Заговор элит и немецкое золото: скрытые пружины Февральской революции

В своей фундаментальной работе «Февральская революция» историк Георгий Катков разрушает один из самых устойчивых мифов XX века — миф о стихийности падения российской монархии. Мы привыкли думать, что голодные бунты и усталость от войны сами собой смели прогнивший режим.

Катков же, скрупулезно разбирая документы, телеграммы и мемуары, показывает совершенно иную картину. Это история не о народном гневе, а о холодной, методичной работе нескольких сил, которые, преследуя разные цели, сошлись в одной точке — в точке уничтожения России.

Легенда о «стихийном порыве»

С первых же дней революции победители — либеральная оппозиция и социалисты — начали творить Легенду.

Согласно ей, русский народ, доведенный до отчаяния бездарным правлением Николая II, Распутиным и немкой-императрицей, восстал в едином порыве. Солдаты отказались стрелять в братьев-рабочих, и самодержавие рухнуло, как карточный домик.

Эта версия устраивала всех.

Либералам из Государственной Думы она позволяла скрыть тот факт, что они годами расшатывали государственные устои, готовя переворот, который в итоге вышел из-под контроля.

Большевикам Легенда была нужна, чтобы обосновать свою легитимность как выразителей «народной воли».

Но факты, которые приводит Катков, говорят об обратном. Революция не была ни стихийной, ни общенародной.

Это была сложная операция, в которой переплелись интересы германского Генштаба, амбиции думских лидеров и предательство высшего генералитета. Народ в этой трагедии сыграл роль не режиссера, и даже не актера, а декорации, которую умело передвигали опытные сценографы.

Агент «Зюд» и немецкое золото

Первая сила, заинтересованная в крахе России, находилась в Берлине. К 1915 году Германия поняла, что войну на два фронта ей не выиграть. Нужно было вывести Россию из игры любой ценой.

И тут на сцену выходит злой гений русской революции — Александр Гельфанд, известный под псевдонимом Парвус.

Этот человек, обладавший, по словам Каткова, «слоновьей тушей и головой Сократа», предложил немцам гениальный и циничный план.

В марте 1915 года он положил на стол чиновникам германского МИДа меморандум под названием «Подготовка массовой политической забастовки в России».

Парвус не предлагал шпионить или взрывать мосты. Он предлагал взорвать Россию изнутри. Его план опирался на два рычага: национальный сепаратизм (прежде всего на Украине и в Финляндии) и социальные волнения в Петрограде.

«Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров... Объединив эти силы, мы сможем уничтожить царизм и расчленить Россию».

Парвус просил денег. Много денег. И он их получил.

Речь шла о миллионах марок, которые через подставные фирмы в Копенгагене и Стокгольме текли в Россию. Эти деньги шли на создание стачечных комитетов, на печать листовок, на «подгрев» недовольства.

К началу 1917 года в Петрограде сложилась парадоксальная ситуация. Экономика страны, вопреки позднейшим советским мифам, была на подъеме. Снарядный голод был преодолен, армия готовилась к решающему весеннему наступлению, которое должно было закончить войну победой Антанты.

Запасов хлеба в стране было достаточно.

Но в столице вдруг начинаются перебои с хлебом. Катков убедительно показывает: это был не реальный голод, а искусственно созданная паника.

Хлеб был, но слухи о том, что его не будет, заставили людей сметать все с прилавков. А затем, как по команде, начались забастовки.

Забастовки эти носили странный характер. Рабочие Путиловского завода требовали повышения зарплаты, администрация соглашалась, но забастовка не прекращалась, а перекидывалась на другие предприятия с уже политическими лозунгами. Катков отмечает удивительную синхронность действий бастующих, которую невозможно объяснить одной лишь «стихийностью».

Это была работа той самой машины, которую запустил Парвус на немецкие деньги. Немцам нужно было не просто ослабить Россию, им нужна была анархия в тылу именно в тот момент, когда русская армия готовилась к удару.

Штурм власти: «Глупость или измена?»

Вторая сила, толкавшая страну в пропасть, находилась в самом центре Петрограда — в Таврическом дворце, где заседала Государственная Дума. Либеральная оппозиция, объединившаяся в так называемый Прогрессивный блок, вела свою войну — войну против царя.

Лидеры блока — Павел Милюков, Александр Гучков, Михаил Родзянко — были патриотами. Они искренне желали победы России. Но они были убеждены, что победить можно только в том случае, если власть перейдет от «некомпетентной бюрократии» к ним, представителям общественности.

Они называли это «Министерством доверия».

Для достижения этой цели была развернута беспрецедентная кампания по дискредитации Верховной власти.

Главным оружием стали сплетни. Катков подробно описывает, как раздувалась фигура Распутина, как создавался миф о «темных силах», управляющих страной, как императрицу Александру Федоровну открыто называли немецкой шпионкой.

Кульминацией этой психологической атаки стала знаменитая речь Милюкова в Думе 1 ноября 1916 года. Перечисляя неудачи правительства и слухи о предательстве, он рефреном повторял одну и ту же фразу: «Что это — глупость или измена?».

Катков подчеркивает: Милюков не имел никаких доказательств измены. Позже, уже в эмиграции, он признается, что использовал клевету как политический инструмент. Но тогда, в 1916, эти слова упали на подготовленную почву. Страна поверила, что царица предает Россию, а царь — безвольная марионетка.

Либералы играли с огнем. Они думали, что смогут запугать царя и заставить его поделиться властью. Они не понимали, что, разрушая сакральный авторитет монархии во время войны, они разрушают единственный стержень, на котором держится империя.

Как пишет Катков, они «штурмовали власть», не замечая, что подрывают фундамент собственного дома.

Заговор Гучкова

Но одних речей было мало. Нужна была сила. И этой силой должен был стать дворцовый переворот. Душой заговора стал Александр Гучков — лидер октябристов, человек действия, авантюрист по натуре.

План Гучкова был прост и дерзок: захватить императорский поезд где-нибудь между Ставкой и Царским Селом, заставить Николая II отречься от престола в пользу наследника Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича.

Для этого Гучков использовал структуру, созданную, казалось бы, для помощи фронту — Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК).

Через ЦВПК заговорщики наладили связи с военными. К заговору удалось привлечь генерала Крымова, и, что самое страшное, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев был, как минимум, осведомлен о планах переворота и сочувствовал им.

Катков указывает на трагический парадокс: люди, которые больше всего кричали о патриотизме и необходимости победы, готовили государственный переворот в тылу воюющей армии.

Они верили, что смена монарха вызовет патриотический подъем. На деле же они готовили хаос.

Гучковская «Рабочая группа» при ЦВПК стала тем мостиком, который соединил либеральных заговорщиков с рабочим движением (и, косвенно, с немецкой агентурой).

Когда в конце февраля начались беспорядки, именно структуры, связанные с Гучковым, пытались придать им организованный характер, надеясь направить энергию бунта на свержение правительства.

Ловушка для императора

События конца февраля 1917 года развивались стремительно. Хлебные бунты переросли в демонстрации, демонстрации — в столкновения с полицией. Но переломным моментом стал бунт Петроградского гарнизона.

Катков обращает внимание на состав этого гарнизона. Это были не боевые части, а запасные батальоны, переполненные новобранцами, которые больше всего на свете не хотели отправляться на фронт. Пропаганда (как большевистская, так и немецкая) нашла здесь идеальную почву. Когда солдаты убили своих офицеров и вышли на улицы, власть в городе рухнула.

В этот критический момент Николай II принимает решение ехать из Ставки в Царское Село, к семье.

Это стало роковой ошибкой. Императорский поезд оказался в ловушке. Железнодорожники, саботируя приказы, не пропустили поезд к столице, и царь был вынужден повернуть в Псков, где находился штаб Северного фронта под командованием генерала Рузского.

Именно здесь, в Пскове, разыгрался последний акт драмы. Катков поминутно восстанавливает события тех дней, доказывая: Николай II не отрекался под давлением народа.

Он отрекся под давлением своих генералов.

Ключевую роль сыграл генерал Алексеев. Находясь в Ставке, он имел полную информацию о происходящем.

Но вместо того, чтобы отправить надежные части на подавление мятежа (а такие части были), он начал «политическую игру». Алексеев разослал телеграмму командующим фронтами с вопросом: поддерживают ли они отречение императора ради «спасения армии и России»?

Телеграмма была составлена так, что подсказывала ответ. Генералы — Брусилов, Эверт, великий князь Николай Николаевич — ответили согласием. Они, как и думские либералы, верили, что жертва царя успокоит страну.

Генерал Рузский в Пскове вел себя с государем вызывающе грубо. Он буквально выкручивал царю руки, доказывая, что иного выхода нет. Николай II оказался в полной изоляции. Преданный своими военачальниками, отрезанный от семьи, он сдался.

«Кругом измена, и трусость, и обман» — эти знаменитые слова из царского дневника Катков считает самым точным диагнозом ситуации. Царя свергли не рабочие с красными флагами. Его свергла элита — генералы и депутаты, которые решили, что могут управлять страной лучше помазанника Божьего.

Прыжок в бездну

В Псков прибыли посланцы Думы — Гучков и Шульгин. Они ехали принимать отречение, уверенные, что спасают монархию, меняя «плохого» царя на «хорошего» (малолетнего Алексея).

Но Николай спутал им все карты. Он отрекся не только за себя, но и за сына, передав трон брату Михаилу. Этого заговорщики не предвидели. Юридическая безупречность акта была нарушена, но спорить было поздно.

Гучков и Шульгин вернулись в Петроград с манифестом об отречении, думая, что везут мир. Но толпа встретила их яростью.

«Кто такой Михаил?!» — ревели рабочие и солдаты. Революция уже вышла из берегов, и никакие конституционные монархии ей были не нужны.

Последний шанс спасти государство был у великого князя Михаила Александровича. Если бы он принял власть и проявил жесткость, возможно, армия бы его поддержала. Но Михаил оказался под давлением уже другой силы — новой власти, Временного комитета Думы во главе с Родзянко и Керенским.

Керенский, истерично и красноречиво, убеждал великого князя не принимать корону, пугая его гражданской войной и убийством.

Милюков, единственный, кто понимал, что без монархии Россия рассыплется, умолял Михаила согласиться. Но Михаил смалодушничал. Он подписал акт об отказе от восприятия верховной власти до решения Учредительного собрания.

В этот момент, как пишет Катков, российская государственность прекратила свое существование. «Временное правительство», возникшее на руинах, не имело никакой реальной силы. Оно зависело от Петроградского Совета — органа, контролируемого социалистами и опирающегося на разложившийся гарнизон.

Эпилог катастрофы

Анализ Каткова беспощаден. Февральская революция не была шагом к свободе. Это был шаг в бездну.

Либералы, мечтавшие о «английском парламенте» на берегах Невы, своими руками уничтожили единственный институт, скреплявший гигантскую страну. Генералы, мечтавшие о победе в войне, разрушили дисциплину в армии, присягнув «революционному народу».

А немецкие агенты, запустившие маховик хаоса, с удовлетворением наблюдали, как великая империя пожирает сама себя.

Победа Февраля стала началом конца.

Приказ №1, уничтоживший армию, развал фронта, сепаратизм окраин, и, наконец, приход к власти большевиков в Октябре — все это прямые следствия тех нескольких дней «бескровной» революции.