"Видок Фиглярин": история жизни Фаддея Булгарина — первого медиамагната и агента тайной полиции

Биография Фаддея Венедиктовича Булгарина поражает своими причудливыми изгибами.

Подобно герою плутовского романа, жанра, к которому он сам неоднократно обращался, Булгарин с поразительной легкостью перемещался в географическом и социальном пространстве: Польша, Россия, Германия, Франция, Испания; офицер-кавалерист, заключенный, литератор, издатель.

Он прошел «огонь, воду и медные трубы», общаясь с представителями самых разных слоев общества и накопив богатейший жизненный опыт.

И, подобно классическому пикаро, при всей своей внешней инициативности, он всегда стремился не переделать мир, а приспособиться к нему, извлекая выгоду из текущих обстоятельств.

«Перекати-поле»

Начало его жизни было омрачено большой политикой.

Он родился в 1789 в имении Перышево, на территории Минского воеводства Великого княжества Литовского — части Речи Посполитой. Спустя три года, в результате второго раздела Польши, эти земли отошли к Российской империи, и Булгарин, по сути, в одночасье лишился своей родины, хотя поляком осознавал себя до конца дней.

Отец его, небогатый, но родовитый шляхтич, был участником восстания под предводительством Тадеуша Костюшко, в честь которого и назвал сына (Фаддей — русифицированная форма имени Тадеуш).

После подавления восстания отца сослали, а имение было захвачено более влиятельным соседом. Юный Булгарин оказался в положении «перекати-поля», отныне он мог рассчитывать только на себя.

Мать, используя старые знакомства, определила его в Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Петербурге. Это учебное заведение было создано под влиянием просветительских идей XVIII века с целью воспитания «новой породы людей».

Поначалу мальчику пришлось нелегко: из-за плохого знания русского языка он с трудом осваивал науки и терпел насмешки товарищей.

Одна из таких жестоких шуток привела к серьезной болезни.

Выздоровев, он принял для себя твердое решение: «покориться судьбе, победить все трудности, сделаться самостоятельным и жить вперед без чужой помощи». Постепенно он освоился, а под влиянием царившего в корпусе литературного духа — здесь учились Сумароков и Озеров, преподавал Княжнин — сам начал сочинять басни и сатиры.

Две присяги, две армии

В 1806 году, с началом войны против наполеоновской Франции, Булгарин был выпущен корнетом в Уланский полк, шефом которого был великий князь Константин Павлович.

Вопреки позднейшим слухам о его трусости, он проявил в боях мужество и отвагу, был ранен в сражении под Фридландом и награжден орденом Святой Анны III степени. После излечения воевал в Финляндии.

Казалось, впереди его ждала блестящая военная карьера, но он сам разрушил ее, написав едкую сатиру на шефа полка.

За дерзкие стихи Булгарин несколько месяцев провел в Кронштадтской крепости, а затем был переведен в Ямбургский драгунский полк. Но и там его неуживчивый характер и склонность к скандалам привели к тому, что он разочаровался в русской службе.

Он уехал в Варшаву к родственникам, а оттуда — во Францию, где вступил в наполеоновскую армию.

Для многих его современников, особенно из числа литературных недоброжелателей, этот поступок был равносилен измене.

Однако, как отмечал впоследствии его друг и соратник Николай Греч, «Россия была тогда с Франциею в дружбе и союзе. Булгарин был поляк <…> следственно, переход его не был ни бегством, ни изменою».

В составе польских легионов Великой армии он воевал в Испании. В кампании 1814 года попал в прусский плен, но вскоре вернулся в строй. Падение Наполеона положило конец его военной карьере, и после недолгих скитаний он вернулся в Петербург.

«Северная пчела» и рождение коммерческой журналистики

Вернувшись в Россию, Булгарин с головой ушел в литературную и издательскую деятельность.

Вместе с Николаем Гречем он начал выпускать журнал «Северный архив», а в 1825 году они получили разрешение на издание первой в России частной политической и литературной газеты — «Северная пчела».

Газета сразу же завоевала огромную популярность. Она выходила три раза в неделю (а с 1831 — ежедневно) и разительно отличалась от казенных «Ведомостей» своей живостью, разнообразием тем и хорошим литературным языком.

«Каждое состояние, каждый возраст находит там что-нибудь по себе», — писал о «Пчеле» декабрист Александр Бестужев.

Булгарин вел в газете самые популярные рубрики — очерки нравов и фельетоны, которые читала вся Россия, от столичных салонов до захолустных городков.

Один из современников, помещик Чихачев, писал в своем дневнике: «„Северная пчела”! Это такая моя любимица, с которой я редко разлучаюсь… Толковито, умно, от души пишет Фаддей мой Венедиктович».

Булгарин, по сути, стал одним из первых в России, кто превратил литературу и журналистику в успешное коммерческое предприятие.

Он остро чувствовал запросы новой, широкой читательской аудитории, состоявшей не только из аристократов, но и из чиновников, купцов, мещан.

Его нравоучительные романы, такие как «Иван Выжигин», пользовались невероятным успехом и расходились огромными тиражами, принося автору солидный доход и всероссийскую известность.

«Видок Фиглярин»: война с Пушкиным и служба в III отделении

Оглушительный успех и богатство Булгарина имели и оборотную сторону. В литературных кругах, особенно в пушкинском, к нему относились с нескрываемым презрением.

Его обвиняли в продажности, заискивании перед властью, плагиате и литературной недобросовестности. Конфликт с Пушкиным стал центральным в его биографии, а сотрудничество с тайной полицией навсегда закрепило за ним репутацию доносчика.

Все началось вскоре после восстания декабристов. Новая власть в лице Николая I стремилась установить тотальный контроль над обществом, и ключевым инструментом для этого стало III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии во главе с Александром Бенкендорфом.

Булгарин, будучи прагматиком, увидел в этом не угрозу, а возможность. Он сам проявил инициативу, предложив свои услуги в качестве осведомителя и аналитика.

В записке на имя Бенкендорфа он предлагал создать «Высшую нравственную полицию», которая бы тайно надзирала за общественным мнением, и скромно предлагал себя на роль ее руководителя.

Хотя его проект не был принят, услуги Булгарина оказались востребованы.

Он стал поставлять в III отделение записки, в которых давал характеристики литераторам, анализировал настроения в обществе, сообщал о слухах и толках. Он не был штатным агентом, получавшим жалованье, скорее — добровольным помощником, который рассчитывал на покровительство и привилегии.

И он их получал: его «Северная пчела» была избавлена от тягот предварительной цензуры, а сам он обрел могущественного защитника.

Это сотрудничество стало фундаментом для его войны с пушкинским кругом. Конфликт был не просто личным, а глубоко идеологическим.

Пушкин и его друзья-аристократы (Вяземский, Дельвиг) представляли старую, родовую элиту, для которой понятия чести, независимости и достоинства были превыше всего. Они смотрели на литературу как на высокое искусство, а на Булгарина — как на беспринципного торгаша, опошлившего его.

Булгарин, в свою очередь, позиционировал себя как защитник «третьего сословия» — чиновников, купцов, разночинцев.

Он язвительно критиковал «аристократическую спесь» и доказывал, что польза государству и личные заслуги важнее происхождения. Власть, по его мнению, должна была опираться не на родовитую знать, а на широкий служивый и деловой слой, то есть на его читательскую аудиторию.

Литературная война велась без правил.

«Северная пчела» публиковала язвительные рецензии на произведения Пушкина, намекала на его политическую неблагонадежность.

Пушкин и его друзья отвечали в «Литературной газете» и в многочисленных эпиграммах, создав сатирический образ продажного писаки Видока Фиглярина.

Этот персонаж, чье имя отсылало к знаменитому французскому сыщику Эжену Видоку, стал нарицательным.

Самым страшным обвинением в адрес Булгарина стало подозрение в прямом доносительстве на Пушкина.

В 1828 до правительства дошли сведения о хождении в списках крамольной поэмы Пушкина «Гавриилиада».

Началось расследование. Пушкин был уверен, что доносчиком был Булгарин.

В письме к Вяземскому он писал: «…узнал, кто донес на меня правительству. Это Булгарин. Он признался в том Баранову».

Хотя прямых доказательств так и не нашлось, для Пушкина и его круга все было очевидно.

Напряжение достигло пика, когда Булгарин в рецензии на седьмую главу «Евгения Онегина» позволил себе издевательский намек на мать Пушкина, а в ответ получил сокрушительную эпиграмму:

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин, —

И тут не вижу я стыда;

Будь жид — и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин.

Пушкин отказал Булгарину не в национальной принадлежности, а в принадлежности к миру порядочных людей.

Финальным актом этой драмы стала история вокруг трагедии Пушкина «Борис Годунов».

Конфликт разразился в 1830 году. Булгарин, используя свои связи, узнал, что Пушкин готовит к печати пьесу о Смутном времени.

Действуя на опережение, он в спешке пишет и издает собственный исторический роман на ту же тему — «Дмитрий Самозванец».

Но главный удар он нанес еще до выхода пушкинской трагедии.

В «Северной пчеле» появилась рецензия, формально посвященная разбору исторических романов, но содержавшая недвусмысленные нападки на неназванную (потому что еще не опубликованную) трагедию.

Булгарин обвинял анонимного автора в слепом подражании Вальтеру Скотту и упрекал в том, что тот «не согрел своего творения ни чувством патриотизма, ни силою лирического одушевления».

Это был превентивный удар, рассчитанный на то, чтобы дискредитировать произведение еще до его появления.

В ответ Пушкин пишет серию язвительных статей («Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов», «О записках Видока»), в которых, не называя имени Булгарина прямо, но используя всем понятные намеки, уничтожает его репутацию.

Он выставляет его не просто как писателя-конкурента, а как вора, укравшего чужой замысел, и как полицейского агента, использующего доносы в литературной борьбе.

Этот скандал окончательно превратил Булгарина в изгоя в аристократических литературных кругах.

Закат и последние годы: жизнь после литературы

Смерть Пушкина в 1837 году, вопреки ожиданиям, не принесла Булгарину триумфа.

Напротив, она ознаменовала конец целой эпохи, в которой он был одной из центральных фигур. Литературное поле битвы, на котором он так уверенно себя чувствовал, опустело, а вскоре на него вышло новое поколение с иными ценностями и иными героями.

На смену аристократическому кругу Пушкина пришла разночинная интеллигенция, а ее властителем дум стал критик Виссарион Белинский.

Для него и для писателей «натуральной школы», выросших из «Шинели» Гоголя, нравоучительные авантюрные романы Булгарина казались безнадежным анахронизмом.

Новая литература требовала социального анализа, психологической глубины и сочувствия «маленькому человеку», а не проповеди о том, как добродетель вознаграждается богатством.

«Северная пчела» из флагмана журналистики постепенно превращалась в рупор стареющего, напуганного консерватора. Газета теряла подписчиков, а ее редактор — былое влияние.

Булгарин остро чувствовал это изменение. Энергия, которую он раньше тратил на литературные баталии, теперь нашла новое русло.

Он приобрел имение Карловка под Дерптом (современный Тарту) и с головой ушел в сельское хозяйство.

з циничного столичного журналиста он превратился в образцового помещика-новатора. Он заказывал из-за границы новейшую сельскохозяйственную технику, строил винокуренный завод, внедрял передовые методы обработки земли. Его хозяйство стало одним из самых рентабельных в регионе.

Булгарин, создавший в России рынок массовой литературы, теперь с тем же прагматизмом и энергией строил эффективное капиталистическое предприятие на земле.

Его дом в Карловке был известен своим хлебосольством. Сюда приезжали гости, и хозяин, казалось, обрел покой вдали от столичных интриг.

Однако европейские революции 1848 года до смерти напугали его.

В них он увидел угрозу всему тому порядку, который, при всех его недостатках, позволил ему, безродному шляхтичу, добиться славы и богатства.

Его консерватизм стал радикальным. Он начал видеть «карбонариев» и «коммунистов» в любом проявлении свободной мысли, обрушиваясь на новые литературные веяния с панической яростью.

Человек, который когда-то служил Наполеону, теперь стал ярым охранителем, панически боявшимся любых перемен.

Умер Фаддей Булгарин в своем имении 1 сентября 1859.

Некрологи, вышедшие после его смерти, отразили всю противоречивость его фигуры. Даже враги не могли отрицать его колоссального вклада: он, по сути, создал в России профессию журналиста, воспитал массового читателя, показал, что литература может быть успешным коммерческим делом. Он был человеком невероятной энергии, трудоспособности и острого ума.

Однако приговор, вынесенный гением Пушкина и закрепленный критикой Белинского, оказался сильнее. В памяти потомков он остался не как новатор, а как торговец, не как создатель, а как разрушитель.

Клеймо «Видок Фиглярин» — символ продажности, беспринципности и сотрудничества с тайной полицией — намертво впечаталось в его образ.

Человек, который как никто другой умел манипулировать общественным мнением, в итоге проиграл битву за собственное имя, навсегда оставшись одной из самых демонизированных и трагических фигур в истории русской литературы.