Борис Ельцин: портрет на фоне эпохи. От бунта в КПСС до передачи власти Путину

1 февраля исполняется 95 лет со дня рождения Бориса Ельцина (1931—2007). Его история — это не просто биография политика, это хроника тектонического сдвига, который расколол одну шестую часть суши.

Чтобы понять, как первый секретарь Свердловского обкома превратился в могильщика империи, нужно вернуться не в 1991 год, а гораздо раньше — в середину восьмидесятых, когда в коридорах Кремля столкнулись две стихии: осторожный реформатор Михаил Горбачев и неистовый уральский «медведь» Борис Ельцин.

Историк Тимоти Колтон в своем фундаментальном исследовании отмечает, что Ельцин был соткан из парадоксов.

Выходец из раскулаченной крестьянской семьи, он сделал блестящую карьеру в системе, которая уничтожила уклад его предков. Строитель по образованию и призванию, он был человеком жесткого каркаса.

Его стиль руководства в Свердловске был авторитарным, но деятельным. Он строил дома, дороги, птицефабрики, выбивал фонды в Москве. Он был хозяином.

Именно такого человека — жесткого, энергичного, не испорченного столичными интригами — искал Михаил Горбачев для своей команды.

В 1985 году, начав перестройку, Горбачев нуждался в «таранах», способных пробить стену брежневского застоя. Ельцин казался идеальным инструментом.

Московский блицкриг

Переезд в Москву в апреле 1985 года, а затем назначение первым секретарем Московского городского комитета (МГК) КПСС стали для Ельцина вызовом. Лев Суханов, ставший его первым помощником именно в этот период, вспоминал, что Ельцин ворвался в сонную жизнь столичной номенклатуры как ураган.

Москва середины 80-х была государством в государстве, опутанным сетями коррупции и спецраспределителей.

Ельцин начал с чисток. Он увольнял чиновников десятками. Но главным его оружием стал популизм — слово, которое тогда еще не имело ругательного оттенка.

Ельцин делал то, что для советского небожителя было немыслимо. Он спускался в метро, ездил в переполненных троллейбусах, внезапно появлялся в магазинах, проверяя наличие продуктов.

Суханов описывает, как Ельцин лично инспектировал склады, обнаруживая там дефицит, скрытый от народа.

«Борис Николаевич умел слушать улицу», — отмечал помощник. Эти рейды создали ему колоссальную популярность. Москвичи увидели в нем «своего», заступника, готового карать зажравшихся начальников.

Однако в высших эшелонах власти методы Ельцина вызывали раздражение.

Историк Джордж Бреслауэр в своем сравнительном анализе лидерства Горбачева и Ельцина указывает на фундаментальное различие их стратегий.

Горбачев был человеком компромисса, мастером кулуарных договоренностей, стремившимся эволюционно трансформировать систему. Ельцин же был конфликтным политиком, черпавшим силу в прямой апелляции к массам и отрицании иерархии.

Конфликт был неизбежен. И его катализатором стал секретарь ЦК КПСС по организационно-партийной работе и идеологии Егор Лигачев — второй человек в партии, хранитель ортодоксальных традиций.

Лигачев требовал соблюдения субординации, Ельцин требовал ускорения перемен. Горбачев оказался меж двух огней.

Он пытался балансировать, сдерживая радикализм Ельцина, но джинн уже был выпушен из бутылки.

Октябрьский бунт

Кульминация наступила 21 октября 1987 года на Пленуме ЦК КПСС. Это событие стало точкой невозврата. Ельцин, чувствуя, что кольцо изоляции вокруг него сжимается, решил идти ва-банк.

Он попросил слова. В зале воцарилась тишина. Речь Ельцина не была подготовленным манифестом, это был крик души, сбивчивый и резкий.

Он обрушился с критикой на темпы перестройки, заявил, что она буксует, что партийный аппарат саботирует перемены. Но самым страшным грехом в глазах присутствующих стала критика «культа личности» Горбачева и атака на Лигачева.

В своих «Записках президента» Ельцин позже вспоминал это состояние: «Я должен был сказать это. Иначе я перестал бы уважать себя».

Реакция зала была уничтожающей. Это было похоже на ритуальное избиение. Один за другим на трибуну выходили вчерашние соратники и топтали Ельцина.

Его обвиняли в политической незрелости, в амбициозности, в предательстве интересов партии. Горбачев, председательствующий на собрании, не остановил эту экзекуцию. О

н дал высказаться всем, а затем сам подвел итог, назвав выступление Ельцина «политической ошибкой».

Ельцин был сломлен. Он признал свои ошибки, каялся, но это его не спасло. Его сняли с поста первого секретаря МГК и вывели из состава Политбюро.

Для советского политика это означало политическую смерть.

Его отправили в «ссылку» — на должность первого заместителя председателя Госстроя СССР. Должность министерская, но лишенная реального политического веса.

Ножницы и «политический труп»

Период после Пленума стал самым темным в жизни Ельцина. Он оказался в вакууме. Телефон молчал, вчерашние друзья переходили на другую сторону улицы.

Лев Суханов приводит в своих записках страшный эпизод, который мог изменить ход истории.

В ноябре 1987 года, находясь в больнице (куда он попал с сердечным приступом) или, по другим данным, в комнате отдыха в МГК перед окончательным увольнением, Ельцин совершил попытку самоубийства.

Суханов описывает, как обнаружил Ельцина в крови, с канцелярскими ножницами.

«Я не живу, я не живу...» — повторял он. Врачи успели спасти его, но этот факт долгие годы оставался тайной.

По версии Суханова, Ельцин имитировал покушение на себя канцелярскими ножницами, имитируя харакири, но рана оказалась не смертельной, хоть и кровавой. Этот жест отчаяния показывал, насколько глубоко он переживал падение с олимпа.

Власть была уверена, что с Ельциным покончено. Горбачев произнес свою знаменитую фразу: «Я тебя в политику больше не пущу».

Но они недооценили одну деталь. Устроив Ельцину публичную порку, система сама создала из него мученика.

В Госстрое, куда Ельцин ходил как на каторгу, к нему начали приходить люди. Михаил Полторанин, журналист и будущий соратник, вспоминает, как вокруг опального политика начал формироваться круг единомышленников.

Люди видели в нем единственную альтернативу зажравшейся номенклатуре. Чем сильнее официальная пропаганда поливала Ельцина грязью, тем выше рос его рейтинг в народе.

XIX партконференция: последний бой в системе

Летом 1988 года Ельцин предпринял попытку реабилитации. На XIX партийной конференции он снова вышел на трибуну. Вся страна, прильнув к телевизорам, смотрела эту трансляцию. Ельцин просил «политической реабилитации» при жизни.

«Я остро переживаю случившееся и прошу отменить решение Пленума в части политической ошибки», — говорил он.

Ответ системы был жестким. Егор Лигачев произнес свою крылатую фразу: «Борис, ты не прав». Это звучало как приговор, но для миллионов людей это стало паролем. Фраза ушла в народ, но с обратным знаком.

Если Лигачев против, значит, Ельцин прав.

Бреслауэр выделяет этот момент как точку окончательного разрыва Ельцина с системой.

Поняв, что внутри партии ему прощения не будет, Ельцин принимает решение играть на другом поле. Он решает использовать новые инструменты, которые дала перестройка — выборы.

Горбачев, запуская процесс демократизации, рассчитывал обновить партию, но он своими руками создал механизм для ее уничтожения. И первым, кто воспользовался этим механизмом на полную мощь, стал «политический труп» Борис Ельцин.

В 1989 году были объявлены выборы народных депутатов СССР. Ельцин выдвинул свою кандидатуру по московскому национально-территориальному округу №1. Против него был брошен весь административный ресурс.

Директор ЗИЛа Браков был официальным кандидатом власти. Но остановить лавину было уже невозможно.

Митинги в Лужниках собирали сотни тысяч людей. «Ельцин! Ельцин!» — скандировала Москва.

Штаб Ельцина работал на износ, используя любые возможности для агитации, часто полуподпольные. Это была первая в истории СССР настоящая избирательная кампания.

26 марта 1989 Борис Ельцин набрал 89,4% голосов москвичей. Это был триумф.

Это был мандат доверия, которого не было ни у Горбачева (избранного съездом, а не народом), ни у кого-либо из членов Политбюро.

Победа на выборах 1989 года превратила Ельцина из опального чиновника в лидера демократической оппозиции.

Съезд народных депутатов СССР стал ареной его битв. Вся страна прильнула к экранам телевизоров, наблюдая за словесными дуэлями между академиком Сахаровым, агрессивно-послушным большинством и Ельциным, который, став членом Межрегиональной депутатской группы (МДГ), учился быть публичным политиком парламентского типа.

Ельцин, инстинктивный автократ, быстро понял, что его сила — в союзе с интеллигенцией. Демократы, которые раньше морщились от его партийного прошлого и грубоватых манер, теперь видели в нем единственного ледокола, способного разбить советский монолит.

Но амбиции Ельцина простирались дальше роли оппозиционера в союзном парламенте. Он нащупал «ахиллесову пяту» Горбачева — национальный вопрос. Россия, РСФСР, была становым хребтом Союза, но при этом самой бесправной республикой.

У нее не было своей компартии, своей Академии наук, своего КГБ. Ельцин решил сыграть на этом. Он решил стать лидером России.

Председатель России

Весной 1990 года состоялись выборы народных депутатов РСФСР. Ельцин баллотировался от Свердловска и победил. Его цель была ясна — пост Председателя Верховного Совета РСФСР. Это была высшая должность в республике.

Борьба на I Съезде народных депутатов РСФСР в мае 1990 года была драматичной. Горбачев, понимая угрозу, бросил все силы, чтобы не допустить избрания Ельцина. Его ставленником был Александр Власов. Голосование шло в несколько туров. Ельцину не хватало голосов.

Михаил Полторанин в своей книге «Власть в тротиловом эквиваленте» описывает закулисную кухню этих дней.

Чтобы победить, Ельцину пришлось пойти на тактические союзы и дать обещания, которые определили будущую судьбу страны. Он заключил негласный пакт с депутатами от автономий.

Именно тогда родилась его знаменитая фраза: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить».

Это была плата за голоса татарских, башкирских, якутских депутатов.

29 мая 1990 года, с перевесом всего в несколько голосов, Ельцин был избран Председателем Верховного Совета РСФСР.

Первым же своим актом, 12 июня 1990 года, Съезд принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР. Это был юридический взрыв. Российские законы объявлялись приоритетными над союзными.

Началась «война законов».

В Кремле сидел президент СССР Горбачев, а в Белом доме на Краснопресненской набережной — глава России Ельцин. И Россия перестала подчиняться Кремлю.

Выход из партии

28-й съезд КПСС в июле 1990 года стал финальным аккордом в отношениях Ельцина с коммунистической партией. Ельцин понимал, что партия — это труп, который тянет страну на дно. На заседании он вышел к трибуне и объявил о своем выходе из КПСС.

Этот жест был театральным и символичным. Он положил партбилет на стол президиума и вышел из зала, не оборачиваясь.

Вслед ему неслись крики: «Позор!».

Горбачев растерянно бросил в микрофон: «Вот что значит, когда человеку надоедает...». Фразу он не закончил, но смысл был понятен — он считал это очередной блажью. Он снова ошибся.

За Ельциным потянулись десятки, потом тысячи. Выход из партии стал массовым.

Тыл: семья как крепость

В этот период колоссального напряжения единственным местом, где Ельцин мог снять броню, была семья.

Ельцин был патриархальным главой семьи. Дома его слово было законом, но законом, основанным на любви и заботе. Наина Иосифовна, его жена, была его ангелом-хранителем. Она создавала тот быт, который позволял ему выживать в политических джунглях.

Супруга никогда не лезла в политику публично, но ее влияние на мужа было огромным. Она сглаживала его углы, успокаивала его вспышки гнева.

Дочери, Елена и Татьяна, боготворили отца. Особенно тесной была связь с младшей, Татьяной. Уже тогда, в начале 90-х, она начала играть роль не просто дочери, но доверенного лица. Ельцин, человек подозрительный и недоверчивый к посторонним, дома расслаблялся. Семья была его «бункером».

Однако стресс брал свое. Здоровье Ельцина, подорванное работой в Свердловске и московскими нервотрепками, давало сбои.

Именно в этот период, как отмечают биографы, алкоголь становится для него способом снятия стресса.

Александр Коржаков в своей книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката» пишет об этом откровенно. Он описывает застолья, которые становились формой релаксации после тяжелейших баталий в парламенте.

Для Коржакова это были моменты близости с «шефом», моменты, когда он чувствовал свою незаменимость. Но для Ельцина это было началом опасной зависимости, которая позже станет фактором большой политики.

Августовский путч: звездный час

К лету 1991 года противостояние Горбачева и Ельцина зашло в тупик. Готовилось подписание нового Союзного договора, который превращал СССР в конфедерацию суверенных государств.

Это означало конец всевластия союзного центра. Консервативное крыло в окружении Горбачева (Крючков, Язов, Пуго) решило действовать.

Утро 19 августа началось для Ельцина на даче в Архангельском.

Александра Коржаков, начальник охраны, разбудил президента (Ельцин был избран президентом РСФСР 12 июня 1991 года) вестью о перевороте.

Дача была окружена спецназом КГБ «Альфа».

Коржаков в своей книге описывает этот момент как критический.

«Альфа» могла взять Ельцина голыми руками. Приказа на штурм, однако, не поступало. Командиры «Альфы» выжидали, не желая брать на себя кровь всенародно избранного лидера России. Это колебание стало роковой ошибкой путчистов.

Ельцин, Наина Иосифовна, дочери и соратники (Хасбулатов, Силаев, Полторанин) собрались в кабинете.

Решалось, что делать. Лев Суханов вспоминает, что Ельцин был собран и зол.

Предложения отсидеться или бежать были отвергнуты сразу. «Едем в Белый дом!» — скомандовал он.

Кортеж Ельцина (две «Волги» и милицейская машина) промчался мимо бойцов «Альфы», сидящих в кустах.

Они не стреляли. Ельцин с флагом России на капоте (флажок прикрепил Коржаков) въехал в центр Москвы, уже заполненный танками.

Прибыв в Белый дом, Ельцин превратил его в штаб сопротивления. Здание было превращено в крепость.

Депутаты, журналисты, простые москвичи, афганцы, музыканты (Мстислав Ростропович прилетел из Парижа и спал на полу в кабинете) — все смешалось в этом здании.

Кульминация наступила около часа дня. Ельцин решил выйти к людям, собравшимся у стен парламента. Охрана была против — снайперы могли быть на крышах соседних зданий.

Но Ельцин, по словам Коржакова, просто отмахнулся: «Я иду».

Он взобрался на танк №110 Таманской дивизии. Экипаж танка перешел на сторону России.

Стоя на броне, дрожащими от напряжения руками держа листок, он зачитал «Указ №1», объявляющий ГКЧП преступниками.

Этот кадр облетел весь мир. Именно визуальная сила этого момента делегитимизировала путчистов. В телевизоре дрожали руки Янаева, а на танке стоял уверенный в себе лидер.

Ночь на 21 августа была самой страшной. Ждали штурма. По данным разведки, группа «Альфа» должна была атаковать Белый дом при поддержке танков. Ельцина пытались уговорить спуститься в бункер.

Он отказался.

Коржаков пишет, что они с офицерами охраны всерьез обсуждали, как вывести президента в случае прорыва: через подземные коммуникации к посольству США. Но Ельцин наотрез отказался покидать здание.

В эту ночь в туннеле на Садовом кольце погибли трое защитников Белого дома.

Кровь пролилась, но штурма не случилось. Армия отказалась выполнять приказы Крючкова и Язова. Утром стало ясно — путч провалился. Министр обороны Язов приказал выводить войска. Члены ГКЧП полетели в Форос к Горбачеву каяться, но были арестованы.

Ельцин победил. Но эта победа, как замечает Бреслауэр, имела двойное дно.

Уничтожив путчистов, Ельцин уничтожил и союзный центр. Горбачев вернулся в страну, которой он уже не управлял.

Вискули: заговор или неизбежность?

К декабрю 1991 года СССР существовал только на карте. Экономика была в коллапсе, республики де-факто жили своей жизнью. Горбачев пытался реанимировать Союзный договор, предлагая создать ССГ (Союз Суверенных Государств).

Ельцин, как пишет Полторанин, долго колебался. Он понимал, что полный развал чреват катастрофой, но также понимал, что Горбачев в качестве «надстройки» больше не нужен.

7 декабря Ельцин вылетел в Минск. Официальная цель — обсуждение поставок нефти и газа.

Но все понимали, что речь пойдет о судьбе страны. Встреча проходила в охотничьей резиденции Вискули в Беловежской пуще.

Атмосфера была напряженной. Сначала была баня и ужин. Коржаков, присутствовавший там, описывает обильные возлияния, но подчеркивает, что Ельцин сохранял ясность ума.

Главным «мотором» развода выступал Леонид Кравчук. Президент Украины только что получил на референдуме 90% голосов за независимость и чувствовал себя триумфатором.

"Украина ни в какой союз не пойдет, — твердил Кравчук. — Наши люди проголосовали за независимость"

Ельцин и Шушкевич пытались уговорить его на мягкую форму конфедерации. Но Кравчук был непреклонен. Стало ясно: без Украины Союза не будет. А Союз без Украины России был не нужен — это означало бы остаться наедине со среднеазиатскими республиками, чего российская элита не хотела.

Тогда родилась идея СНГ. Формулировку «СССР как геополитическая реальность прекращает свое существование» предложил Геннадий Бурбулис, серый кардинал ельцинского правительства.

Работали всю ночь. Текст соглашения писали Гайдар и Шахрай. Утром 8 декабря документ лежал на столе.

Полторанин приводит интересную деталь: Ельцин очень нервничал перед подписанием.

Он понимал историческую тяжесть момента. «Что скажет народ?» — спрашивал он. Но выбора, по его мнению, не было. Либо цивилизованный развод, либо война всех против всех.

После подписания возник щекотливый вопрос: кто сообщит Горбачеву? И кто сообщит миру?

Андрей Козырев, министр иностранных дел, предложил сначала позвонить Бушу. Ельцин согласился. Разговор с президентом США состоялся прямо из резиденции.

Буш, узнав новость, был сдержан, но явно облегчен тем, что ядерная кнопка остается под контролем России.

Горбачеву позвонил Шушкевич.

Президент СССР был в ярости, но сделать ничего не мог. У него не было ни армии, ни денег, ни поддержки.

Ельцин вернулся в Москву победителем, но победителем с тяжелым сердцем. Он привез стране независимость, но потерял империю.

В новый 1992 год Россия вступила независимой, но голодной. Полки магазинов были девственно чисты. Карточная система, унизительные очереди за хлебом, призрак голода, нависший над городами-миллионниками.

Советская плановая экономика умерла раньше, чем сам Союз.

Камикадзе Егора Гайдара

В поисках решения Ельцин обратился не к опытным «красным директорам», а к команде молодых экономистов-теоретиков во главе с Егором Гайдаром.

Они предложили план, который позже назовут «шоковой терапией»: отпустить цены, приватизировать собственность, открыть границы для торговли.

Тимоти Колтон пишет, что Ельцин прекрасно понимал политические риски.

«Это будет тяжелое время. Будет хуже примерно полгода», — обещал он народу в октябре 1991-го.

Он доверился Гайдару, дав ему карт-бланш. Гайдар, человек академического склада, стал вице-премьером и главным архитектором реформ. Сам Ельцин, чтобы прикрыть своим авторитетом непопулярные меры, лично возглавил правительство.

2 января 1992 цены были отпущены. Результат был мгновенным и шокирующим. Цены взлетели не в 2-3 раза, как обещали реформаторы, а в десятки и сотни раз.

Сбережения граждан, накопленные за десятилетия советской жизни, превратились в пыль.

Но произошло и чудо: уже через неделю в магазинах появились продукты. Сначала по заоблачным ценам, но они были. Появились ларьки, челноки, стихийные рынки у метро. Страна начала торговать.

Михаил Полторанин (с 1990 до февраля 1992 - министр печати, с февраля по ноябрь 1992 - зампред правительства) в своей книге жестко критикует этот период. Он утверждает, что «команда Гайдара» действовала в интересах не народа, а будущей олигархии и западных советников.

Полторанин описывает, как целые отрасли промышленности останавливались, заводы продавались за бесценок. Но с другой стороны, альтернативой был полный коллапс.

Ельцин тяжело переживал этот период. Он продолжал свои поездки «в народ», но теперь вместо восторженных криков он слышал проклятия.

Коржаков описывает случай в одном из городов, когда разъяренная толпа едва не перевернула машину президента. Ельцин был мрачен, много пил, пытаясь заглушить стресс. Именно в 1992 году, по свидетельству Коржакова, «работа с документами» на даче часто превращалась в многодневные запои.

Ваучеры и рождение олигархии

Вторым этапом реформ стала приватизация. Анатолий Чубайс, глава Госкомимущества, раздал населению ваучеры — чеки на долю в народном достоянии. Идея была красивой: сделать каждого гражданина собственником. Реальность оказалась циничной.

Нищие люди продавали ваучеры за бутылку водки скупщикам. Будущие олигархи скупали их мешками, получая контроль над нефтяными вышками и металлургическими комбинатами.

Полторанин считает это «величайшим ограблением века». Даже семья Ельцина не до конца понимала механизмы происходящего, но Наина Иосифовна интуитивно чувствовала, что реформы отторгают народ от власти.

К концу 1992 года экономический шок перерос в политический кризис. Верховный Совет, который еще недавно был опорой Ельцина в борьбе с Горбачевым, теперь стал главным тормозом реформ.

Депутаты, возглавляемые спикером Русланом Хасбулатовым, требовали отставки Гайдара, возврата к государственному регулированию и ограничения власти президента.

Хасбулатов, профессор экономики, человек амбициозный и желчный, превратился в личного врага Ельцина. Съезды народных депутатов превратились в корриду. Депутаты блокировали любые инициативы президента.

Хасбулатов с трибуны издевательски называл правительство «мальчиками в розовых штанишках» и намекал на неадекватность президента (имея в виду его алкогольные проблемы).

Ельцин был в ярости. Он привык быть хозяином, царем, а парламент связывал его по рукам и ногам. Конституция, доставшаяся в наследство от РСФСР, была полна противоречий: она провозглашала полновластие Советов, но в то же время вводила пост всенародно избранного президента.

Это был юридический тупик.

В декабре 1992 года под давлением Съезда Ельцин был вынужден сдать Гайдара. Новым премьером стал Виктор Черномырдин — крепкий хозяйственник из «Газпрома», казавшийся депутатам компромиссной фигурой.

Но Черномырдин, вопреки ожиданиям, продолжил рыночный курс, став верным соратником Ельцина.

Апрельский референдум: «Да-Да-Нет-Да»

Весной 1993 года противостояние достигло пика. Съезд попытался объявить Ельцину импичмент. Не хватило всего нескольких голосов. Тогда Ельцин решил обратиться напрямую к народу.

Был объявлен референдум о доверии.

Четыре вопроса:

Доверяете ли вы Президенту?

Одобряете ли вы социально-экономическую политику?

Считаете ли вы необходимым досрочные выборы Президента?

Считаете ли вы необходимым досрочные выборы народных депутатов?

Кампания под лозунгом «Да-Да-Нет-Да» вошла в историю политтехнологий. И народ снова поддержал Ельцина.

Несмотря на нищету, люди сказали «Да» доверию и «Да» реформам (хотя и с меньшим перевесом). Но, что самое важное, большинство высказалось за перевыборы депутатов.

Ельцин воспринял это как карт-бланш на разгон парламента. Он поручил разрабатывать новую Конституцию, которая превращала бы Россию в президентскую республику.

Кровавый октябрь: гражданская война в Москве

Лето 1993 года прошло в подготовке к решающей схватке. Хасбулатов и вице-президент Александр Руцкой (герой Афганистана, бывший соратник Ельцина, перешедший на сторону парламента) открыто призывали к неповиновению.

21 сентября 1993 года Ельцин подписал Указ №1400 «О поэтапной конституционной реформе». Суть указа была проста: Съезд и Верховный Совет распускаются, назначаются выборы в новый парламент — Государственную Думу.

С точки зрения действующей Конституции это был государственный переворот. Конституционный суд под председательством Валерия Зорькина немедленно признал указ незаконным.

Верховный Совет объявил о низложении Ельцина. Исполняющим обязанности президента был назначен Руцкой.

Белый дом снова превратился в крепость, но теперь там сидели враги Ельцина. К ним стекались разношерстные силы: коммунисты, националисты, баркашовцы со свастиками, бывшие советские офицеры. Им раздали оружие.

Две недели Москва жила в страхе. В Белом доме отключили свет, воду и канализацию. Переговоры при посредничестве патриарха Алексия II провалились.

3 октября нарыв прорвался.

Сторонники парламента прорвали оцепление милиции, взяли штурмом мэрию и на грузовиках двинулись к телецентру Останкино. Генерал Альберт Макашов с балкона Белого дома кричал: «Больше нету мэрии! Теперь мы пойдем брать Останкино!».

Штурм Останкино стал кровавой баней. Спецназ «Витязь», оборонявший телецентр, открыл огонь на поражение.

Погибли десятки людей, в том числе журналисты и случайные зеваки. Эфир прервался. Страна погрузилась в информационную тьму.

В Кремле царила паника. Ельцин прибыл в Министерство обороны. Коржаков описывает эту сцену: генералы сидели растерянные, никто не хотел брать на себя ответственность.

Армия, наученная опытом 1991 года, боялась вмешиваться. Ельцин лично приказал министру обороны Павлу Грачеву ввести танки в Москву и открыть огонь по Белому дому.

Утром 4 октября танки Таманской дивизии вышли на Калининский мост и начали прямой наводкой расстреливать парламент. Снаряды рвали фасад, из окон валил черный дым. Это была страшная, сюрреалистическая картина: в центре мирного города танки уничтожают высший законодательный орган власти.

За этим в прямом эфире наблюдала вся страна и весь мир (CNN вела трансляцию). К вечеру сопротивление было подавлено.

Руцкой, Хасбулатов и Макашов были арестованы и выведены из горящего здания.

Официально погибло около 150 человек. Неофициальные цифры, которые приводит Полторанин, доходят до тысячи.

Ельцин победил. Но цена этой победы была страшной. Он расстрелял не просто парламент, он расстрелял советскую власть как таковую.

Танковые залпы поставили точку в истории двоевластия.

12 декабря 1993 года на референдуме была принята новая Конституция, дающая президенту почти царские полномочия. Ельцин стал единоличным хозяином страны. Но в этой новой стране уже не было той эйфории 91-го.

Была кровь на асфальте, усталость и страх. И именно на этом фоне начиналась новая трагедия — чеченская.

Кровь на Кавказе

К 1994 году Россия напоминала лоскутное одеяло, которое трещало по швам. Парад суверенитетов, запущенный самим Ельциным, обернулся сепаратистским кошмаром. Самой горячей точкой стала Чечня.

Генерал Джохар Дудаев, пришедший к власти в Грозном в 1991 году на волне «чеченской революции», де-факто вывел республику из состава России. В Чечне царил бандитский беспредел: поезда грабили, нефть воровали, русское население подвергалось этническим чисткам или бежало.

Но Дудаев не был простым бандитом, он был советским генералом, харизматиком, умевшим играть на национальных чувствах.

Ельцин долгое время игнорировал проблему. Москва пыталась договориться, закрывала глаза, даже оставляла Дудаеву горы оружия.

Но к осени 1994 года ситуация стала нетерпимой. Дудаевская Ичкерия превратилась в черную дыру и базу для терроризма.

Окружение Ельцина (Коржаков, Сосковец, Грачев) убеждало его: нужна «маленькая победоносная война».

Министр обороны Павел Грачев хвастливо заявил, что возьмет Грозный «силами одного парашютно-десантного полка за два часа».

Ельцин, чей рейтинг падал, поддался на эти уговоры. Он подписал секретный указ о восстановлении конституционного порядка.

Хроника объявленной катастрофы

Решение о вводе войск в Чечню принималось в обстановке секретности и самообмана. Совет Безопасности 29 ноября 1994 года стал роковым. Ельцин, раздраженный неудачами тайных операций (попытка свергнуть Дудаева силами чеченской оппозиции при поддержке российских танкистов-наемников провалилась с треском в ноябре), потребовал решительных действий.

Ельцин был заложником искаженной информации. Спецслужбы (ФСК, предшественница ФСБ) докладывали, что чеченский народ стонет под игом Дудаева и встретит российские войска с цветами.

Генералы уверяли, что боевики — это «сброд», который разбежится при виде танков. Единственным, кто выступил против войны, был министр юстиции Юрий Калмыков (он сразу подал в отставку).

Остальные промолчали или поддержали.

11 декабря 1994 три колонны российских войск пересекли административную границу Чечни. И сразу все пошло не так.

«Цветов» не было. Были толпы разъяренных женщин и стариков, которые ложились под гусеницы. Командующий одной из группировок, генерал Эдуард Воробьев, отказался вести войска и подал рапорт об увольнении. Это был беспрецедентный демарш.

Но приказ был отдан. Войска, часто укомплектованные необстрелянными срочниками, ползли к Грозному. Техника ломалась, связь не работала. Авиация начала бомбить город, превращая его в руины, но вместо паники это вызвало ярость и сплочение чеченцев вокруг Дудаева.

Новогодняя мясорубка

Штурм Грозного 31 декабря 1994 планировался как парад. Танковым колоннам приказали войти в центр города и занять ключевые объекты: Президентский дворец, вокзал, правительственные здания.

Генерал Грачев хотел подарить Ельцину город ко дню рождения (1 февраля), а лучше — к Новому году.

131-я Майкопская бригада под командованием полковника Савина вошла на привокзальную площадь и попала в огневой мешок. Танки на узких улицах стали легкой добычей гранатометчиков, стрелявших с крыш и из подвалов.

Колонны горели. Связь была незащищенной, и чеченские командиры в прямом эфире прослушивали переговоры, а часто и издевались над умирающими русскими офицерами, предлагая сдаться.

Полковник Савин погиб. Из 131-й бригады вышли единицы. 81-й полк, прорывавшийся к дворцу Дудаева, также был разгромлен.

Улицы Грозного были усеяны трупами и остовами сожженной техники.

В это время в Москве, по свидетельству Коржакова, Ельцин праздновал Новый год.

Окружение берегло его покой. Когда информация о катастрофе все же просочилась, Ельцин был в ярости, но это была ярость бессилия.

Война перешла в затяжную фазу. Армия, умывшись кровью, начала действовать жестко.

Грозный стирали с лица земли артиллерией и авиацией.

Город взяли только к марту 1995 года.

Но война не кончилась, она ушла в горы и превратилась в партизанскую.

Террор приходит в Россию: Буденновск

Летом 1995 года война выплеснулась за пределы Чечни. Шамиль Басаев, полевой командир, совершил рейд в город Буденновск Ставропольского края.

Его отряд захватил городскую больницу, согнав туда более полутора тысяч заложников — врачей, рожениц, больных.

Это был шок. Впервые Россия столкнулась с массовым террором такого масштаба.

Басаев требовал остановить войну и начать переговоры. Спецназ «Альфа» попытался штурмовать больницу, но был отброшен плотным огнем, прикрывавшимся живым щитом из женщин в окнах.

Ельцин в эти трагические дни находился в Галифаксе на саммите «Большой семерки».

Его поведение там вызвало оторопь. На пресс-конференции он путано объяснял, что Чечня — это «центр мирового терроризма», и грозил пальцем журналистам. Страна видела: президент не контролирует ситуацию.

Ответственность взял на себя премьер Виктор Черномырдин. Его телефонный разговор с Басаевым транслировался по телевидению.

— Шамиль Басаев, говорите громче! — эта фраза стала символом унижения государства.

Черномырдин согласился на условия террористов. Заложников отпустили, Басаеву дали автобусы и коридор для ухода в Чечню. Он ушел героем в глазах боевиков и победителем.

Для Ельцина Буденновск стал политической катастрофой. Он уволил силовиков (министра МВД Ерина, главу ФСК Степашина), но рейтинг доверия к власти рухнул окончательно. Стало ясно: силового решения чеченского вопроса не существует.

Хасавюрт: Горький мир

К 1996 году война зашла в тупик. Федеральные войска контролировали города днем, а боевики — ночью. Гибли тысячи солдат.

В апреле 1996 российским спецслужбам удалось убить Джохара Дудаева (навели ракету на сигнал его спутникового телефона).

Ельцин надеялся, что это обезглавит сопротивление. Но на место Дудаева пришли еще более радикальные полевые командиры.

Накануне выборов Ельцину нужен был мир любой ценой.

31 августа, уже после переизбрания Ельцина, генерал Александр Лебедь (тогда секретарь Совбеза) подписал с Асланом Масхадовым Хасавюртовские соглашения.

Российские войска полностью выводились из Чечни. Решение вопроса о статусе республики откладывалось на 5 лет (до 2001 года). Де-факто это была капитуляция. Чечня получала независимость, которую она завоевала. Норин называет это «отложенной войной».

Проблема не была решена, она была заморожена, чтобы взорваться с новой силой через три года.

Для Ельцина Чечня осталась незаживающей раной. В своих мемуарах он признает эту войну своей главной ошибкой. «Каждый день войны — это гвоздь в мое сердце», — говорил он. Но выдернуть эти гвозди он так и не смог.

Выборы 1996: операция «Спасти рядового Ельцина»

К началу 1996 года рейтинг Ельцина составлял 3-5%. Это была политическая кома. Страна ненавидела его за войну, за нищету, за олигархов. Фаворитом гонки был лидер коммунистов Геннадий Зюганов. Казалось, реванш «красных» неизбежен.

В ближнем кругу президента (Коржаков, Сосковец) созрел план: отменить выборы, ввести чрезвычайное положение, запретить КПРФ и править силой. Коржаков утверждает, что указ был уже готов. Но тут на сцену вышла другая сила.

«Семья» (дочь Татьяна Дьяченко) и олигархи (Березовский, Гусинский, Ходорковский, Смоленский) понимали: приход Зюганова означает для них тюрьму и потерю всего. А силовой вариант Коржакова означает превращение Ельцина в марионетку спецслужб.

Олигархи, забыв вражду, объединились, чтобы спасти Ельцина (и себя). Они предложили президенту другой путь: выиграть выборы честно. Ну, или почти честно. С помощью денег и технологий.

Ельцин колебался. Но в марте 1996 года, после драматического разговора с Чубайсом и дочерью Татьяной, он разорвал указ о разгоне Думы и согласился на выборы. Был создан аналитический штаб во главе с Чубайсом.

Началась самая дорогая и циничная кампания в истории России. Лозунг «Голосуй или проиграешь» бил по эмоциям.

Молодежь пугали ГУЛАГом и дефицитом. Телевидение, полностью подконтрольное олигархам (Гусинский — НТВ, Березовский — ОРТ), превратилось в машину пропаганды. Зюганова показывали только в мрачных тонах, Ельцина — как энергичного лидера, гаранта стабильности.

Пляски на краю могилы

Главной проблемой было здоровье президента. Ельцин был развалиной. Он перенес несколько инфарктов. Но технологи заставили его ездить по стране, танцевать на сценах, бить в барабаны.

Знаменитый танец Ельцина в Ростове-на-Дону с Евгением Осиным — это символ той кампании.

Президент, багровый, едва держащийся на ногах, прыгает под музыку. Толпа ревет. Это была героическая и страшная клоунада.

Коржаков пишет, что после таких выездов Ельцина буквально откачивали врачи.

В июне 1996 года, между первым и вторым туром, сердце Ельцина не выдержало. У него случился обширный инфаркт.

Страна об этом не узнала. Чубайс и семья засекретили болезнь.

По телевизору крутили «консервы» — заранее записанные встречи. Ельцин лежал в санатории в Барвихе, не в силах встать, а страна думала, что он работает.

Коробка из-под ксерокса и победа

Напряжение достигло пика 19 июня.

На проходной Белого дома охрана Коржакова задержала активистов штаба Чубайса — Сергея Лисовского и Аркадия Евстафьева.

Они несли картонную коробку из-под бумаги Xerox. В ней было 538 тысяч долларов наличными — черный нал на кампанию.

Коржаков решил использовать это, чтобы сорвать выборы и вернуть силовой сценарий.

Начался допрос с пристрастием. Чубайс поднял на ноги всех. Татьяна Дьяченко разбудила отца (который был в предынфарктном состоянии). Ельцину объяснили: Коржаков хочет отменить выборы и захватить власть.

Ельцин сделал выбор.

Утром 20 июня он уволил своих самых верных цепных псов: Коржакова, Барсукова (директора ФСБ) и Сосковца.

«Коробка из-под ксерокса» победила штыки. Путь к победе был расчищен.

3 июля 1996 года Борис Ельцин, полуживой, накачанный лекарствами, победил во втором туре с результатом 53,8%. Зюганов, набравший 40%, признал поражение (хотя многие до сих пор спорят, не украли ли у него победу).

Инаугурация была сокращена до минимума. Ельцин с трудом произнес присягу, которая длилась меньше минуты.

Он выиграл. Он остался президентом.

Но страной теперь правил не он, а «Семья» и «семибанкирщина» — олигархи, оплатившие этот банкет.

Уход

Второй президентский срок Ельцина начался не с триумфа в Кремле, а с борьбы за жизнь в больничной палате ЦКБ. Победа на выборах 1996 года, вырванная ценой нечеловеческого напряжения, превратила президента в физическую развалину.

Стране показывали бодрые ролики, где он работает с документами, но в реальности Ельцин был на грани смерти.

Его сердце работало лишь на четверть ресурса.

Вопрос об операции стал политическим. Врачи боялись: президент мог умереть на столе. Окружение боялось другого: пока Ельцин под наркозом, власть перехватит оппозиция или «силовики».

Были приглашены лучшие специалисты, включая легендарного американского кардиохирурга Майкла Дебейки. Дебейки настоял на операции, но проводить её доверили российскому хирургу Ренату Акчурину.

5 ноября 1996 операция аортокоронарного шунтирования прошла успешно. Ельцин выжил. Но прежнего лидера — «уральского медведя», способного работать по 18 часов и держать удар, — больше не существовало.

В Кремль вернулся «зимний патриарх» — глубоко больной, подозрительный человек, который проводил большую часть времени в загородной резиденции «Горки-9».

В этот период окончательно сложился феномен «Семьи» с большой буквы. Поскольку Ельцин физически не мог контролировать поток информации и посетителей, эту функцию взяла на себя его дочь, Татьяна Дьяченко. Она стала «фильтром» и главным советником. Вместе с главой администрации Валентином Юмашевым и олигархом Борисом Березовским они образовали неформальное политбюро.

Ельцин правил страной, а «Семья» правила Ельциным, оберегая его от плохих новостей и неугодных людей.

Демон в бутылке: анатомия распада

Тема алкоголизма Ельцина во второй срок перестала быть поводом для анекдотов и превратилась в фактор национальной безопасности.

Александр Коржаков в книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката» описывает эту деградацию с пугающими подробностями. Если в 80-е и начале 90-х алкоголь был для Ельцина социальным инструментом (знаменитые застолья в бане) или средством снятия чудовищного стресса, то теперь он стал единственным способом существования.

Лев Суханов отмечает, что болезнь прогрессировала на фоне депрессии и осознания собственной немощи.

Ельцин чувствовал, что теряет хватку, что его предают, что народ его ненавидит. Алкоголь создавал иллюзию силы и комфорта.

Знаменитая формулировка пресс-службы «президент работает с документами» на языке аппаратчиков означала одно: Ельцин в запое и недееспособен.

Инциденты становились всё более вопиющими. Коржаков вспоминает, как во время визита в Берлин в 1994 Ельцин, будучи нетрезвым, выхватил палочку у дирижера оркестра и начал «руководить» музыкой, а затем петь.

Мир смеялся, а окружение сгорало от стыда.

Случай в Шенноне (Ирландия), когда он не смог выйти из самолета к премьер-министру Альберту Рейнольдсу, объясняли «усталостью», но Коржаков утверждает прямо: охрана просто не смогла разбудить и поднять президента.

В «Горках-9» Ельцин оказывался в изоляции.

Охрана, подчинявшаяся теперь не Коржакову (уволенному в 1996), а новому руководству, строго дозировала доступ к телу.

Превращение лидера ядерной державы в человека, зависящего от стакана, создавало опаснейший вакуум власти.

Дефолт 1998: крах пирамиды иллюзий

Экономическая стабильность 1997 года, которой так гордились младореформаторы, оказалась миражом. Она была построена на пирамиде ГКО (Государственных краткосрочных обязательств).

Правительство занимало деньги под гигантские проценты, чтобы расплатиться по старым долгам.

Весной 1998 года Ельцин, пытаясь показать, что он всё ещё «царь» и способен на решительные шаги, совершил роковую ошибку.

Он отправил в отставку «тяжеловеса» Виктора Черномырдина, который был символом стабильности, и назначил премьером 35-летнего Сергея Кириенко. В народе его тут же прозвали «Киндер-сюрпризом». Ельцин хотел омоложения власти, но получил катастрофу.

Падение цен на нефть (до 10 долларов за баррель) и азиатский финансовый кризис обрушили пирамиду ГКО.

17 августа 1998 правительство объявило дефолт. Рубль рухнул в четыре раза. Сбережения граждан сгорели. Средний класс, который был главной опорой Ельцина и демократии, был уничтожен за один день.

Для Ельцина это был удар страшнее инфаркта. Он чувствовал себя преданным. Его убеждали, что рынок всё исправит, а рынок уничтожил страну. В панике Ельцин попытался вернуть Черномырдина.

«Виктор Степанович, спасайте!» — говорил он.

Но Государственная Дума, контролируемая коммунистами, встала на дыбы. Депутаты дважды прокатили кандидатуру Черномырдина. Зюганов открыто грозил импичментом.

Ельцин оказался в тупике. У него не было сил на разгон Думы, как в 1993-м.

Ему пришлось капитулировать. Он согласился на кандидатуру Евгения Примакова — бывшего главы внешней разведки и МИДа.

Примаков был компромиссом, навязанным оппозицией. Сформировав правительство, он быстро стабилизировал ситуацию, но для Ельцина он стал живым укором. Рейтинг Примакова рос, рейтинг Ельцина был около нуля.

Президент заподозрил, что Примаков готовит себе плацдарм для президентства, и в больном сознании Ельцина «спаситель» превратился в опаснейшего конкурента.

Операция «Преемник»: в поисках гаранта

Весь 1999 год прошёл под знаком лихорадочного поиска наследника. Ельцин и «Семья» понимали: просто уйти нельзя. Если к власти придет враждебный клан (например, тандем Лужков-Примаков), это грозит не только потерей активов, но и уголовным преследованием, а возможно, и тюрьмой для близких президента.

Нужен был человек, который даст железобетонные гарантии безопасности.

Началась «премьерская чехарда». В мае 1999 Ельцин с трудом, преодолевая сопротивление общества, уволил популярного Примакова. На его место был назначен Сергей Степашин — лояльный генерал, но, по мнению «Семьи», слишком мягкий и нерешительный.

Кастинг продолжался непрерывно. Рассматривались кандидатуры Николая Аксененко, Бориса Немцова, но все они отпадали.

Кандидатуру Владимира Путина, директора ФСБ, лоббировал Валентин Юмашев, а Борис Березовский активно её поддержал.

Путин казался идеальным вариантом: он был «свой» (выходец из команды демократа Собчака), но при этом силовик. Он был незаметен, не имел собственных амбиций и, главное, демонстрировал абсолютную, самурайскую лояльность. Ельцин ценил, что Путин не предал Собчака, когда тот попал в опалу.

В августе 1999 года, когда чеченские боевики Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан, Ельцин принял окончательное решение. Степашин колебался, не решаясь на жесткие меры.

Ельцину нужен был «меч».

9 августа он назначает Путина и.о. премьера и в телеобращении называет его своим преемником.

В тот момент это казалось безумием. Против Путина выступал мощнейший блок «Отечество — Вся Россия» во главе с Лужковым и Примаковым, за которыми стояли губернаторы и медиаресурсы.

Но вторая чеченская война и серия взрывов жилых домов в Москве и Волгодонске перевернули сознание общества. Страна, напуганная террором, жаждала «сильной руки».

Жесткая риторика Путина («мочить в сортире») срезонировала с этим страхом. Рейтинг преемника взлетел вертикально, похоронив амбиции Примакова.

«Берегите Россию»: последний акт

К декабрю 1999 года стало ясно: Путин побеждает. Ельцин решил не ждать выборов лета 2000 года. Он, как опытный драматург, захотел уйти красиво, перевернув шахматную доску.

Сценарий отставки держался в строжайшей тайне. О нем знали только Юмашев, Волошин (глава администрации), Дьяченко и сам Путин. Ельцин хотел сделать стране новогодний подарок.

Утром 31 декабря Ельцин вызвал Путина.

Затем приехала съемочная группа. Коржаков (хотя его уже не было рядом, он знал детали от бывших коллег) и биографы отмечают, что запись обращения далась Ельцину тяжело. Он был взволнован, голос дрожал.

В полдень страна увидела уставшего старика на фоне наряженной елки.

"Я ухожу. Я сделал всё, что мог, — произнес он. — Мне на смену приходит новое поколение, поколение тех, кто может сделать больше и лучше".

Он подписал указ о сложении полномочий. Вторым документом, который лежал на столе, был указ и.о. президента Путина №1 — «О гарантиях Президенту Российской Федерации, прекратившему исполнение своих полномочий, и членам его семьи».

Этот документ давал Ельцину пожизненную неприкосновенность от уголовного и административного преследования. Сделка была скреплена печатью.

Ельцин передал Путину «ядерный чемоданчик». Это был символический акт передачи императорской власти. Выходя из кабинета, он, по свидетельству очевидцев, сказал Путину на прощание: «Берегите Россию».

Сев в машину, Ельцин, как утверждают, заплакал.

Он прожил после отставки семь лет. Экс-президент жил затворником, много читал, путешествовал, но никогда публично не критиковал своего преемника, даже когда тот начал демонтировать его наследие (разгон НТВ, отмена губернаторских выборов).

Он умер 23 апреля 2007.

Его похоронили не у Кремлевской стены, как генсеков, а на Новодевичьем кладбище, под российским триколором.