От вождя нации до «беглеца в женском платье»: трагедия Александра Керенского

Часть I. Сын директора и защитник униженных

История России 1917 года немыслима без фигуры Александра Федоровича Керенского.

На восемь месяцев он стал олицетворением революции — ее надеждой, ее голосом, ее истерикой и, в конечном счете, ее трагическим поражением.

Он взлетел на вершину власти стремительнее, чем кто-либо до него, и был низвергнут так же стремительно, чтобы прожить остаток долгой жизни в тени своего мимолетного всемогущества.

Для одних он — могильщик империи, слабый и тщеславный болтун, упустивший Россию. Для других — рыцарь демократии, пытавшийся спасти страну от скатывания в диктатуру, будь то справа или слева.

Его биография — это не просто история одного человека. Это зеркало, в котором отразились все парадоксы, мечты и катастрофы Серебряного века, бросившего Россию в пламя революции.

Чтобы понять, почему именно этот нервный, экзальтированный присяжный поверенный стал на короткий миг вождем нации, нужно вернуться к истокам, в тихий провинциальный город на Волге, где сплелись судьбы двух семей, которым было суждено изменить мир.

Симбирский узел: Керенские и Ульяновы

Город Симбирск в 1880-е годы был оплотом провинциального спокойствия. Жизнь здесь текла размеренно, подчиняясь сменам времен года и незыблемому авторитету власти.

В этом мире двухэтажных особняков, пыльных улиц и сонных присутственных мест пересеклись пути двух видных семейств — директора мужской классической гимназии Федора Михайловича Керенского и инспектора народных училищ Ильи Николаевича Ульянова.

Федор Керенский был типичным представителем русской интеллигенции на государевой службе.

Выходец из семьи провинциального духовенства, он сделал блестящую карьеру благодаря уму и педагогическому таланту. Он был человеком просвещенных, умеренно-либеральных взглядов, искренне верившим в образование как в панацею от всех российских бед. Его дом был центром культурной жизни Симбирска.

Илья Ульянов, его коллега и друг, был человеком схожего склада. Они вместе работали, ходили друг к другу в гости, их жены и дети дружили.

После смерти Ульянова в 1886 году именно Федор Керенский принял деятельное участие в судьбе осиротевшей семьи, став для них опорой.

Александр Керенский, родившийся 22 апреля 1881 года, рос в атмосфере этой дружбы. Он был младше Владимира Ульянова на 11 лет, но мальчики, несомненно, были знакомы.

Куда важнее другое: когда в 1887 году семью Ульяновых постигла страшная трагедия — арест и казнь старшего сына Александра за подготовку покушения на царя, — Керенские не отвернулись от них. В атмосфере всеобщего страха и осуждения это был смелый поступок.

Более того, именно Федор Керенский, рискуя своей репутацией, дал блестящую характеристику Владимиру Ульянову для поступления в Казанский университет. В ней он, единственный из всех учителей, поставил «пятерку» по логике и, зная о семейной трагедии, писал: «…ни в гимназии, ни вне ее не было замечено за Ульяновым ни словом, ни делом ни одного случая, который дал бы повод составить о нем неблагоприятное мнение».

Директор гимназии, верный слуга престола, открывал дорогу в жизнь будущему могильщику этого престола.

А его собственный сын, маленький Саша Керенский, впитавший дух свободомыслия в отцовском доме, спустя тридцать лет станет главным политическим противником Ленина в борьбе за Россию. Ирония истории, завязавшая в Симбирске этот узел, была поистине дьявольской.

Болезнь, сцена и рождение характера

Детство Керенского было омрачено тяжелой болезнью. В подростковом возрасте он перенес туберкулез тазобедренного сустава, на полгода приковавший его к постели. Врачи сомневались, что он сможет ходить без костылей.

Но мальчик проявил невероятное упрямство.

Долгие месяцы мучительных упражнений, боли и преодоления — и он не просто встал на ноги, но и вернулся к активной жизни.

Эта борьба с недугом закалила его характер. Она дала ему то, что отмечали все, — колоссальную волю и уверенность в собственной избранности, в своей способности преодолевать любые препятствия.

Возможно, именно тогда, в постели, закованный в гипс, он научился жить в мире грез и воображения, что позже вылилось в его любовь к театру.

Сцена стала его первой страстью. Он обожал декламировать, участвовать в любительских спектаклях, примерять на себя роли героев и трагиков.

Он обладал несомненным актерским даром: выразительная мимика, поставленный голос, умение владеть аудиторией. Эта театральность, экзальтированность, станет его визитной карточкой и в политике.

Его речи в Думе и на митингах будут не просто выступлениями, а настоящими спектаклями одного актера, где он будет играть роль народного трибуна, страдающего за Россию.

В 1889 году семья переехала в Ташкент, где Федор Керенский получил пост главного инспектора училищ Туркестанского края. Здесь, вдали от столичных бурь, и прошла юность Александра.

Он окончил гимназию с золотой медалью и в 1899 году отправился покорять Санкт-Петербург, поступив на юридический факультет университета.

«Адвокат униженных и оскорбленных»

Петербург конца XIX века был котлом, в котором кипели новые идеи. Университетская среда, с ее студенческими сходками, запрещенной литературой и атмосферой фрондерства, быстро превратила благополучного юношу из Ташкента в радикала.

Керенский не был марксистом. Его взгляды были скорее народническими, эсеровскими по духу.

Он сочувствовал не абстрактному «пролетариату», а конкретным людям — крестьянам, рабочим, инородцам, всем, кого давила имперская машина. Его идеалом была не диктатура, а свобода и справедливость.

После окончания университета в 1904 году он вступает на стезю политической адвокатуры.

Это был его осознанный выбор, его форма борьбы с режимом. Он не ушел в подполье, не стал профессиональным революционером. Он выбрал легальную, но опасную дорогу — защиту тех, кого государство объявило своими врагами.

Его имя гремит по всей России после участия в громких политических процессах:

• Дело «крестьянской республики» в Эстонии: Он защищает крестьян, разгромивших имения немецких баронов во время революции 1905 года.

  
  

• Дело армянских «дашнаков»: Выступает на стороне армянских националистов, обвиняемых в терроризме.

  
  

• Процессы над эсерами-боевиками: Не боится защищать тех, кого официальная пресса называет «бомбистами».

Он не всегда выигрывал дела, но каждое его выступление в суде превращалось в обвинительный акт против самодержавия.

Он был блестящим оратором — страстным, патетическим, умеющим найти нужные слова, чтобы затронуть и присяжных, и публику. Газеты печатали его речи, создавая ему репутацию «рыцаря правосудия», «защитника всех униженных и оскорбленных».

Ленский расстрел: рождение трибуна

Звездным часом адвоката Керенского стал 1912 год. 4 апреля на далеких Ленских золотых приисках в Сибири правительственные войска расстреляли мирную демонстрацию рабочих, требовавших улучшения нечеловеческих условий труда. Погибли сотни людей.

Событие вызвало взрыв негодования по всей стране. Государственная Дума была вынуждена создать комиссию для расследования. Но либеральная общественность не доверяла казенному следствию.

Была создана параллельная «Комиссия общественных организаций», и ее возглавил 31-летний Александр Керенский.

Он едет в Сибирь. В течение нескольких недель он опрашивает свидетелей, собирает материалы, вскрывает ужасающие факты эксплуатации рабочих, произвола администрации и цинизма властей.

Его доклад, зачитанный по возвращении в Петербурге, становится сенсацией. Он не просто излагает факты — он выносит приговор системе.

«Основной виновник Ленской трагедии — это тот порядок, который в настоящее время господствует в России, тот порядок, при котором наши правящие сферы совершенно оторвались от страны…»

Ленское дело сделало Керенского фигурой общенационального масштаба. Он перестал быть просто адвокатом. Он стал символом борьбы за права человека, народным трибуном. И этот трамплин он использует для прыжка в большую политику.

Депутат Думы: «Я говорю от имени трудового народа!»

Осенью 1912 года Керенский избирается в IV Государственную Думу от города Вольска Саратовской губернии.

Он баллотируется от партии трудовиков — небольшой фракции, выражавшей интересы крестьянства и радикальной интеллигенции.

В Думе его талант оратора и актера раскрывается в полной мере. Таврический дворец становится его сценой.

Он — один из самых ярких, если не самый яркий, спикер левой оппозиции. Его речи — это всегда атака, вызов, обвинение. Он не утруждает себя законотворческой рутиной. Его стихия — скандал, обструкция, громкое заявление.

Керенский говорит не от имени партии, он говорит от имени «народа», «демократии», «трудовой России».

Он сознательно культивирует образ «человека из народа», хотя сам по происхождению — потомственный дворянин. Он носит скромную рабочую подстрижку «ежиком», простую тужурку, избегает светских раутов.

Во время Первой мировой войны его позиция становится еще более радикальной. Он не был пораженцем в ленинском смысле, он не желал поражения своей стране.

Но политик был убежден, что царский режим ведет Россию к катастрофе, что бездарное командование, коррупция и «темные силы» вокруг трона (намек на Распутина) — главные враги России, пострашнее немцев.

Его выступления становятся все более дерзкими. В декабре 1916 года, выступая в Думе, он фактически призывает к свержению самодержавия:

«Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в орудие издевательства над народом? С нарушителями закона есть только один путь — физического их устранения».

Это был уже не просто депутатский запрос. Это была заявка на роль лидера грядущей революции.

Председатель Думы Родзянко прервал его речь, но слово было сказано. Газеты, несмотря на цензуру, разнесли его слова по всей стране.

К февралю 1917 года Александр Керенский был одним из самых популярных и одновременно самых ненавидимых политиков в России.

Для левых и либералов он был «буревестником революции», «совестью нации».

Для правительства и правых — опасным демагогом, разрушителем устоев.

Мальчик из Симбирска, преодолевший болезнь и провинциальную скуку, прошел свой путь. Впереди его ждали восемь месяцев головокружительной славы, тяжесть власти, которую он так страстно желал, и трагедия человека, оказавшегося на вершине в тот момент, когда сама история пошла вразнос.

Часть II. Восемь месяцев, которые потрясли мир

Февраль 1917 года застал Петроград холодным, голодным и злым. В бесконечных очередях за хлебом, которые горожане саркастически называли «хвостами», зрело глухое недовольство.

Никто не знал, что эти «хвосты» станут фитилем, который подожжет Российскую империю. Когда 23 февраля (8 марта по новому стилю) на улицы вышли женщины-работницы, требуя «Хлеба!», к ним присоединились рабочие Путиловского завода, а затем и весь город.

Для Александра Керенского, как и для большинства политиков, революция стала неожиданностью. Но в отличие от многих, он оказался к ней готов. Он не растерялся, не испугался. Наоборот, он почувствовал, что пробил его час. Таврический дворец, где заседала Дума, превратился в бурлящий котел, нервный центр восстания, и Керенский стал его сердцем.

Трибун Февраля

Когда 27 февраля императорский указ о роспуске Думы был доставлен в Петроград, большинство депутатов пребывали в растерянности.

Они боялись и царя, и восставшей улицы. Керенский был одним из немногих, кто потребовал не подчиняться. Его страстная речь, произнесенная в тот день, стала одним из символов Февраля: «Молчать в эти минуты — значит совершить преступление перед родиной!.. Я первый заявляю, что я не подчинюсь этому указу!»

Пока умеренные либералы совещались, Керенский действовал. Он был повсюду. Ворвавшись в кабинет министра юстиции, он объявил его арестованным именем революции.

Он мчался на автомобиле к восставшим полкам, запрыгивал на капот и произносил пламенные речи, убеждая солдат идти к Таврическому дворцу.

Его фигура в знакомой тужурке, его резкие, энергичные движения, его хриплый от напряжения голос — все это делало его живым воплощением революционной стихии.

«Казалось, он совсем не спит, питаясь только чаем и бутербродами, — вспоминала одна из современниц. — Его энергии хватало на всё и на всех».

В эти хаотические дни родилось знаменитое «двоевластие». С одной стороны, думцы сформировали Временный комитет Государственной думы, который вскоре преобразуется во Временное правительство. Это была власть умеренных, либералов, «цензового общества».

С другой стороны, в том же Таврическом дворце, в соседних комнатах, социалистические партии создали Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов — власть революционной улицы, «демократии».

Между этими двумя центрами силы лежала пропасть. И Керенский стал единственным мостом через эту пропасть. Его избрали товарищем (заместителем) председателя Исполкома Петросовета. И одновременно Временное правительство, понимая, что без поддержки Советов оно не продержится и дня, предложило ему пост министра юстиции.

«Заложник демократии»

Возникла коллизия: Исполком Совета постановил, что его члены не должны входить в «буржуазное» правительство. Для любого другого политика это был бы тупик. Но не для Керенского.

Вечером 1 марта он устроил один из самых ярких спектаклей в своей политической карьере. Он ворвался на заседание Петросовета, бледный, взволнованный, и потребовал слова.

Взойдя на трибуну, он произнес речь, ставшую легендарной: «Товарищи! Доверяете ли вы мне?.. Я говорю, товарищи, от всей души, от всего сердца, и если нужно доказать это… если вы мне не доверяете… я тут же, на ваших глазах, готов умереть!»

Зал ревел от восторга. Он объяснил, что принял пост министра, чтобы быть там «заложником демократии», стражем ее интересов, чтобы не допустить реставрации.

Политик говорил о своей ответственности перед народом, о готовности к жертве. Это была чистая эмоция, но именно этого ждала толпа.

Под оглушительные аплодисменты Совет санкционировал его вхождение в правительство. Александр Керенский стал единственным человеком в России, который официально входил в оба органа власти. Он стал живым символом единства революции.

Весна свободы: министр юстиции

Первые шаги Керенского на посту министра юстиции были встречены всеобщим ликованием. Он действовал быстро, решительно, эффектно. За несколько недель был издан целый каскад указов, которые, казалось, навсегда хоронили старый режим.

Всеобщая амнистия: Были освобождены все политические заключенные. Из тюрем и сибирской ссылки в столицу потянулись тысячи революционеров — эсеров, большевиков, анархистов. Их встречали с цветами, как героев. В народе их ласково прозвали «птенцами гнезда Керенского».

Отмена смертной казни: Этот акт, продиктованный гуманистическими идеалами, позже поставят Керенскому в вину, но весной 1917-го он воспринимался как символ разрыва с варварским прошлым.

Ликвидация репрессивных органов: Были распущены Охранное отделение («охранка»), корпус жандармов, вся система политического сыска.

Провозглашение свобод: Были декларированы полная свобода слова, печати, собраний, союзов.

Национальное и религиозное равноправие: Отменялась «черта оседлости» для евреев, декларировалось равноправие всех граждан независимо от их вероисповедания и национальности.

Казалось, в России наступила эра невиданной свободы. Керенский стал ее главным символом. Его портреты печатались на открытках, в его честь слагали стихи, его имя было на устах у всех.

Культ «Первой любви революции»

Весной 1917 года в России начался настоящий культ Керенского. Это было уникальное явление, которое историк Борис Колоницкий назвал формированием «культа вождя народа».

Керенский был молод, энергичен, он не был похож на старых царских министров. Он был прекрасным оратором, его речи действовали на толпу гипнотически. Он не столько убеждал логикой, сколько заражал эмоцией.

Он часто говорил до полного изнеможения, после чего падал в обморок или его уносили на руках — и это тоже было частью его образа страдающего за народ героя.

Солдаты называли его «народным министром», женщины забрасывали цветами, интеллигенция видела в нем «гения русской свободы». Ему посвящали стихи, где его сравнивали то с Данко, то с Наполеоном, то с Жанной д’Арк.

«И ты пришел, наш избранник народный,

Как ясный день, как солнце, как весна!» — писала одна из его многочисленных поклонниц.

Он стал «первой любовью революции», человеком, на которого проецировали все надежды на светлое будущее.

Ему дарили подарки, писали тысячи писем. Солдаты на фронте клялись умереть «за Временное правительство и за Керенского».

Этот культ был не только стихийным. Его сознательно формировали. Газеты создавали образ «рыцаря революции», а сам Керенский своими выступлениями и поведением поддерживал этот миф.

Он был актером на сцене истории, и весной 1917-го он играл свою лучшую роль.

Война и «революционная дисциплина»

Однако за фасадом всеобщего обожания и «весны свободы» скрывались нерешенные проблемы, которые не мог отменить ни один декрет. Главной из них была война.

Солдаты ждали от революции немедленного мира. Но Временное правительство, связанное обязательствами с союзниками (Англией и Францией), заявляло о «войне до победного конца». Керенский пытался найти компромисс.

Он говорил о «мире без аннексий и контрибуций», но при этом призывал армию к «революционной дисциплине» и защите свободной России.

«Разве русский свободный народ — это народ рабов? — восклицал он, выступая перед солдатами. — Я жалею, что не умер два месяца назад, когда загоралась новая заря новой жизни, когда я был уверен, что русский народ может без хлыста и палки управлять своим государством!»

Но армия разлагалась. Приказ №1, солдатские комитеты, антивоенная агитация большевиков — все это подтачивало дисциплину.

Солдаты не хотели воевать. На фронте начались массовые братания, дезертирство, убийства офицеров.

Керенский понимал, что одними речами армию не удержать. В апреле 1917 года разразился первый правительственный кризис, вызванный нотой министра иностранных дел Милюкова, подтвердившей верность союзническим обязательствам. Кризис привел к отставке Милюкова и военного министра Гучкова.

И тогда взоры всех снова обратились к Керенскому. Ему предложили самый тяжелый, самый расстрельный пост — пост военного и морского министра. Он должен был совершить чудо: заставить разваливающуюся, уставшую армию снова пойти в наступление.

5 мая 1917 года он принял это назначение. Медовый месяц революции закончился. Для Александра Керенского начинался путь на Голгофу.

Часть III. На острие ножа: между Лениным и Корниловым

Вступив в должность военного и морского министра, Александр Керенский взвалил на свои плечи непосильную ношу. Он должен был не просто управлять армией, а сотворить чудо — вдохнуть боевой дух в миллионы уставших, озлобленных и не желающих больше воевать людей.

Он поставил на карту всё: свою популярность, свою репутацию, свою жизнь и, как оказалось, судьбу России.

«Убеждающий министр» и Июньское наступление

Единственным способом удержать армию от полного развала и доказать союзникам дееспособность новой России Керенский считал успешное наступление. Он верил, что победа на фронте сплотит нацию, укрепит демократию и позволит с честью выйти из войны.

Для подготовки этого наступления он предпринял беспрецедентную агитационную поездку по фронтам.

Он превратился в «убеждающего министра», «главноуговаривающего», как язвили его противники. Переезжая из части в часть, он выступал перед солдатами, призывая их к последнему усилию во имя свободы.

Его ораторское искусство достигло своего пика. Он не приказывал — он умолял, заклинал, взывал к совести.

«На кончиках ваших штыков вы принесете мир, право, правду и справедливость! — кричал он, стоя на бруствере окопа. — Вперед, на бой за свободу, я вас поведу!..»

Он был искренен в своем порыве, и эта искренность передавалась слушателям. Солдаты плакали, целовали ему руки, клялись умереть за него и за свободную Россию. Казалось, чудо возможно.

Под влиянием его речей многие полки, ранее отказывавшиеся идти в бой, принимали резолюции о поддержке наступления.

Наступление началось 18 июня (1 июля) 1917 года на Юго-Западном фронте. Первые дни принесли тактический успех.

Артиллерийская подготовка была мощной, и некоторые части, воодушевленные агитацией, прорвали австрийские позиции. В Петрограде царило ликование, Керенского превозносили как спасителя отечества.

Но чуда не произошло.

Прорыв не был поддержан. Солдаты, выполнив свой «революционный долг», посчитали задачу выполненной и отказались развивать успех. Они митинговали, обсуждали, стоит ли идти дальше, и в итоге просто разошлись по окопам.

Дисциплины не было, резервы не подходили. Немецкие части, переброшенные на этот участок, нанесли контрудар, и русская армия побежала. Бегство было паническим и позорным.

Провал Июньского наступления стал приговором не только для Керенского-военачальника, но и для всей политики Временного правительства. Он показал, что армия больше не может воевать. Мечта о «революционной дисциплине» и «войне до победного конца» рухнула.

Июльский кризис: выстрел в спину

Одновременно с катастрофой на фронте в Петрограде разразился новый, еще более грозный кризис. Провал наступления стал катализатором, но причины были глубже. Большевики, чье влияние в солдатских казармах и на заводах неуклонно росло, давно готовили почву для захвата власти.

3–4 июля в столице начались массовые вооруженные демонстрации солдат и кронштадтских матросов под лозунгами «Вся власть Советам!».

Это была плохо организованная, но очевидная попытка государственного переворота. Улицы Петрограда были залиты кровью, правительственные здания оказались под угрозой захвата.

Керенский в это время был на фронте.

Узнав о событиях, он срочно выехал в столицу. Временное правительство было парализовано страхом.

Но в этот раз ему помогли сами большевики. Их нерешительность, отсутствие четкого плана и отказ Ленина возглавить восстание «здесь и сейчас» дали властям время опомниться.

Правительству удалось переломить ситуацию, опубликовав документы, «доказывающие», что Ленин и его партия — немецкие шпионы, получающие деньги от германского Генштаба. (Документы были сомнительными, но в атмосфере всеобщего психоза сработали).

Патриотический взрыв был колоссальным. Части, ранее колебавшиеся, перешли на сторону правительства.

Восстание было подавлено.

Юнкерские отряды разгромили редакцию «Правды», лидеры большевиков были арестованы (Троцкий) или ушли в подполье (Ленин, переодевшись кочегаром, бежал в Разлив). Казалось, левая угроза ликвидирована.

Июльский кризис привел к очередной перетряске правительства. Князь Львов, не выдержав потрясений, ушел в отставку.

8 июля 1917 года Александр Керенский стал министром-председателем Временного правительства, сохранив за собой посты военного и морского министров. В 36 лет он достиг вершины власти. Он стал диктатором демократической России, человеком, в руках которого сосредоточилась вся полнота гражданской и военной власти.

Диктатор в Зимнем дворце

Переехав в Зимний дворец, Керенский попытался восстановить атрибуты власти. Он спал на кровати Александра III, ввел строгий этикет, окружил себя адъютантами. Это вызывало насмешки и обвинения в бонапартизме.

Его называли «Александром IV», намекая на монархические замашки.

Но за внешним блеском скрывалась растущая изоляция. Керенский терял поддержку и слева, и справа.

Социалисты не могли простить ему разгрома большевиков и восстановления смертной казни на фронте (акт отчаяния после провала наступления). Консерваторы и военные видели в нем слабого болтуна, попустительствующего развалу армии.

Он пытался лавировать, создать коалицию «здоровых сил нации». Для этого было созвано Государственное совещание в Москве — помпезное собрание представителей всех классов и партий.

Но вместо единения оно лишь продемонстрировало глубочайший раскол в обществе.

Роковой август: Керенский и Корнилов

После подавления июльского мятежа главной угрозой Керенскому казалась не левая, а правая опасность — военная диктатура.

Он искал «сильную руку», на которую можно было бы опереться в борьбе с анархией, но при этом боялся, что эта рука его же и задушит.

Таким человеком стал генерал Лавр Георгиевич Корнилов, назначенный в июле Верховным Главнокомандующим.

Герой войны, человек личной храбрости, но недалекий политик, Корнилов был популярен в офицерской среде. Он требовал введения жестких мер: смертной казни в тылу, милитаризации заводов, разгона Советов.

Что произошло между Керенским и Корниловым в августе 1917 года — до сих пор предмет споров историков.

Было ли это недоразумение, спровоцированное интриганами (вроде обер-прокурора Синода Владимира Львова), или сознательная провокация со стороны Керенского, чтобы избавиться от популярного генерала?

Так или иначе, 25 августа Керенский получил ультиматум (или то, что он счел ультиматумом) от Корнилова с требованием передачи ему всей власти. В ответ Керенский объявил Корнилова мятежником и изменником.

Корнилов, уверенный, что действует по согласованию с правительством для спасения России от большевиков, двинул на Петроград верные ему части, в том числе «Дикую дивизию».

Для защиты столицы от «контрреволюции» Керенский совершил свой последний и самый роковой шаг.

Он обратился за помощью к тем, кого еще вчера сажал в тюрьмы, — к Советам и большевикам. Были созданы комитеты революционной обороны, рабочим раздали оружие для формирования отрядов Красной гвардии.

Большевистские агитаторы легко разложили корниловские войска.

«Дикая дивизия» остановилась, когда ей объяснили, что она воюет не с немцами, а с русским правительством.

Мятеж провалился, не дойдя до Петрограда. Корнилов и его соратники были арестованы.

Керенский формально победил. Он избавился от опасного конкурента справа. 1 сентября он объявил Россию республикой и сформировал Директорию («Совет пяти»), взяв на себя диктаторские полномочия.

Но эта победа была пирровой. Разгромив Корнилова, он уничтожил единственную силу, способную противостоять большевикам, — армию.

Офицерский корпус был деморализован и унижен. Солдаты увидели, что генералы — «враги народа».

А большевики, наоборот, вышли из этой истории героями, «спасителями революции». Они получили легализацию, оружие и огромный моральный авторитет. Путь к Октябрю был открыт.

Александр Керенский, «заложник демократии», оказался заложником собственной интриги.

Пытаясь удержаться на острие ножа между левой и правой угрозами, он сам срезал ту ветвь, на которой сидел. Часы Временного правительства были сочтены.

Часть IV. Закат: бегство и изгнание

Осень 1917 года была для Александра Керенского временем агонии. Победа над Корниловым оказалась иллюзией, за которой последовало стремительное крушение. Он стал главнокомандующим призрачной армией и премьер-министром разваливающегося государства.

Власть утекала у него сквозь пальцы, как песок, а на политическом горизонте сгущались тучи нового, куда более страшного шторма, имя которому было — Октябрь.

«Предпарламент» и агония власти

После разгрома Корнилова Керенский попытался создать новую опору для своего режима. В сентябре было созвано Демократическое совещание, которое, в свою очередь, сформировало Временный совет Российской республики, или «Предпарламент».

Этот орган должен был стать легитимной базой правительства до созыва Учредительного собрания.

Но это была лишь имитация парламентаризма. «Предпарламент» не имел реальной власти и был раздираем партийными дрязгами. Большевики, ведомые вернувшимся из подполья Троцким, демонстративно покинули его, назвав «контрреволюционным вертепом» и взяв курс на вооруженное восстание.

Керенский метался. Он то угрожал большевикам, то пытался вести с ними переговоры через умеренных социалистов.

Он жил в Зимнем дворце, оторванный от реальности, окруженный адъютантами и остатками былой славы. Он все еще верил в свою звезду, в свою способность удержать ситуацию под контролем силой слова.

«Я не боюсь этих угроз, — говорил он о большевиках, — моя власть основана на доверии народа!»

Но «народ» уже сделал свой выбор. Большевики, с их простыми и понятными лозунгами «Мир — народам!», «Земля — крестьянам!», «Фабрики — рабочим!», стремительно завоевывали большинство в Советах Петрограда и Москвы.

Они создали Военно-революционный комитет (ВРК) — легальный штаб по подготовке переворота.

В ночь на 24 октября Керенский, наконец, осознал масштаб угрозы. Он выступил в «Предпарламенте» с последней своей великой речью. Он говорил страстно, убедительно, разоблачая планы Ленина, цитируя его статьи, призывая сплотиться для защиты республики.

«Это попытка поднять чернь против существующего порядка вещей! — кричал он. — Я квалифицирую такие действия русского политического деятеля как предательство и измену Российскому государству!..»

Ему аплодировали. Но когда он потребовал чрезвычайных полномочий для подавления мятежа, «Предпарламент» ответил ему туманной резолюцией, призывающей к «диалогу» и «созданию правительства, опирающегося на все слои общества». Это был приговор. Демократия, которую он защищал, отказалась защищать саму себя.

Октябрь: конец спектакля

Утром 25 октября (7 ноября) 1917 года Керенский проснулся в осажденном городе. Отряды Красной гвардии и матросов уже заняли мосты, вокзалы, телеграф. Зимний дворец был окружен.

Правительство оказалось в ловушке.

В этой критической ситуации Керенский принял единственно возможное, как ему казалось, решение: прорваться из столицы на фронт, чтобы привести верные войска и подавить мятеж.

Именно этот момент породил самый унизительный и стойкий миф о Керенском — легенду о его «бегстве в женском платье».

Этот слух, запущенный, вероятно, его врагами для дискредитации, оказался невероятно живучим. Его повторяли десятилетиями, он вошел в учебники и фильмы.

В реальности все было прозаичнее и не менее драматично.

Утром 25 октября Керенский, переодевшись в простую шинель, сел в автомобиль под американским флагом (машина принадлежала посольству США) и под носом у патрулей ВРК вырвался из Петрограда. Никакого женского платья не было. Было отчаянное бегство главы государства из собственной столицы в поисках армии, которая ему уже не подчинялась.

Оставшиеся в Зимнем министры были арестованы в ту же ночь после символического штурма, который позже советская пропаганда превратит в героический эпос.

Поход на Петроград и окончательный крах

Прибыв в штаб Северного фронта в Пскове, Керенский попытался организовать контрнаступление. Но армия его не слушала. Солдатские комитеты либо поддерживали большевиков, либо объявили о «нейтралитете».

Единственным, кто откликнулся на его призыв, был генерал Петр Краснов, командовавший 3-м конным корпусом.

С несколькими сотнями казаков Краснов и Керенский двинулись на Петроград. Это был жест отчаяния, авантюра, обреченная на провал.

28 октября они заняли Царское Село, 29-го — Гатчину. Казалось, еще один рывок — и мятежная столица падет.

Но у большевиков было подавляющее численное превосходство. Троцкий, ставший военным организатором переворота, бросил против казаков отряды Красной гвардии и матросов. 30 октября на Пулковских высотах произошло решающее столкновение. После короткого боя казаки, поняв бесперспективность борьбы, начали переговоры с большевиками.

Керенский оказался в Гатчинском дворце в ловушке. Казаки были готовы выдать его в обмен на свободный пропуск на Дон.

Судьба его висела на волоске. И вновь ему помогли его актерский талант и удача. Переодевшись матросом, неузнанный, он сумел выскользнуть из дворца за несколько минут до того, как туда ворвались представители ВРК, чтобы его арестовать.

Начались месяцы скитаний. Он прятался в лесах под Лугой, в деревнях, на конспиративных квартирах эсеров в Петрограде и Москве. Он пытался связаться с подпольем, надеялся выступить на Учредительном собрании, но его время ушло. Он стал «бывшим человеком», политическим призраком, за которым охотились большевики.

В мае 1918 года, поняв, что в России ему места нет, он с помощью союзников, с фальшивым сербским паспортом, через Мурманск навсегда покинул родину.

Часть V. Долгая жизнь в эмиграции

Побег из России в мае 1918 года был для Александра Керенского не просто спасением жизни, но и началом нового, самого длинного и мучительного этапа его биографии — изгнания.

Он покинул родину 37-летним, полным сил политиком, надеясь вскоре вернуться на белом коне, а прожил за границей еще 52 года, превратившись в живую реликвию, последний осколок канувшей в Лету эпохи.

Эта вторая, заграничная жизнь была посвящена одному — отчаянной, непрекращающейся борьбе за свое место в истории, за оправдание тех восьми месяцев, что определили его судьбу и судьбу России.

Парижский отшельник: Entre deux guerres (Между двумя войнами)

Первой его остановкой стал Лондон, затем — Париж, который в 1920-е годы был столицей русской эмиграции. Керенский прибыл туда, ожидая, что его встретят как лидера антибольшевистского сопротивления. Реальность оказалась иной. Эмиграция, состоявшая в основном из тех, кто потерял все из-за революции, встретила его с ледяной ненавистью.

Для монархистов и правых либералов он был «Иудой», масоном, слабым болтуном, который своим попустительством развалил армию и открыл дорогу Ленину.

Павел Милюков, его бывший коллега по Временному правительству, стал его непримиримым критиком. Когда Керенский попытался выступить с лекцией, его освистали, в него бросали стулья.

Он стал парией, «нерукопожатным» человеком.

«Трагедия Керенского в эмиграции заключалась в том, что он был чужим для всех», — отмечали современники.

Он оказался в полной изоляции. Он пытался заниматься политикой, создал несколько небольших эмигрантских групп, издавал газету «Дни», но его влияние было ничтожным. Его не принимали ни левые, ни правые.

Он был живым напоминанием об общей катастрофе, и каждая из сторон винила в этой катастрофе именно его.

Лишенный политической сцены, Керенский нашел для себя новую трибуну — трибуну историка и мемуариста.

Именно в этот период он начинает свою главную работу — создание собственной версии событий 1917 года. Одна за другой выходят его книги: «Катастрофа», «Издалека», «Россия на историческом повороте».

Это не беспристрастные исследования, это страстная апология, попытка оправдаться перед судом истории.

В своих мемуарах он выстраивает стройную концепцию: русская демократия была на верном пути, но ее погубили два удара.

Первый — «мятеж справа», корниловщина, который нанес смертельный удар по армии и авторитету власти. Второй — «мятеж слева», большевистский переворот, который был предательством национальных интересов, совершенным на немецкие деньги.

Себя же он видел трагической фигурой, пытавшейся провести хрупкий корабль демократии между Сциллой реакции и Харибдой анархии. Он до конца дней будет убежден, что его политика была единственно верной, а провал — следствием чудовищного предательства и рокового стечения обстоятельств.

Вторая мировая и переезд в Америку

Приход к власти Гитлера в Германии Керенский воспринял однозначно — как новую угрозу цивилизации, сравнимую с большевизмом.

Он был последовательным антифашистом. Когда в 1940 году немецкие танки вошли в Париж, он был вынужден бежать во второй раз в жизни. Через Испанию и Португалию он перебирается в Соединенные Штаты, которые станут его вторым и последним домом.

Нападение Германии на СССР 22 июня 1941 года поставило его, как и всю русскую эмиграцию, перед сложным выбором. Керенский занял позицию «условного патриотизма».

Он безоговорочно поддержал борьбу советского народа против нацистских захватчиков, но отказывался отождествлять народ со сталинским режимом.

Он даже обратился к советскому послу в США с предложением своих услуг, выражая готовность поддержать военные усилия СССР. Ответ из Москвы был предсказуемо презрительным. Сталину не нужны были услуги «героя Февраля».

Именно в годы войны в его личной жизни произошла трагедия, которая надломила его. Его вторая жена, австралийская журналистка Лидия «Нелл» Триттон, с которой он познакомился еще в 1930-е, была его верной спутницей и опорой.

В 1946 году после тяжелой и продолжительной болезни она скончалась.

Ее смерть стала для Керенского страшным ударом, погрузившим его в глубокую депрессию. Он потерял не просто жену, а единственного близкого человека, который до конца верил в него и разделял его судьбу.

Последний свидетель: профессор и архивариус

После войны для Керенского началась новая, неожиданная карьера. Он, бывший правитель огромной страны, стал востребован в американских академических кругах как живой исторический источник.

Он получил приглашение от Стэнфордского университета и Гуверовского института войны, революции и мира. Здесь он провел многие годы, работая с архивами, читая лекции, консультируя историков.

Он помогал собирать и систематизировать огромный массив документов по русской революции, который составил основу Гуверовского архива.

Студенты и молодые ученые смотрели на него с любопытством и трепетом. Перед ними сидел не персонаж из учебника, а человек, который лично знал Ленина, разговаривал с Николаем II, отдавал приказы миллионным армиям.

Он был ходячей энциклопедией, его память хранила бесценные детали, интонации, запахи ушедшей эпохи.

Он продолжал давать интервью, выступать на радио.

С возрастом горечь и пафос в его речах уступали место более спокойной, философской рефлексии. Он много думал о причинах катастрофы, о «русской душе», о судьбе свободы в России.

Он пережил всех.

Пережил своих врагов — Ленина, Сталина, Гитлера. Пережил своих оппонентов — Милюкова, Деникина, Чернова.

Он видел, как Хрущев развенчивает культ личности, как Гагарин летит в космос, как мир замер на грани ядерной войны во время Карибского кризиса. Вся история XX века прошла перед его глазами.

Конец пути: непринятый и неотпетый

В последние годы он жил в Нью-Йорке, в квартире с видом на Центральный парк. Он был одинок, но не забыт.

Его постоянно навещали журналисты, историки, писатели. В апреле 1970 года Керенский был приглашен на Би-би-си для выступления на радио. О

н, которому на будущий год должно было исполниться 90 лет, без особых проблем перенес трансатлантический перелет.

Вернувшись в Нью-Йорк, он попытался вспомнить те времена, когда ежедневно проходил по 15 километров. Регулярные прогулки стали для Керенского

обязательной частью ежедневного ритуала.

Возвращаясь с одной из таких прогулок, он оступился на лестнице и упал. Итогом был перелом тазовых костей.

В госпитале Керенский провел семь мучительных недель. Внезапно он почувствовал, что устал от жизни. Он просил принести ему яд, а после отказа перестал принимать лекарства.

Врачи боролись за него до последнего, но трудно сделать что-то, когда сам пациент больше не хочет жить.

Умер Керенский 11 июня 1970 года в 5 часов 45 минут утра в возрасте 89 лет.

Местная русская православная церковь в Нью-Йорке (РПЦЗ) отказалась совершать над ним чин отпевания.

Для иерархов Зарубежной церкви он оставался масоном, «февралистом», человеком, который «своей деятельностью способствовал разрушению России и гонениям на Церковь».

Сербская православная церковь также ответила отказом.

Этот последний акт неприятия стал символическим завершением его земного пути. Человек, считавший себя плотью от плоти России, оказался отлучен от нее даже после смерти.

Его сын Олег перевез тело в Лондон, где оно было погребено на неконфессиональном кладбище Патни-Вейл, рядом с могилой его жены Нелл.

Там, вдали от волжских просторов, где он родился, и петроградских дворцов, где он познал вершину славы, и закончилась история Александра Керенского.

Он остался в памяти потомков не как успешный государственный деятель, а как человек-предупреждение. Предупреждение о том, как легко можно потерять великую страну, опираясь на благие намерения и красивые слова, но не имея ни воли, ни силы, чтобы противостоять стихии истории, разбуженной войной и ненавистью.