Жизнь Эмили Дикинсон: от «девственной отшельницы» до величайшего поэта Америки

В истории американской литературы фигура Эмили Дикинсон долгое время оставалась окутанной романтическим туманом.

Ее представляли хрупкой отшельницей, «девственной затворницей», которая в белом платье пряталась от мира в отцовском доме, слагая в тайне свои странные, пугающие стихи.

Однако современные исследования, опирающиеся на детальное изучение ее писем, рукописей и культурного контекста, рисуют иной портрет.

Это история женщины, которая не пряталась от жизни, а сражалась с ней на своих условиях; бунтарки, отвергшей религиозные догмы своего времени ради поиска собственной истины; и глубокого мыслителя, чья поэзия стала философской лабораторией по изучению границ человеческого сознания.

АМХЕРСТ: МИР, КОТОРЫЙ ОНА НАСЛЕДОВАЛА

Весной 1850 года Амхерст, штат Массачусетс, был процветающим, хотя и сравнительно изолированным городом с населением в 4 000 человек.

Добраться сюда можно было на дилижансе, трясясь по дорогам и проезжая под крытыми мостами из Хэдли. Лишь в 1853 году строительство железной дороги Амхерст-Белчертаун соединило город с внешним миром, что стало поводом для грандиозных празднеств.

В этом мире семья Эдварда Дикинсона занимала привилегированное положение. Эдвард, юрист и казначей Амхерстского колледжа, был человеком строгих принципов и высокой общественной ответственности.

Его жена, Эмили Норкросс Дикинсон, происходила из обеспеченной семьи и славилась своим умением вести хозяйство, хотя и не разделяла интеллектуальных страстей мужа и детей.

В доме царил культ образования и труда. Трое детей — Остин, Эмили и Лавиния (Винни) — росли в атмосфере, где чтение книг, обсуждение политики и участие в жизни колледжа были нормой.

К 1850 году Эмили Дикинсон приближалась к своему двадцатилетию. Она уже закончила обучение в Академии Амхерста и провела почти год в Женской семинарии Маунт-Холиок.

Ее образование было блестящим для женщины того времени: она изучала не только литературу и историю, но и алгебру, геометрию, физиологию, химию и астрономию.

Наука увлекала ее не меньше поэзии.

Она составляла гербарий, классифицируя растения с точностью ученого, и этот навык внимательного наблюдения за природой позже станет основой ее поэтического метода.

Но за фасадом благополучной жизни скрывались тревоги. Семью преследовали финансовые трудности, уходящие корнями в банкротство деда, Сэмюэла Фаулера Дикинсона, который вложил все свои средства в создание Амхерстского колледжа и разорился.

Эдвард Дикинсон годами восстанавливал семейное состояние, и этот страх перед бедностью, возможно, передался Эмили. Кроме того, над Новой Англией висела тень чахотки — туберкулеза, который уносил жизни молодых людей с пугающей регулярностью. Сама Эмили считалась хрупкой, и отец ревностно оберегал ее здоровье, поощряя прогулки на свежем воздухе и поездки.

БУНТ ПРОТИВ НЕБЕС

В середине XIX века Амхерст, как и весь Массачусетс, был охвачен волной религиозного возрождения.

Обращение к Христу, публичное исповедание веры считалось необходимым обрядом перехода во взрослую жизнь. Давление было колоссальным.

В Маунт-Холиок директриса Мэри Лайон создала атмосферу, где вопрос спасения души стоял ребром. Студенток делили на категории: «обращенные», «имеющие надежду» и «безнадежные».

Эмили Дикинсон оказалась в числе последних.

Она видела, как ее подруги одна за другой принимают веру, как ее отец в августе 1850 года присоединяется к церкви, а следом за ним и сестра Винни. Но Эмили устояла. Это был ее первый и самый значимый акт бунта.

Она отказалась принять догму, которая требовала отказа от собственного «я» и подчинения воле Бога, казавшегося ей далеким и, возможно, равнодушным. Она выбрала путь скептицизма, путь «подвижной веры», где сомнение становится инструментом познания.

Ее отказ не был атеизмом в современном понимании. Это был поиск Бога на своих условиях.

В своих письмах и стихах она часто использовала библейские образы, но выворачивала их наизнанку, спорила с ними.

Она писала: «Некоторые соблюдают Шаббат, ходя в церковь / Я соблюдаю его, оставаясь дома».

Ее храмом стал сад, ее хором — пение птиц, а проповедником — сам Бог, который, по ее мнению, никогда не читал длинных проповедей.

Вместо религии она нашла опору в другом — в силе человеческого разума и воображения.

Стихотворение «Мозг — шире, чем Небо» (The Brain is wider than the Sky) стало манифестом ее философской позиции.

Она утверждала, что человеческое сознание способно вместить в себя весь мир и даже самого Бога. Это была дерзкая, почти кощунственная мысль для дочери пуританского Новой Англии, но именно она дала ей свободу творить.

ПОИСК ГОЛОСА И «УЧИТЕЛЬ»

В начале 1850-х годов Эмили начала активно писать. Важную роль в ее становлении сыграл Бен Ньютон, молодой юрист, работавший в конторе ее отца.

Он стал ее «наставником», познакомил с творчеством сестер Бронте и Элизабет Барретт Браунинг, предсказал ей судьбу поэта.

Его ранняя смерть от чахотки в 1853 году стала для Эмили тяжелым ударом, первым в череде потерь, которые будут преследовать ее всю жизнь.

Но главным человеком в ее эмоциональной жизни стала Сьюзен Гилберт. Умная, амбициозная, начитанная Сьюзен была для Эмили зеркалом, в котором она видела отражение собственной души.

Их переписка, полная страстных признаний, литературных аллюзий и обсуждений прочитанного, длилась десятилетиями.

Отношения осложнились, когда Сьюзен вышла замуж за брата Эмили, Остина, и поселилась в соседнем доме — «Эвергринз», построенном для молодой пары Эдвардом Дикинсоном.

Сьюзен стала сестрой, соседкой, ближайшим другом и самым строгим критиком Эмили. Именно ей поэтесса посылала сотни своих стихотворений, часто вкладывая их в записки с цветами или выпечкой.

В этот период Эмили начала экспериментировать с формой.

Она отказалась от гладкого, регулярного стиха, характерного для поэзии того времени, в пользу рваного ритма, странной пунктуации (знаменитые тире) и неожиданных метафор.

Она училась, как она сама говорила, «говорить правду, но говорить ее уклончиво».

Истина для нее была слишком ослепительна, чтобы смотреть на нее прямо; к ней нужно было подходить с осторожностью, через загадку, через парадокс.

К концу 1850-х годов Дикинсон начала собирать свои стихи в самодельные книжечки — фасциклы.

Она переписывала начисто отобранные произведения на листы почтовой бумаги и сшивала их нитками. Это был ее способ публикации, ее «самиздат», позволявший сохранить контроль над текстом и структурой.

Всего она создала 40 таких книжечек, содержащих более 800 стихотворений — ядро ее творческого наследия.

ВОЙНА ВНЕШНЯЯ И ВНУТРЕННЯЯ

Начало Гражданской войны в 1861 году совпало с периодом наивысшего творческого напряжения Дикинсон.

Вопреки мифу о том, что она жила в изоляции от истории, война ворвалась в ее мир. Отец и брат активно участвовали в общественной жизни, поддерживая Север. Газеты, которые семья выписывала, приносили вести о битвах и списках погибших.

В этот период в ее поэзии появляются образы насилия, боли, разрыва.

Стихотворения вроде «Я почувствовала Похороны в своем Мозгу» (I felt a Funeral, in my Brain) или «Моя жизнь стояла — Заряженное Ружье» (My Life had stood – a Loaded Gun) резонируют с коллективной травмой нации, хотя и говорят о внутренней катастрофе.

Смерть перестала быть абстракцией; она стала реальностью, забирающей друзей и знакомых.

Гибель Фрейзера Стернса, друга Остина и сына президента колледжа, потрясла Эмили. Она писала о том, как Остин был ошеломлен этим горем.

Именно в разгар войны, в апреле 1862 года, Дикинсон написала письмо Томасу Вентворту Хиггинсону, известному литератору и аболиционисту, статья которого «Письмо к молодому автору» была опубликована в Atlantic Monthly.

Она спросила его: «Жив ли мой стих?».

Она вложила в письмо четыре стихотворения и свою визитную карточку, так и не подписав само письмо.

Это было начало странной и долгой дружбы. Хиггинсон, будучи человеком традиционных взглядов на поэзию, был сбит с толку ее стилем.

Он советовал ей «причесать» ритм, отказаться от «спазматической» манеры.

Дикинсон вежливо благодарила, называла себя его «ученицей», но советам не следовала. Она понимала свою силу. В одном из писем она сравнила себя с вулканом: «Везувий дома».

Хиггинсон стал для нее связью с литературным миром, но не учителем в прямом смысле.

Он был тем собеседником, с которым она могла вести интеллектуальную игру, оставаясь при этом неуловимой.

ТЕМНОТА И ПРОЗРЕНИЕ

В 1864 и 1865 годах Эмили пришлось покинуть родной дом. У нее начались серьезные проблемы со зрением — болезненная чувствительность к свету, боль в глазах. Врачи запретили ей читать и писать.

Ей пришлось дважды на долгие месяцы уезжать в Бостон (точнее, в Кембриджпорт) для лечения у доктора Генри Уильямса.

Для человека, чья жизнь строилась вокруг книг и уединения, это было страшным испытанием.

Она называла это время «Сибирью».

Живя в пансионе с кузинами Луизой и Фрэнсис Норкросс, она чувствовала себя изгнанницей. Но даже в «тюрьме» (как она называла свое состояние) она продолжала творить, сочиняя стихи в уме или диктуя их.

Болезнь глаз (современные исследователи полагают, что это мог быть ирит или проявление более серьезного системного заболевания, возможно, эпилепсии, о чем свидетельствуют упоминания о «припадках» и обмороках в ее письмах) заставила ее еще больше ценить внутреннее зрение.

Лишенная возможности видеть мир физически, она обратилась к ландшафтам души.

Вернувшись в Амхерст, она постепенно отказалась от выходов в свет. К концу 1860-х годов она перестала покидать территорию усадьбы.

Она начала носить белое платье — символ не столько невинности, сколько избранности, чистоты помыслов и, возможно, принадлежности к ордену святых, о котором говорилось в Книге Откровения.

Белый цвет был также практичен — его легко стирать, и он ассоциировался с отсутствием тяжелого физического труда, хотя Эмили продолжала печь хлеб и ухаживать за садом.

СЕМЕЙНЫЕ БУРИ И ПОЗДНЯЯ ЛЮБОВЬ

1870-е годы принесли тяжелые перемены. Отец умер в 1874 году. Его смерть стала потрясением для Эмили, которая, несмотря на его строгость, чувствовала с ним глубокую связь.

«Его сердце было чистым и ужасным, и я думаю, такого другого не существует», — писала она. Через год после смерти отца мать Эмили разбил паралич, и забота о ней легла на плечи дочерей.

В это время в жизни Эмили появился судья Отис Филлипс Лорд, давний друг отца.

После смерти его жены их отношения переросли в глубокую, страстную привязанность. Сохранившиеся черновики писем к Лорду разрушают миф о бесплотной поэтессе. В них звучит голос женщины, способной на сильные чувства, обсуждающей возможность брака и даже физическую близость.

Они встречались, когда Лорд приезжал в Амхерст, и вели еженедельную переписку.

Смерть Лорда в 1884 году стала для нее очередной тяжелой утратой.

Тем временем в «Эвергринз» разгоралась драма.

Остин, уставший от холодности в браке со Сьюзен, вступил в связь с Мейбл Лумис Тодд, молодой и энергичной женой профессора астрономии Дэвида Тодда. Роман, начавшийся в 1882 году, расколол семью.

Эмили и Винни оказались меж двух огней. Хотя Эмили никогда не встречалась с Мейбл лично (она слушала ее пение и игру на фортепиано, сидя на лестнице или в соседней комнате), она передавала ей записки и стихи, пытаясь сохранить мир.

Сьюзен, чувствуя предательство не только мужа, но и сестер, отдалилась.

В октябре 1883 года случилась трагедия, окончательно подкосившая Эмили.

Ее любимый племянник Гилберт (Гиб), младший сын Остина и Сьюзен, умер от тифа в возрасте восьми лет. Эмили обожала этого мальчика, видя в нем продолжение рода и надежду на будущее.

Во время его болезни она нарушила свое затворничество и пришла в «Эвергринз», но спасти ребенка не удалось. Этот удар подорвал ее собственные силы.

«ОТОЗВАНА НАЗАД»

Последние годы жизни Дикинсон провела в борьбе с болезнью (диагностированной как болезнь Брайта, заболевание почек, хотя симптомы указывали и на тяжелую гипертонию).

Она продолжала писать, но теперь это были короткие, афористичные стихи, часто записанные на обрывках бумаги, конвертах или даже обертках от шоколада.

Она умерла 15 мая 1886 года. В своем последнем письме к кузинам Норкросс она написала всего два слова: «Отозвана назад».

Это название популярного в то время романа Хью Конвея, но в устах Дикинсон оно звучало как отчет о выполненной миссии.

Похороны Эмили Дикинсон были необычными, как и ее жизнь. Она завещала, чтобы ее гроб несли не через главную дверь, а через заднюю, через сад и амбар, и чтобы несли его ирландские рабочие, трудившиеся в усадьбе, а не местные сановники.

Гроб был покрыт ветками сосны и фиалками.

Томас Вентворт Хиггинсон, приехавший проститься со своей «ученицей», прочитал над ее могилой стихотворение Эмили Бронте «Моя душа не трус».

После ее смерти сестра Винни обнаружила в комоде Эмили 40 рукописных книжечек.

Пораженная количеством и силой стихов, она решила во что бы то ни стало опубликовать их. Это решение привело к долгой и сложной издательской истории, в которой участвовали Мейбл Лумис Тодд и Хиггинсон, редактировавшие (и часто искажавшие) тексты, чтобы сделать их более понятными для публики конца XIX века.

Полный и неискаженный корпус стихов Эмили Дикинсон стал доступен читателям лишь в середине XX века.

ФИЛОСОФИЯ ПОЭТА

Эмили Дикинсон не была профессиональным философом, но ее поэзия решала глубочайшие философские вопросы. Она исследовала природу знания, границы восприятия и парадоксы веры.

В стихотворении «Скажи всю Правду, но скажи ее наклонно» (Tell all the truth but tell it slant) она формулирует свой эпистемологический метод. Истина слишком ярка, чтобы воспринимать ее напрямую; она подобна солнцу, которое может ослепить.

Поэтому поэт должен подходить к ней с осторожностью, кругами, через метафору и недосказанность.

Она также была поэтом скептицизма.

В мире, где религия предлагала готовые ответы, Дикинсон предпочитала вопросы. «Вера — это прекрасное изобретение / Для тех, кто видит», — писала она, подразумевая, что для тех, кто не обладает даром слепой веры, нужны микроскопы — инструменты анализа и сомнения.

Ее отношение к природе было лишено сентиментальности. Природа для нее — это не только красота, но и равнодушие, и угроза. В стихотворении «Я часто мечтаю быть травой» (I often wish I was a grass) или «Камень» она, казалось бы, завидует неорганическому миру, лишенному человеческих тревог.

Но, как отмечают критики, этот покой камня — это покой бездушной глыбы, лишенной свободы и сознания. Дикинсон выбирает муку сознания, потому что именно она делает человека живым.

Ее поэзия — это бесконечный диалог с Неизвестным. Она не дает окончательных ответов, но создает пространство, где читатель может пережить опыт столкновения с тайной бытия.

Она, как никто другой, умела «ощущать мысль как тело» и переводить абстракции в живые, дышащие образы.

Белое платье затворницы скрывало душу, свободную от условностей времени, душу, которая осмелилась измерить «каждую Горесть» и заглянуть в глаза Вечности, не моргнув.

Список источников:

Camp, E. The Poetry of Emily Dickinson: Philosophical Perspectives. New York: Oxford University Press, 2021.

Newman, L. B. V. Emily Dickinson: “Virgin Recluse” and Rebel: 36 Poems, Their Backstories, and the Ongoing Mystery of the Poet’s Lifе. Manchester Center: Northshire Bookstore, 2013.

Wagner-Martin, L. Emily Dickinson: A Literary Life / L. Wagner-Martin. — New York: Palgrave Macmillan, 2015.

49

***

Два раза я теряла все -

Вот так же, как теперь -

Два раза - нищей и босой -

Стучала в Божью Дверь.

И дважды - с Неба - мой урон

Был возмещен сполна -

Грабитель мой! Банкир - Отец!

Я вновь разорена.

Перевод Г. Кружкова

***

Я все потеряла дважды.

С землей - короткий расчет.

Дважды я подаянья просила

У Господних ворот.

Дважды ангелы с неба

Возместили потерю мою.

Взломщик! Банкир! Отец мой!

Снова я нищей стою.

Перевод В. Марковой

67

Всего милей удача

Тем - кто не знал удач -

Вкус нектара удастся

Лишь горести постичь.

Никто из алой рати -

Поднявшей ныне стяг -

Высокий смысл победы

Не постигает так

Как побежденный - павший -

Победы ясный звук

Мучительно и точно

Его терзает слух.

Перевод А. Величанского

80

Наша жизнь - Швейцария -

Тишь - холодок

Но в один нечаянный день

Альпы раздвинут Полог

И приоткроют Даль.

Италия по ту сторону -

Но разве перебежишь!

Альпы - стражи

Альпы - сирены -

Вечно хранят рубежи!

Перевод В. Марковой

99

***

Шаги в саду моем новы -

Новы персты в траве -

Певец из вяза возгласил

Об одиночестве.

Вновь чье-то детство в зеленях -

Усталость - под землей -

И все ж опять - весны печаль

И снег - своей порой!

Перевод А. Величанского

***

Новые ноги топчут мой сад -

Новые пальцы холят росток.

На ветке вяза бродячий Певец

Одиночество гонит прочь.

Новые дети шумят на лугу.

Новые кости легли на ночлег -

И снова - задумчивая весна -

И вновь - пунктуальный снег.

Перевод В. Марковой

214

Я из Жемчужных Кружек пью

Лазурный Хмель Долин

В подвалах Рейнских не найти

Таких волшебных Вин!

Росу и Ветер пью взахлеб -

Гулена из гулен

Пусть перебравшую Пчелу

Выталкивают вон

Из загудевшего Вьюнка

И шмель - умерив прыть -

Клянется - больше ни глотка!

Не перестану пить

Покуда все Святые

Не подбегут к окну

Взглянуть, как я качаюсь -

Опершись - о Луну

Перевод Г. Кружкова

303

Душа изберет сама свое Общество -

И замкнет затвор.

В ее божественное Содружество -

Не войти с этих пор.

Напрасно - будут ждать колесницы

У тесных ворот.

Напрасно - на голых досках - колени

Преклонит король.

Порою она всей пространной нации

Одного предпочтет

И закроет все клапаны вниманья -

Словно гранит.

Перевод В. Марковой

335

Не в умиранье наша боль

Живя, страдаем мы

Смерть - за пределом жизни

Как будто за дверьми

У птиц - привыкших к югу

Есть потеплей насест

Но мы - такие птицы -

Что остаются здесь.

Дрожать у фермерских дверей

Ждать неохотных крох -

Покуда жалостливый снег

Домой нас не увлек.

Перевод А. Величанского

449

***

Я умерла за красоту,

Но только в гроб легла,

Как мой сосед меня спросил,

За что я умерла.

«За красоту», - сказала я,

Осваиваясь с тьмой.

«А я за правду, - он сказал,

Мы - заодно с тобой».

Так под землей, как брат с сестрой,

Шептались я и он,

Покуда мох не тронул губ

И не укрыл имен.

Перевод Г. Кружкова

* * *

Я принял смерть - чтоб жила Красота -

Но едва я был погребен

Как в соседнем покое лег Воин другой -

Во имя Истины умер он.

«За что, - спросил он, - ты отдал жизнь?» -

«За торжество Красоты». -

«Но Красота и Правда - одно.

Мы братья - я и ты».

И мы - как родные - встретили ночь -

Шептались - не зная сна

Покуда мох не дополз до губ

И наши не стер имена.

Перевод В. Марковой