депутатских наказов, привезенных с мест, эсеры подготовили обширный «Примерный Наказ», который касался разрешения аграрного вопроса в будущем Учредительном Собрании.

В первую очередь хлеборобы категорически требовали уничтожения частной собственности на землю. Причем они настаивали на этом без каких-либо компенсаций бывшим владельцам.

Вся земля должна была быть обращена в некое абстрактное «общенародное достояние» с последующим уравнительным распределением между трудящимися и дальнейшими регулярными переделами.

Согласно этим представлениям, «каждый хозяин получает столько земли, сколько он может обработать лично с семьёй, но не ниже потребительской нормы». Наивным делегатам казалось, что сразу же после этой великой экспроприации деревню неминуемо ждет золотой век.

Таким образом, с точки зрения подавляющего крестьянского большинства, высшая социальная справедливость заключалась исключительно в равенстве наделов, а вовсе не в защите фундаментальных имущественных прав российских граждан.

Однако подобные примитивные убеждения являлись глубоким заблуждением. Они выступали прямым следствием слабого религиозного сознания и больной хозяйственной психологии, формировавшейся на протяжении многих поколений у людей, привыкших зависеть от помещика и общины, не знавших институтов права и собственности.

В значительной степени массовое крестьянское сознание отрицало разницу потенциалов и личных трудовых усилий, которые в любом здоровом обществе определяют качество жизни. Социализация земли, так пылко проповедуемая эсерами, представлялась квалифицированным экономистам мероприятием не только крайне сомнительным, но и откровенно гибельным для общества и его благосостояния.

Известный русский учёный-аграрник и статистик Лев Литошенко (позднее репрессированный в СССР и погибший в колымском лагере) оставил на этот счет исчерпывающий анализ: «Что же хотят сделать наши народники?

Если стремиться хотя бы в меру возможности осуществлять право каждого гражданина на землю, то реформа будет проведена тем удачнее, чем больше народа будет посажено на землю.

Отлив рабочих сил из городов в деревню и рост аграрного перенаселения в таком случае неизбежен.

Сокращение производства хлеба на вывоз и для внутреннего городского потребления будет дальнейшим следствием [социализации]. В конце концов, затруднения в промышленном развитии и противоестественное перекачивание народного труда в земледелие приведут к общему экономическому кризису и падению дохода на голову населения.

Общее обеднение страны и экономический застой будут конечным результатом подобной реформы».

Далее экономист логично указывал, что даже если земли хватит только на то, чтобы увеличить наделы деревенской бедноты, цель реформы становится еще непонятнее.

В конечном счете всё свелось бы к внутренней перетасовке хозяйственных единиц, при которой пострадавших оказалось бы неизмеримо больше, чем выигравших.

По подсчетам специалистов, для реализации подобного проекта пришлось бы переселить с места на место не менее 25 миллионов душ, затратив на это 20–25 лет.

Как пророчески отмечал Литошенко: «Едва ли подобная перспектива улыбнётся жаждущим прирезки земли "без выкупа", а по возможности и без норм.

Кроме того, к моменту завершения реформы, через четверть века, настолько уже изменятся окружающие экономические условия, и жизнь так уйдёт вперёд, что всё равно ни о какой уравнительности и нивелировке мечтать не придётся.

Наделение по "нормам", таким образом, никого не удовлетворит, даже если бы эсерам была дана возможность распорядиться всем земельным фондом полностью».

Разнуздание стихии: первые раскаты «черного передела»

Но все эти трезвые экономические рассуждения вступали в резкое противоречие с бушующими настроениями самой деревни. После Февральской революции право частной собственности на землю с каждым месяцем приобретало всё более шаткий характер, и крепкие помещичьи хозяйства мгновенно оказались в угрожающем положении.

Народные массы не желали ждать ни Учредительного Собрания, ни научных выкладок. Как писал публицист и член ЦК ПСР Наум Быховский: «Инстинктом своим крестьянство понимало, что революция и война — это момент исключительно благоприятный для того, чтобы раз и навсегда „порешить“ с землёй, и что упускать такой момент нельзя».

Единственный вопрос заключался в том, какую реальную выгоду могла получить деревня от этого долгожданного «чёрного» передела.

Временное правительство фиксировало стремительный рост насилия на селе. Уже в марте 1917 года власти учли как минимум 17 случаев «земельных правонарушений», в апреле эта цифра возросла до 204, а в первой половине июня составила уже 391 инцидент.

Аграрные беспорядки неумолимо расползались по Воронежской, Казанской, Калужской, Курской, Московской, Орловской, Рязанской, Саратовской, Смоленской, Тамбовской, Тульской и другим губерниям, охватывая также белорусские и украинские регионы.

Летом в одной только Тамбовской губернии произошло 358 крестьянских выступлений.

Хлеборобы самовольно снимали урожай, захватывали фураж, травили посевы и луга. Причём в этих жестоких эксцессах, связанных с попытками самочинных земельных захватов и нападениями на имения, участвовали не только местные крестьяне, но и многочисленные вооруженные солдаты тыловых гарнизонов.

В отдельных, наиболее тяжелых случаях, дело доходило до открытого кровопролития и жестоких расправ над теми, кто пытался защитить законность и цивилизацию.

Характерен трагический эпизод, произошедший 24 августа в Липецком уезде Тамбовской губернии на станции Грязи Воронежско-Козловской железной дороги.

Солдаты проходившего мимо воинского эшелона безжалостно убили историка, земского деятеля, благотворителя и члена кадетской партии князя Бориса Вяземского, являвшегося предводителем дворянства Усманского уезда.

В те драматические дни покойный князь совершенно безуспешно пытался защитить от агрессивных погромщиков образцовую усадьбу Вяземских Лотарёво на берегу реки Байгора.

В свою очередь, министры Временного правительства разрывались между политической целесообразностью и попытками сохранить фундаментальное право собственности.

Они так и не смогли найти компромиссного решения земельного вопроса, постоянно откладывая его до созыва Учредительного Собрания, что лишь подогревало крестьянскую ненависть и недоверие к государственным институтам. Деревня явственно ощутила слабость власти и начала действовать по собственному, откровенно варварскому усмотрению.

Паралич армии и провал корниловского выступления

В это время лидеры партии большевиков, и прежде всего Владимир Ленин, внимательно и хладнокровно наблюдали за происходящим. Ленин мгновенно услышал пожелания крестьянского «Наказа» и сделал из них циничные, но тактически выверенные выводы.

Вопреки всей ортодоксальной марксистской теории, которая делала ставку исключительно на городской промышленный пролетариат, главную ударную роль в грядущей революции следовало отвести крестьянам — и особенно тем из них, кто носил солдатскую шинель и уже владел оружием.

Один из главных тезисов ленинской пропаганды отныне зазвучал обманчиво просто: только большевистская партия может немедленно выполнить «Наказ».

Причём в большевистской риторике само понятие «крестьянин» незаметно, но прочно потеснила так называемая «крестьянская беднота».

Разложение войск вызвало предсказуемое противодействие со стороны тех, кто еще сохранил чувство долга. В ответ на повальное нежелание расхристанной крестьянской пехоты сражаться с внешним врагом, отдельные группы фронтовиков приступили к формированию ударных (штурмовых) батальонов из добровольцев.

10 июня стало днём смотра и старшинства 1-го Ударного отряда имени генерала Корнилова при 8-й армии Юго-Западного фронта.

Этим отрядом, развёрнутым в августе в прославленный Корниловский ударный полк, командовал Георгиевский кавалер, Генерального штаба подполковник Митрофан Неженцев.

Инициатива создания подобных ударных подразделений и «частей смерти» исходила в первую очередь из кругов уцелевших кадровых офицеров и патриотически настроенной интеллигентной молодёжи, окончившей ускоренные курсы военных училищ.

Таким образом, российская контрреволюция зарождалась в качестве неизбежной психологической реакции представителей военной и либерально-патриотической интеллигенции на унизительное поругание родины.

В их глазах прогрессировавший хаос, вкупе с развалом армии под влиянием большевистской пропаганды, вёл к поражению России, гибели её великой культуры и разграблению национального достояния в горниле очередной пугачёвщины.

Однако их воспитание и мировоззрение становились почти непреодолимым препятствием для поиска взаимопонимания с дремучей массой сельских призывников, страстно желавших лишь скорейшего мира и барской земли.

Вековой разрыв между разночинным просвещением и народным невежеством стал одной из главных причин неудачи Верховного главнокомандующего генерала пехоты Лавра Корнилова в его августовском конфликте с министром-председателем Александром Керенским.

В решающие дни драматического противостояния 28–29 августа Главнокомандующий не смог опереться на полностью деморализованные войска.

Мобилизованные землепашцы видели в офицерах-контрреволюционерах лишь «бар», желавших продолжения ненавистной «империалистической» войны и возвращения старых порядков.

Керенский же, спасая свою власть, совершил фатальную ошибку: он воспользовался помощью ленинцев, вооружил их отряды и одержал лишь фиктивную победу.

Поражение и арест Корнилова, заключённого в тюрьму уездного Быхова, невероятно усилили позиции большевиков. После подавления генеральского «мятежа» их популярность в столицах, тыловых гарнизонах и местных Советах взлетела до небес.

Примерная численность РСДРП(б) за короткий период с зимы до осени 1917 года увеличилась с 5 тысяч до 350–400 тысяч человек.

Утопичная ленинская программа разжигала в массах зависть и ненависть к «буржуям», сулила лёгкий доступ к материальным благам и завораживала крестьянскую бедноту.

Октябрьский переворот: узурпация под маской демократии

Ощущая стремительно ускользающую из-под ног почву, 1 сентября Керенский вместе с министром юстиции Александром Зарудным подписал постановление о провозглашении России республикой.

Этим актом он грубо нарушил права Учредительного Собрания, которому единственному надлежало решать вопрос о форме правления. Но эта неуклюжая попытка укрепить шаткие позиции коалиционного правительства, окончательно потерявшего поддержку офицерства, не удалась.

Как писал штабс-капитан Борис Кирюшин: «Керенский не только не сумел договориться с Корниловым, не только арестовал и дискредитировал опору патриотических сил, но он высвободил для действия именно ту силу, которая явилась главным источником развала армии... попрания права и свободы».

Осенью 1917 года русской демократии просто не хватило надежных воинских частей и запаса времени, чтобы продержаться до ноябрьских выборов.

Ленин блестяще и предельно цинично оценил благоприятную ситуацию. 10 октября на конспиративном заседании в Петрограде члены ЦК РСДРП(б) во главе с ним приняли историческое решение о вооружённом восстании против Кабинета Керенского, состоявшего из интеллигентных представителей либерально-демократических и социалистических партий.

Последние терпеливо ждали назначенных выборов и созыва Учредительного Собрания, считая себя ответственными перед народом, в панику не впадали и никаких упреждающих мер по собственной защите не предпринимали.

Роль технического органа по подготовке переворота сыграл Военно-революционный комитет (ВРК), созданный 12 октября при Петроградском Совете якобы для «защиты революции», а на самом деле — с четкой целью вооруженного захвата власти.

Формально ВРК возглавлял левый эсер Павел Лазимир, но реально им руководили член ЦК РСДРП(б) Лев Троцкий, бывший офицер-дезертир Владимир Антонов-Овсеенко и Николай Подвойский, хладнокровно выполнявшие решения своей партии.

Вечером 25 октября на фоне осады Зимнего дворца открылся II съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

Путём изощренных махинаций с мандатами большевики получили почти две трети мест, чтобы прикрыть узурпацию власти фиктивной советской ширмой.

Представительство от огромной сельской России на этом съезде выглядело смехотворно ничтожным: в Смольном присутствовали делегаты не более чем от двух десятков крестьянских Советов.

Правые эсеры и меньшевики в знак протеста покинули съезд, отказавшись участвовать в беззаконии. Как совершенно справедливо заявляла 28 октября эсеровская газета «Дело народа»: «Мы имеем дело не с "восстанием рабочих, солдат и крестьян", — а с успешным военным заговором нескольких солдатских полков и матросских экипажей, увлечённых кучкой политических авантюристов и фантазёров».

Огромное сельское большинство населения не имело никаких инструментов влияния на членов ЦК партии большевиков, в руках которых в одночасье оказалась безграничная власть.

Декреты-фикции: катастрофическая расплата за мир и землю

В третьем часу ночи 26 октября министры Временного правительства Первой Российской республики были арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость.

В пять утра съезд, полностью контролировавшийся ленинцами, объявил о низложении правительства и взятии власти в свои руки.

На втором заседании, начавшемся вечером 26 октября, Ленин провозгласил знаменитый декрет «О мире», предлагая всем воюющим странам «немедленно заключить перемирие» и начать переговоры о «справедливом демократическом мире» без аннексий и контрибуций.

В то время как союзники по Антанте предсказуемо проигнорировали этот популистский жест, германское командование с готовностью ухватилось за возможность высвободить свои дивизии на Востоке.

В самой же России ленинское заявление о фактическом окончании войны произвело грандиозное впечатление на первобытное сознание солдатско-крестьянской массы.

Самодемобилизация и повальное бегство с фронта быстро приняли характер неуправляемой народной стихии.

Вооруженные крестьяне в шинелях устремились в родные деревни, чтобы успеть к масштабному дележу помещичьих угодий.

В ту же ночь, в два часа 27 октября, съезд принял второй декрет — «О земле».

Текст этого документа был практически дословно списан с эсеровского «Примерного Наказа».

Когда большевикам указали на это бесстыдное заимствование чужой программы, Ленин ничуть не смутился, хладнокровно заявив: «Пусть так. Не всё ли равно, кем он составлен[?]».

Главный пункт декрета гласил: «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно и без выкупа». Имения, усадьбы и монастырские земли со всем инвентарем переходили в распоряжение местных земельных комитетов и уездных Советов.

Казалось, заветные чаяния землепашцев наконец-то исполнились. Однако на деле это была лишь первая, наиболее яркая большевистская фикция.

Декрет объявлял землю абстрактным «народным достоянием», отменяя само фундаментальное право частной собственности, причем не только для помещиков, но и для самих крестьян.

Как с горечью признавал позднее партийный публицист Николай Мещеряков, «Крестьянская масса не знает социализма, и не хочет знать ничего, кроме даровой прирезки земли».

Поверив соблазнительным иллюзиям и приняв эти декреты за чистую монету, крестьяне своими руками открыли дорогу к установлению жесточайшей однопартийной диктатуры.

Немецкий дипломат Курт Рицлер еще в ноябре 1917 года пророчески писал в Берлин: «Здравый смысл подсказывает, что власть этих людей потрясёт всё русское государство до самых его оснований».

Эти слова стали страшной реальностью, предзнаменовав начало многолетней трагедии и кровавой бойни между тоталитарным государством и российской деревней.

Часть 3. Рождение диктатуры: от разгона Учредительного Собрания до продовольственного террора

Разгон «хозяина Земли Русской» и конец демократических иллюзий

После захвата власти в Петрограде в октябре 1917 года новая власть столкнулась с необходимостью легитимизации своего положения.

На протяжении всего 1917 года идея созыва Всероссийского Учредительного Собрания была непререкаемым идеалом для всех слоев общества, и в первую очередь — для многомиллионного крестьянства.

В деревне к грядущему Собранию относились с почти религиозным трепетом. Сохранились многочисленные приговоры сельских сходов, в которых землепашцы писали: «Мы, крестьяне, ожидаем Учредительного собрания как светлого Христова Воскресения, так как у нас, крестьян, без власти приостановились все дела».

Крестьяне искренне верили, что именно этот общенациональный форум законно и справедливо разрешит вопрос о земле, установит порядок и прекратит разгоравшуюся братоубийственную смуту.

Однако итоги выборов, прошедших в ноябре 1917 года, оказались для большевиков катастрофическими.

Из 707 избранных депутатов они получили лишь 175 мандатов, в то время как правые эсеры (социалисты-революционеры), пользовавшиеся колоссальной поддержкой деревни, завоевали 370 мест.

Абсолютное большинство населения, особенно среди крестьян, отвергло леворадикальную диктатуру. Но отдавать захваченную власть никто не собирался. Советская ширма скрыла однопартийную диктатуру, зарождавшуюся с первых суток переворота.

5 января 1918 года, в день долгожданного открытия Учредительного Собрания, в Петрограде состоялась многотысячная мирная демонстрация в его поддержку.

В ответ красногвардейцы и лояльные новой власти солдаты гарнизона открыли по безоружным людям огонь на поражение, убив и ранив десятки человек.

В самом здании Таврического дворца, заполненном вооруженными до зубов матросами, развернулась драматическая сцена.

Когда депутаты отказались безропотно признать декреты Совнаркома и капитулировать, большевики покинули зал.

А в пятом часу утра 6 января начальник охраны заявил председателю, что заседание должно быть прекращено по причине «усталости караула». На следующий день Собрание было официально распущено декретом.

Реакция деревни на тихий разгон «Учредилки» оказалась на удивление вялой и раздробленной.

Несмотря на отдельные резолюции протеста, крестьянская масса, ослепленная обещаниями немедленного мира и земли, не поднялась на защиту своих избранников.

В документах того времени четко прослеживается прагматичный мотив: везде, где выдвигается лозунг Учредительного собрания, все начинается и кончается разговорами о хлебе. Деревню волновали экономические, а не политические права. Эта политическая близорукость и нежелание защищать институты демократии обошлись крестьянству чудовищно дорого.

«Похабный» мир и гибель старой армии

Параллельно с уничтожением зачатков парламентаризма новая власть методично добивала старую армию. В сохранении регулярных российских войск даже в ограниченном виде правящая партия видела для себя крайнюю опасность.

Офицерский корпус был фактически упразднен, должности командиров ликвидированы. 20 ноября 1917 года в Ставке в Могилеве разъяренная толпа солдат и матросов растерзала последнего законного главнокомандующего, генерала Николая Духонина.

Новая власть поспешила заключить перемирие с Германией и ее союзниками. Когда же немецкие войска, воспользовавшись развалом фронта, перешли в наступление в феврале 1918 года, вооруженные крестьяне просто бежали, бросая позиции.

Армия перестала существовать. «Она отдана на слом, и от неё не осталось камня на камне», — с торжеством заявлял глава правительства.

В марте 1918 года в Брест-Литовске был подписан сепаратный мирный договор, который сами же его инициаторы называли «похабным».

По условиям этого беспрецедентного диктата от России отторгалась колоссальная территория площадью 780 тысяч квадратных километров с населением более 56 миллионов человек. Страна теряла более четверти обрабатываемой земли, треть текстильной промышленности и огромную часть железнодорожной сети.

Этот мир обесценил все кровавые жертвы, понесенные русским крестьянством в 1914–1917 годах.

Однако солдатско-крестьянскую массу, растекавшуюся с фронта по домам, это волновало мало: вооруженные дезертиры спешили в родные деревни, чтобы успеть к разделу барского имущества.

Горькое похмелье «чёрного передела»

К весне 1918 года вековая мужицкая мечта исполнилась: помещичье землевладение было уничтожено. По стране прокатилась широкая волна анархии, сметавшая с лица земли не только дворянские гнезда, но и высокопродуктивные хуторские хозяйства, монастырские экономии и племенные заводы.

Имущество разграблялось, скот забивался, инвентарь растаскивался или ломался. В огне погромов гибли бесценные культурные памятники: так, например, были разграблены и сожжены знаменитые пушкинские усадьбы Михайловское и Тригорское, где разъяренная толпа уничтожила библиотеку, старинную мебель и портреты.

Но насколько советская деревня выиграла от этого варварского «чёрного» передела? Статистика и сухие цифры обнажают грандиозный масштаб крестьянского самообмана.

Долгие годы народническая интеллигенция и сами крестьяне глубоко заблуждались по поводу реального количества помещичьей земли.

В 1917 году из примерно 90 миллионов десятин посевных площадей помещикам принадлежало лишь около 8 миллионов (чуть более 10%). Остальная земля и так находилась в руках крестьян, казаков и государства. В результате раздела конфискованных угодий между многомиллионной массой крестьянства прирост на душу оказался ничтожным.

Специальные анкеты показали, что увеличение площади выразилось в десятых долях десятины. В среднем на душу пришлось всего по 0,4 десятины пашни!

Более того, ликвидация частной собственности нанесла колоссальный удар по крепким, трудовым крестьянским хозяйствам.

Столыпинские хуторяне и отрубники принудительно загонялись обратно в общину, их «излишки» отбирались и делились между беднотой.

Как с горечью констатировали современники-экономисты: «Итоги этой делёжки были значительно меньше, чем ожидали многие... Положительные итоги раздела для малоземельных и безземельных слоёв крестьянства были ничтожны.

Отрицательные же были чрезвычайно ощутительны. Крупные владельческие хозяйства, дававшие высокие урожаи, представлявшие собою большую ценность... были уничтожены».

Одновременно с этим новая власть своей экономической политикой запустила гиперинфляцию.

Бумажные деньги стремительно обесценивались. Накануне переворота на руках у крестьян и в банках находилось до 12-13 миллиардов полновесных рублей сбережений.

Эта колоссальная сумма была фактически конфискована государством через инфляцию.

Финансовые потери хлеборобов в разы превысили призрачную стоимость полученных ими земельных прирезок. Деревня погрузилась в натуральное хозяйство, нищету и безысходность.

Продовольственная диктатура и объявление классовой войны

Надежды крестьян на то, что, поделив землю, они смогут спокойно жить и торговать хлебом, рухнули уже весной 1918 года. Города и формирующаяся Красная армия голодали.

Поскольку бумажные деньги ничего не стоили, а промышленных товаров для обмена не было, государство решило брать продовольствие силой. Зерно не было единственной целью войны: в самой ее основе лежала попытка большевиков вновь навязать присутствие государства только что освободившемуся от него крестьянству.

В мае 1918 года была введена жесткая продовольственная диктатура. В деревню были брошены вооруженные продотряды рабочих и солдат с неограниченными полномочиями.

Крестьянам запрещалась свободная торговля хлебом, все «излишки» (которые зачастую включали даже семенной фонд и продовольствие, необходимое для выживания самой семьи) подлежали обязательной сдаче государству по ничтожным твердым ценам.

Военные комиссариаты стали в деревне одним из главных инструментов этой политики: с помощью вооруженной силы либо угрозы ее применения из деревни безжалостно изымалась «дань».

Для облегчения своей задачи по выкачиванию ресурсов власть прибегла к испытанному методу — разделению и стравливанию сельского населения.

Одним из орудий утверждения государственной власти послужили созданные в июне 1918 года Комитеты деревенской бедноты (комбеды). Их целью было разрушить традиционное единство сельского мира, опираясь на внутренние конфликты и зависть.

В комбеды вербовались люмпены, лодыри, пьяницы, а также пришлые элементы. Им предоставлялись исключительные права по конфискации хлеба и имущества у более зажиточных, трудолюбивых соседей в обмен на долю от награбленного.

Пользуясь словами, которые можно найти во многих документах той эпохи, преданность новому государству у этих людей зачастую шла рука об руку с неразвитым политическим или культурным сознанием, карьеризмом и такими чертами поведения, как грубость с подчиненными, алкоголизм, фаворитизм.

С удивительным постоянством в деятельности комбедов отмечалось присутствие ярко выраженного криминального элемента.

Опираясь на штыки прибывших продотрядов, комбедовцы брали взятки, пили самогон, допускали игру в карты на реквизированное имущество, забирали одежду и обувь у односельчан.

В сознании большинства трудящихся крестьян эти комитеты не имели ничего общего с законной властью.

В документах зафиксированы многочисленные голоса возмущения: «Таких комитетов, которые пагубно отзываются на деле революции, не организовывать, такими комитетами являются комитеты деревенской бедноты, от участия в которых могут быть отстранены элементы трудового крестьянства».

Деревня, столкнувшись с невиданным ранее административным и вооруженным произволом, начала стремительно менять свое отношение к режиму. От первоначального безразличия или пассивной лояльности, вызванной декретом о земле, крестьяне переходили к открытому негодованию.

Тотальные обыски, реквизиция лошадей в разгар страды, изъятие теплых вещей для нужд армии и бессмысленные аресты «заложников» переполнили чашу терпения. В ответ на насилие продотрядов и произвол комбедов летом 1918 года по всей России начала подниматься волна стихийных, жестоких и кровопролитных крестьянских восстаний.

Великая крестьянская война вступала в свою самую активную и страшную фазу.

Часть 4. Пламя сопротивления: Великая крестьянская война и анатомия бунта

Анатомия крестьянского бунта: от петиций к стихии

Противостояние деревни и государства, стремительно набиравшее обороты с лета 1918 года, вылилось в масштабный конфликт, который исследователи с полным основанием называют величайшей европейской крестьянской войной.

Это был поистине трагический период, когда первоначальные надежды землепашцев разбились о суровую реальность военно-коммунистических экспериментов.

Однако сопротивление деревни далеко не сразу приняло формы организованной вооруженной борьбы. Восстания часто представляли собой многоступенчатый акт, в котором трудно было отделить подачу мирных петиций от составления жесткого ультиматума, а стихийный митинг — от кровавой расправы.

Исторические документы фиксируют множество так называемых «неоконченных» выступлений, которые не перерастали в полномасштабные бои, но ярко демонстрировали градус социального напряжения.

Характерный пример такого инцидента произошел в Михайловской волости Псковской губернии в августе 1918 года. В базарный день на площади стихийно началось обсуждение политических вопросов и слухов о реквизиции лошадей.

Когда к толпе приблизился патруль красноармейцев, эмоции вышли из-под контроля. Посыпались крики: «По какому случаю Советская власть производит реквизицию лошадей?», «Куда будут отправляться эти лошади?».

Попытка местного комиссара арестовать зачинщиков привела к обратному результату — толпа бросилась на охрану с воплями: «Бей красноармейца, бей комиссара. Комиссара убьешь — вся организация распадется».

И лишь предупредительные выстрелы в воздух заставили крестьян разбежаться.

Такие спорадические, кратковременные бунты вспыхивали повсеместно. Их главной движущей силой становились слухи, помноженные на страх голода и усталость от бесконечных повинностей.

Огромную роль играли традиционные механизмы общинной взаимоподдержки: крестьянин понимал, что реквизиции на соседнем дворе завтра неизбежно придут и в его собственный дом.

Часто волнения носили откровенно хаотичный характер, когда политические лозунги причудливо сплетались с бытовыми обидами и личной местью.

Показателен случай в деревне Сельцо Новгородской губернии в мае 1918 года. Конфликт возник из-за спора вокруг учета хлеба и выдачи семян.

Местный чиновник, пытавшийся угрожать крестьянам оружием, был избит разъяренной толпой.

В следственных материалах зафиксирована страшная в своей обыденности сцена: «Дорогой избитый М. Фомин... попросил напиться воды, но кто-то крикнул: „Дайте ему глыздину“, Иванов вместо воды дал М. Фомину в рот грязи со словами: „Вот тебе земля и воля“».

В этих словах, произнесенных в момент жестокой расправы, как в капле воды отразилось глубочайшее разочарование народа в революционных идеалах.

Другой формой протеста стали массовые «митинговые» волнения — походы крестьян в волостные и уездные центры с требованиями к местным властям.

Толпы, насчитывавшие порой тысячи человек, осаждали здания Советов. Они требовали разрешить свободную торговля, возвратить незаконно собранные контрибуции, отменить налоги и выдать хлеб голодающим.

Нередко такие сходы заканчивались тем, что крестьяне силой разгоняли назначенные сверху комитеты бедноты (комбеды) и избирали новых представителей.

В документах отмечалось, что на подобных собраниях звучали крики: «Долой председателя!», а уполномоченные комиссары спасались бегством через окна.

Дезертиры и мобилизация: искра в пороховой бочке

Если первоначально главной причиной крестьянских волнений была реквизиция хлеба и произвол комитетов бедноты, то вскоре к ним добавился еще один мощнейший катализатор — военная мобилизация.

Введение всеобщей воинской обязанности для создания многомиллионной Красной армии вызвало в деревне шок. Крестьяне, только что сбежавшие с фронтов Первой мировой войны, получившие, наконец, землю и мечтавшие о мирном труде, категорически отказывались вновь надевать шинели.

Деревня ответила на призыв в армию массовым дезертирством.

Как было подсчитано, в 1919 г. в сельской местности бродило почти 1 млн дезертиров, а во второй половине этого года дезертировало до 200 000 человек в месяц.

Леса вокруг деревень наполнились вооруженными людьми, скрывавшимися от призывных комиссий. Именно эти люди, которым уже нечего было терять, становились наиболее решительной и боеспособной силой крестьянского сопротивления.

Дезертирские восстания отличались особой сплоченностью и агрессивностью.

В донесениях органов безопасности того времени прямо указывалось: «Волнения ликвидированы. В Подпорожской волости... конфликт с мобилизованными улажен».

Или: «В лесу находилась вооруженная банда из дезертиров. В настоящее время восстание подавлено отрядом...».

Принудительная отправка на фронт сопровождалась изъятием у крестьян последнего рабочего скота (мобилизация лошадей) и сбором теплых вещей.

Это окончательно подрывало жизнеспособность крестьянских хозяйств. Сопротивление мобилизации часто служило той искрой, которая приводила в действие механизмы масштабного бунта.

Толпы женщин, стариков и подростков пытались отбить арестованных односельчан у конвоиров, ложились под колеса поездов, вооружались вилами и топорами, нападая на военкоматы.

Программа восставших: свободные Советы и черный передел

Разрозненные крестьянские восстания, сливаясь воедино, породили феномен «зеленого» движения — огромной третьей силы в Гражданской войне, противостоявшей как красным, так и белым.

Восставшие крестьяне формировали собственные партизанские отряды и даже целые армии, которые брали под контроль огромные территории. Шесть больших «очагов», где "вооруженные повстанцы пользуются активной поддержкой местного населения и могут привлечь тысячи бойцов... Сибирь — 50 000—60 000 вооруженных мятежников; Правобережная Украина — около 2 500 партизан... Левобережная Украина, где у Махно еще было под началом почти 1 500 чел.; Средняя Азия... ", — так оценивал ситуацию Генеральный штаб в начале 1921 года.

Несмотря на стихийность и локальность многих выступлений, в требованиях повстанцев по всей стране прослеживалась удивительная однородность, позволяющая говорить о существовании единой политической и экономической программы крестьянства. Основными пунктами этой общей «программы» являлись следующие:

Во-первых, Черный передел.

Крестьяне решительно отстаивали свое право на общинное владение землей, разделенной по уравнительному принципу. Они категорически отвергали любые попытки государства насадить совхозы или коммуны.

Этот принцип звучал также как «нет» национализации земли и «да» — ее социализации.

Первое часто отождествлялось с введением нового крепостного права, а второе, как правило, представляло собой не что иное, как другое название черного передела. Само слово «коммуния» стало в деревне ругательным.

Во-вторых, конец продразверсток и монополии государства на зерно. Крестьяне требовали возвращения к свободному рынку, отмены твердых цен и прекращения грабежей со стороны продотрядов.

Они хотели самостоятельно распоряжаться плодами своего тяжелого труда.

В-третьих, свободные советы, т.е. самоуправление. Это везде означало советы без коммунистов. Крестьяне требовали проведения честных перевыборов, устранения от власти назначенцев, чекистов и членов комитетов бедноты.

Они искренне верили в изначальный идеал Советов как органов подлинно народного, низового представительства, не подконтрольных диктатуре одной партии.

В-четвертых, уважение религии, местных и национальных обычаев и традиций. Варварское разрушение храмов, поругание святынь и агрессивная антирелигиозная пропаганда вызывали глубокое отторжение в традиционном сельском обществе.

Эта программа была близка к идеологии партии эсеров, но она являлась прямым и точным выражением требований самого крестьянства. Защищая свой уклад, землепашцы проявляли поразительное упорство.

Маховик террора: заложники, расстрелы и газы

Война между государством и крестьянством велась с первобытной, устрашающей жестокостью.

Исключительная жестокость и склонность к насилию, проявленные всеми сторонами, — еще одна важная черта тех событий.

Крестьяне и вооруженные банды — часто имевшие собственные «особые подразделения» — творили дикие зверства, прообразом которых явились еще еврейские погромы, с их поистине средневековыми пытками. Захваченных продотрядников и комиссаров поднимали на вилы, распарывали им животы, набивая их конфискованным зерном в знак жуткой насмешки, или зимой обливали водой на морозе, превращая в ледяные статуи.

Однако репрессивная машина государства, обладавшая колоссальным силовым аппаратом, многократно превзошла повстанцев в системности и масштабности террора.

В ответ на локальные бунты в деревни направлялись регулярные войска, части особого назначения (ЧОН), интернациональные отряды латышей и китайцев.

Правовая основа при подавлении отсутствовала полностью. Следствие, как правило, сводилось к скорому допросу с револьвером у виска.

В документах того времени откровенно описывались методы чекистов: «При допросах [комиссар] угрожал им револьвером, наставляя то в грудь, то в рот, то в лоб (курок все время был взведен)... схватил за голову, нагнул его голову до земли и, ударяя лицом об землю, говорил: „Ешь, сука, землю“».

Для устрашения населения применялись чудовищные практики.

Другая сторона помимо систематических пыток, применявшихся ради того, чтобы добыть зерно, воскресила даже массовые порки, которые сопровождались уничтожением целых деревень (объявлявшихся «бандитскими гнездами»); расстрелами заложников (родственников предполагаемых «бандитов»); казнями каждого десятого из взрослых мужчин.

За гибель одного коммуниста карательные органы официально приказывали расстреливать десятки, а иногда и сотни случайно схваченных крестьян.

Апогея эта политика государственного террора достигла в ходе подавления знаменитого Антоновского восстания в Тамбовской губернии.

Там регулярные части Красной армии под командованием Михаила Тухачевского действовали против собственного народа методами тотальной войны на истребление.

Создавались концентрационные лагеря для семей повстанцев, включая малолетних детей и стариков.

А летом 1921 года против крестьянских отрядов, укрывавшихся в тамбовских лесах, командование отдало приказ применить химическое оружие — ядовитые газы, чтобы «выкуривать» восставших из чащ.

Подобные масштабы репрессий заставили партию попытаться понять, что коммунисты в конце 1920 — начале 1921 тщательно анализировали социально-экономическую ситуацию в деревне.

Со многих точек зрения ее резолюции тогда были ближе к теориям Чаянова, чем к классовому анализу. Но осознание пришло слишком поздно, когда деревня уже лежала в руинах.

Трагический финал первого акта: Великий голод

Несмотря на героическое и отчаянное сопротивление, разобщенные крестьянские отряды не могли долго противостоять централизованной военной машине и миллионной регулярной армии. Однако подлинным победителем крестьянства стала не столько военная сила, сколько катастрофа, спровоцированная самой же властью.

Тотальные реквизиции, изъятие не только излишков, но и семенного фонда, лишили крестьян малейших стимулов к ведению хозяйства.

Хлеборобы начали сеять ровно столько, сколько было необходимо для прокорма собственной семьи, понимая, что любой излишек все равно будет отнят под дулом винтовки. Посевные площади в стране сократились катастрофически.

Когда в 1921 году в Поволжье, на Урале, в Крыму и на Юге Украины случилась засуха, у крестьян просто не оказалось никаких страховых запасов.

Разразился голод апокалиптических масштабов. Голод унес жизни 1—3 млн чел. и продолжался до конца июля 1922.

Засуха, разумеется, сыграла здесь свою роль, однако целый ряд документов и исследований, так же как сама хронология голода, показывают, без всяких сомнений, что среди решающих факторов, обусловивших его, были реквизиции предыдущих лет, вызвавшие снижение производительности и размеров посевных площадей.

Голод охватил десятки губерний. Люди вымирали целыми деревнями, питаясь суррогатами, корой, глиной.

В Поволжье были зафиксированы сотни случаев каннибализма и трупоедства. Именно этот ужасающий, беспрецедентный голод, наряду со свирепыми эпидемиями тифа и холеры, окончательно сломил волю крестьянства к вооруженному сопротивлению. Обессиленная, выморочная деревня просто не могла больше держать в руках вилы и обрезы.

Волна стихийных бунтов спала, уступив место кладбищенской тишине. Столкнувшись с перспективой полной гибели сельского хозяйства и коллапса экономики, государство вынуждено было отступить.

В марте 1921 года продразверстка была заменена продналогом, ознаменовав переход к Новой экономической политике (НЭП). Крестьяне получили передышку, возможность торговать и восстанавливать разрушенное хозяйство. Казалось, что кровопролитная конфронтация завершилась компромиссом.

Однако для тоталитарного режима это было лишь временное тактическое отступление. Главные идеологи партии рассматривали НЭП как вынужденную меру, и в тишине кабинетов уже вызревали планы окончательного, сокрушительного удара по «мелкобуржуазной» деревне, который должен был разразиться во втором акте этой великой трагедии.

Часть 5. Финал: Коллективизация, Великий голод и конец традиционной деревни

Конец перемирия: поворот к тотальной войне

Период Новой экономической политики (НЭП), наступивший в 1921 году после череды кровавых восстаний и катастрофического голода, дал деревне передышку. Сельское хозяйство начало постепенно восстанавливаться.

Крестьяне, получившие право торговать излишками, вновь принялись обустраивать свои хозяйства. Однако для большевистского руководства этот период был лишь тактическим отступлением, временным перемирием с классовым врагом.

В глубине партийных кабинетов не прекращались дискуссии о необходимости форсированной индустриализации, для которой требовались колоссальные ресурсы. Единственным источником этих ресурсов, своеобразной «внутренней колонией» в глазах партийной верхушки, оставалась крестьянская Россия.

Развязка наступила в конце 1920-х годов.

В 1927–1928 годах разразился кризис хлебозаготовок: крестьяне, столкнувшись с искусственно заниженными государственными закупочными ценами и нехваткой промышленных товаров, отказались продавать зерно.

Государство оказалось перед выбором: пойти на экономические уступки деревне или вернуться к методам силового давления. Выбор был предрешен самой природой режима.

Как отмечает исследователь, «люди, сплотившиеся вокруг Сталина... решили справиться с ним «старыми» методами: реквизициями, насилием и зверствами 1918—1921 гг.».

Весной 1928 года по стране прокатилась новая волна реквизиций и репрессий, поразительно напоминавшая эпоху военного коммунизма.

Этот поворот означал начало второго, решающего акта Великой крестьянской войны в СССР (1928–1933).

Государство перешло в генеральное наступление, цель которого заключалась не просто в изъятии хлеба, а в полном и окончательном уничтожении крестьянства как самостоятельного экономического и социального класса, независимого от властных структур.

Раскулачивание: уничтожение сельской элиты

Главным орудием этого наступления стала политика сплошной коллективизации, неразрывно связанная с так называемым раскулачиванием. Чтобы загнать миллионы людей в государственные колхозы, требовалось парализовать их волю к сопротивлению. Для этого необходимо было ликвидировать самых крепких, трудолюбивых и авторитетных жителей деревни — ее естественных лидеров.

Наступление велось в беспрецедентно короткие сроки.

«Наступление очень решительно и быстрыми темпами было осуществлено с ноября 1929 г. по февраль 1930», — фиксируют исторические документы.

Оставшиеся «признанные враги Советской власти» стали мишенью на первом этапе раскулачивания.

Примерно миллион наиболее зажиточных крестьянских семей (около 5 миллионов человек) были произвольно разделены на три категории.

Судьба этих семейств была ужасающей и зависела от категории, к которой их относили местные активисты и чекисты. Семьи первой категории лишались мужчин (их арестовывали, расстреливали или отправляли в концлагеря), а женщин, стариков и детей ссылали в глухие районы Севера и Сибири.

Та же участь постигала семьи второй категории, которых высылали вместе с мужчинами. Третью категорию переселяли на худшие земли в пределах их собственного района.

В официальной статистике раскулачивания говорится о тысячах репрессированных, зачастую расстрелянных, людей в первые же недели, о ссылке в отдаленные районы в 1930—1931 гг. 381 000 семей, насчитывающих 1,8 млн челове.

К этому числу следует добавить сотни тысяч тех, кого отправили в лагеря, и миллионы, бежавшие из родных мест в панике.

Раскулачивание на местах часто превращалось в откровенный грабеж и сведение личных счетов.

В деревню хлынули тысячи городских уполномоченных, активистов и просто маргинальных элементов, которые выгоняли раскулачиваемых голыми на улицу, устраивали попойки на квартирах раскулачиваемых, стреляли над головой, заставляли копать для себя яму, раздевали догола женщин и производили личные обыски, присваивали себе обнаруженные ценности.

Отчаянное сопротивление 1930 года и «бабьи бунты»

Деревня ответила на этот чудовищный террор взрывом ярости. 1930 год стал временем самого массового крестьянского сопротивления в истории.

Сводки ОГПУ, сохранившиеся в архивах, поражают воображение своими масштабами.

Согласно им, «в 1930 г. имели место 13 754 случая крестьянских волнений (в 10 раз больше, чем в предыдущем году), причем в 10 000 случаев, о которых имелась такого рода информация, участвовали 2,5 млн чел.».

Восстания носили ожесточенный характер. В некоторых регионах вспыхивали настоящие партизанские войны.

Озлобленные люди убивали местных чиновников, сжигали колхозные строения, нападали на вооруженные отряды ОГПУ.

Восставшие крестьяне выдвигали предельно ясные требования: «четкое «нет» возврату крепостного права, ибо именно так понимали крестьяне сущность коллективизации».

Удивительной чертой этого периода стало то, что решающую роль играли женщины и «бабьи бунты», которых ОГПУ насчитало 3 712.

Женщины, доведенные до отчаяния конфискацией последней коровы или арестом мужа, выходили на площади с вилами и топорами, ложились под колеса подвод, увозящих отобранное зерно, громили сельсоветы.

Часто власть не решалась применять к женщинам оружие столь же свободно, как к мужчинам, что придавало «бабьим бунтам» особую силу и бесстрашие.

Видя, что страна стремительно сползает к всеобщей гражданской войне, способной смести режим, руководство партии пошло на тактический маневр. «Хорошо известно, что в начале марта Сталин опубликовал в «Правде» статью, где приказывал немедленно прекратить «перегибы» в деревне и объявлял ответственными за них местные кадры». Эта статья, получившая название «Головокружение от успехов», привела к массовому, стихийному выходу миллионов крестьянских семей из колхозов. Крестьяне восприняли ее как победу. Но это была лишь кратковременная пауза. Уже осенью 1930 года административное и экономическое давление было возобновлено с удвоенной силой.

Пассивное сопротивление и бегство

Осознав, что открытые восстания с вилами обречены на кровавый разгром перед лицом регулярной армии, танков и пулеметов ОГПУ, деревня изменила тактику.

Крестьяне, которые ненавидели новую систему, но уже стали бояться хладнокровного подавления открытого неповиновения, прибегли к пассивному «сопротивлению» беспрецедентного размаха.

Это сопротивление приняло самые разрушительные для экономики формы.

Крестьяне массово, по всей стране, забивали свой рабочий и молочный скот, чтобы он не достался ненавистным колхозам. Поголовье лошадей, коров, свиней и овец в СССР сократилось в два-три раза, что стало невосполнимым ударом по сельскому хозяйству.

На полях начался тихий саботаж: люди работали небрежно, сеяли в нерасчищенную почву, сознательно затягивали уборку урожая, позволяя зерну гнить под осенними дождями.

Началось грандиозное, неконтролируемое бегство сельского населения в города и на стройки первых пятилеток.

Бежали миллионы, часто с поддельными документами.

Так, например, было подсчитано, что только в 1930—1931 по меньшей мере 200 000 семей «самораскулачились», распродав имущество и скрывшись из деревни.

Города пухли от сотен тысяч бездомных, голодных и озлобленных беглецов. Чтобы остановить этот исход и прикрепить крестьян к земле, государство ввело паспортную систему, паспорта по которой селянам не выдавались.

Крестьянин окончательно превращался в государственного крепостного.

Орудие голода: трагедия 1932–1933 годов

Ответом государства на пассивное сопротивление, падение урожайности и забой скота стали не уступки, а беспощадный террор голодом. Для оплаты иностранных кредитов, закупки западных технологий и строительства гигантских заводов режим нуждался в зерне.

И «сталинистское руководство ответило на падение сельскохозяйственного производства повышением планов хлебозаготовок».

Планы заготовок были абсолютно нереальными. В 1931 году государство изъяло почти 33% собранного урожая, а на Юге России и в Украине эта доля доходила до половины.

У крестьян выметали всё: не только излишки, но и семенной фонд, и тот минимум, который был необходим для физического выживания семей до весны. Специальные бригады с железными щупами искали припрятанное зерно, взламывая полы и стены крестьянских изб.

Тех, кто пытался утаить хотя бы килограмм пшеницы, судили по знаменитому закону «о трех колосках», отправляя в лагеря на десять лет или расстреливая.

Весной 1932, так же как весной 1919-го, украинское руководство столкнулось с локальным голодом, вызванным чрезмерными реквизициями. Но это было лишь прелюдией.

Высшее руководство в Москве проигнорировало все предупреждения с мест о надвигающейся катастрофе.

Хлебозаготовки 1932 года послужили толчком к тому, что разыгралась огромная трагедия, продолжавшаяся с ноября 1932 по июнь — апрель 1933.

Погибли почти 7 млн человек, а может быть, и больше.

Эпицентром катастрофы стали Украина, Северный Кавказ, Казахстан и Поволжье — самые богатые, хлеборобные регионы страны, оказавшие ранее наиболее упорное сопротивление коллективизации.

Причины последнего великого голода в Европе в мирное время кроются в постоянно увеличивающихся реквизициях и в попытке реорганизовать сельский мир на базе колхозов и совхозов.

Это вовсе не означает, что речь идет о сознательно устроенном голоде, хотя, разумеется, как только он начался, Сталин — боясь возможных последствий и готовясь к ним — решил воспользоваться им, чтобы преподать урок «уважаемым хлеборобам», которые должны были заплатить за свою «тихую» войну против Советской власти.

Регионы, не выполнившие план хлебозаготовок, заносились на «черные доски». Это означало прекращение подвоза любых товаров, запрет на торговлю и полную блокаду деревень войсками ОГПУ.

Люди были заперты в своих домах наедине с голодной смертью. Крестьяне ели кору, траву, кошек, собак, мышей, выкапывали павших лошадей.

Были зафиксированы тысячи случаев трупоедства и каннибализма, когда обезумевшие от голода родители съедали собственных умерших детей.

А в это же время на железнодорожных станциях, под охраной красноармейцев, гнили горы конфискованного зерна, предназначавшегося для экспорта в Европу.

Эпилог: итоги Великой крестьянской войны

Голод 1932–1933 годов стал последним, самым страшным и эффективным оружием государства. Он сломил хребет русской деревне.

Как точно сформулировал один немецкий дипломат, посетивший пораженные районы: «Отрезанным в своих селах... и лишенным всякой помощи, украинским крестьянам не осталось другого выбора, кроме как работать на правительство и таким образом выжить либо в буквальном смысле слова умереть с голоду».

Великая крестьянская война завершилась полной и безоговорочной победой тоталитарного государства.

В деревне была установлена система, превратившая крестьян — все еще составлявших в конце десятилетия 70% населения страны — в подчиненную, легально подвергаемую дискриминации группу, судьба которой находилась в руках государства.

Крестьянская цивилизация, с ее уникальными традициями, культурой, трудолюбием и общинным самоуправлением, была уничтожена навсегда. На ее месте возникла обезличенная масса бесправных колхозников, лишенных паспортов и работающих за «трудодни».

Последствия этой войны оказались катастрофическими не только для сельского хозяйства, которое десятилетиями не могло оправиться от нанесенного удара, но и для всего общества в целом. События 1928—1933 послужили углублению и распространению такого чувства и такой практики, в годы нэпа присущих в основном ядру твердых партийцев, сформированных Гражданской войной.

Жестокость, массовый террор, презрение к человеческой жизни и праву стали нормой государственного управления.

Список источников:

Александров К. М. Крестьянство и власть в 1917–1934 годах. Ч. I. Революция 1917 года и «чёрный передел». — М.: Свято-Филаретовский институт, 2024.

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933. — М.: РОССПЭН, 2001.

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. — СПб.: «Дмитрий Буланин», 1999.