Следствие, приговор, эшафот: как дело петрашевцев изменило Достоевского

Весна 1849 года в Петербурге выдалась тревожной.

Европу лихорадило от революций, и отголоски этих бурь доносились до Российской империи, заставляя власти нервно вслушиваться в любой шорох вольнодумства.

В этой напряженной атмосфере молодой, но уже прославленный автор «Бедных людей» Федор Достоевский вел жизнь, полную литературных трудов, финансовых трудностей и, как оказалось, смертельно опасных знакомств.

Все началось гораздо раньше, в 1846 году, когда Достоевский познакомился с Михаилом Буташевичем-Петрашевским.

Чиновник Министерства иностранных дел, Петрашевский был человеком незаурядным: убежденный атеист, поклонник французских социалистов-утопистов и обладатель великолепной библиотеки запрещенных книг.

Каждую пятницу в его доме на Покровской площади собиралось пестрое общество: литераторы, офицеры, чиновники, студенты.

Среди них были писатель Алексей Плещеев, поэт Сергей Дуров, офицеры Николай Момбелли и Николай Григорьев.

И, конечно, Федор Достоевский.

«Пятницы» у Петрашевского не были тайным революционным обществом в строгом смысле этого слова.

Это был дискуссионный клуб, где в кипящей интеллектуальной атмосфере обсуждались самые острые вопросы того времени: отмена крепостного права, реформа судопроизводства, свобода печати.

Говорили о теориях Шарля Фурье, чьи идеи о социальном устройстве, основанном на всеобщей гармонии, казались многим панацеей от российских бед.

Сам Петрашевский, человек увлекающийся и эксцентричный, даже пытался построить в своем имении фаланстер — коммуну по заветам Фурье, но крестьяне его порыва не оценили и сожгли диковинное строение.

Споры на «пятницах» бывали жаркими. Взгляды участников сильно разнились. Большинство, оставаясь противниками режима, отвергали насильственные методы и верили в силу просвещения и постепенных реформ.

Однако внутри кружка постепенно выделялось и более радикальное крыло. Ключевой фигурой в нем стал Николай Спешнев — загадочный и состоятельный помещик, вернувшийся из-за границы. Он, в отличие от многих, был сторонником решительных действий.

Достоевский, поначалу увлеченный идеями утопического социализма, довольно скоро начал испытывать к ним скепсис.

Его больше привлекала не политическая, а нравственная сторона вопроса — тема человеческой свободы и ответственности. Тем не менее, он был активным участником собраний.

А 15 апреля 1849 года совершил поступок, который следствие позже вменит ему как одно из главных преступлений: он прочел вслух знаменитое «Письмо Белинского к Гоголю» — резкое, полное обвинений в адрес церкви и власти, запрещенное и ходившее по рукам в списках.

Власти давно уже с подозрением косились на сборища у Петрашевского. За кружком было установлено негласное наблюдение. В его ряды был внедрен агент III Отделения — провокатор П. Д. Антонелли.

Он с усердием строчил доносы, в которых туманные рассуждения о будущем России превращались в конкретные обвинения в заговоре.

Для ареста не хватало лишь формального повода. И чтение письма Белинского стало той последней каплей, которая переполнила чашу терпения императора Николая I.

Развязка наступила в ночь на 23 апреля 1849 года.

По всему Петербургу начались аресты. К Достоевскому пришли в четвертом часу утра.

Не давая времени на сборы, его посадили в экипаж и увезли. Так для писателя началась дорога на эшафот, ставшая одним из самых страшных и поворотных моментов в его судьбе.

Главная тайна: заговор о типографии

Разговоры на «пятницах» были лишь вершиной айсберга. Внутри кружка Петрашевского, как матрешка в матрешке, зрела другая, куда более опасная организация.

Ее душой и мотором был Николай Спешнев. В отличие от мечтателей-фурьеристов, Спешнев был человеком действия — холодный, волевой и обладавший опытом европейских тайных обществ.

Он презирал либеральную болтовню и стремился к созданию настоящей революционной ячейки, построенной на принципах строгой конспирации и беспрекословного подчинения.

Именно Спешнев стал инициатором «пропавшего заговора» — плана по созданию подпольной типографии.

Цель была проста и дерзка: начать печатать и распространять в народе антиправительственную литературу и прокламации, чтобы «произвести переворот в России».

Для этого требовались люди и средства. Средства предоставил сам Спешнев, а «техническую» часть взял на себя петрашевец Федор Филиппов, у которого имелся разобранный печатный станок.

Достоевский оказался в самом центре этого замысла. Он вошел в «семерку» (или «пятерку», точный состав был известен лишь Спешневу) — руководящее ядро тайного общества.

Этот шаг был не просто участием в дискуссии, а прямым вступлением на путь государственного преступления.

Позже на следствии он будет всячески приуменьшать свою роль, но факты говорили о том, что он был одним из ключевых участников. Он был не просто «читателем письма», а заговорщиком, давшим согласие на участие в создании подпольной типографии.

Эта деятельность была смертельно опасной. Если бы следствие смогло доказать существование этого плана и найти части станка, инсценировка на Семеновском плацу неминуемо превратилась бы в настоящую казнь.

Но заговор «пропал». И ключевую роль в этом исчезновении сыграл человек, который формально даже не вел это дело.

Двойная игра Ивана Липранди

Пока III Отделение графа Орлова с помощью своего агента Антонелли собирало доносы о вольнодумных разговорах у Петрашевского, параллельно и втайне от всех действовала другая сила.

Это был Иван Петрович Липранди, чиновник особых поручений при министре внутренних дел.

Липранди был профессиональным разведчиком, «интеллектуалом сыска», презиравшим дилетантские методы III Отделения.

Он вел свое собственное, негласное наблюдение за кружком, и его осведомители были куда глубже внедрены в среду заговорщиков.

Липранди знал о петрашевцах практически все. Он знал не только о болтовне, но и о реальных планах — о тайном обществе Спешнева и, что самое главное, о готовящейся типографии.

Между его ведомством (МВД) и III Отделением шла ожесточенная бюрократическая война. Липранди выжидал, позволяя своим конкурентам идти по ложному, поверхностному следу.

События развивались как в шпионском романе. Незадолго до арестов, проведенных III Отделением, агенты Липранди тайно изъяли главную улику — части печатного станка Филиппова.

Таким образом, когда жандармы нагрянули с обысками, они ничего не нашли. Главный козырь — доказательство подготовки реального, а не «идейного» заговора — был выбит из их рук.

Зачем это было нужно Липранди? Он играл в свою игру. Дискредитировать конкурентов, показать императору их некомпетентность, а затем, в нужный момент, предъявить свои, более весомые доказательства, укрепив позиции собственного ведомства.

Судьбы Достоевского и других петрашевцев были для него лишь разменной монетой в большой аппаратной борьбе. В итоге его игра, намеренно или нет, спасла заговорщикам жизнь. Дело было построено на «разговорах» и «письме Белинского», а самая страшная, расстрельная статья обвинения — о тайной типографии — из него «пропала».

Молчание в каземате

Арестованных доставили в самое мрачное узилище империи — Петропавловскую крепость.

Достоевского поместили в одиночную камеру №7 Алексеевского равелина, секретной тюрьмы для особо опасных государственных преступников. Началось долгое, изнурительное восьмимесячное следствие.

Жизнь в каземате была подчинена строгому и бездушному распорядку. Гробовая тишина, которую нельзя было нарушать, давила на узников. Любые попытки перестукиваться или переговариваться жестоко пресекались.

Достоевскому, человеку с обостренными нервами, это молчание давалось особенно тяжело. Впоследствии он вспоминал, что единственным развлечением было наблюдать, как растет на тюремном дворе маленький цветок.

Заключенным выдавали книги, в основном духовного содержания, но писатель добился разрешения получать и светскую литературу, а главное — ему позволили писать.

Именно здесь, в сырой тишине каземата, он создал рассказ «Маленький герой».

Следствие вела «Секретная следственная комиссия по делу о злоумышленниках», учрежденная лично Николаем I.

Возглавлял ее генерал-адъютант И. А. Набоков, но реальным «мотором» процесса был начальник III Отделения граф А. Ф. Орлов и его правая рука, генерал Л. В. Дубельт.

Целью императора было не просто наказать виновных, а вскрыть и уничтожить всю «язву» вольнодумства, добравшись до самых корней предполагаемого заговора.

На допросах Достоевский избрал единственно верную тактику.

Он не запирался, признавал очевидное — свое участие в собраниях, чтение письма Белинского, — но категорически отрицал наличие какого-либо злого умысла или организованного общества с преступными целями.

Он представлял «пятницы» у Петрашевского как невинные беседы молодых людей, увлеченных искусством, литературой и отвлеченными философскими спорами.

«Петрашевский, — показывал Достоевский, — человек хотя и добрый, и честный, но весьма недальновидный, неосторожный, легкомысленный и, что всего важнее, почти сумасшедший».

Он вел себя на следствии с редким достоинством и мужеством. Никого не оговорил, не предал. Напротив, он старался выгородить товарищей, приуменьшить их роль, взять вину на себя.

Когда следователи пытались выяснить, кто передал ему текст письма Белинского, Достоевский твердо отвечал, что получил его от анонимного лица и не знает, у кого оно было до него.

Это была ложь, но ложь во спасение.

Писатель прекрасно понимал, что выдача источника — поэта Сергея Дурова, у которого он и переписал письмо, — неминуемо привела бы того к гибели.

Особое внимание следствия было приковано к фигуре Николая Спешнева. Власти подозревали, что именно он был главой тайного общества, ставившего целью государственный переворот.

И эти подозрения имели под собой основания. Спешнев действительно пытался создать внутри кружка Петрашевского тайную организацию с жесткой дисциплиной. Достоевский был одним из тех, кто вошел в «пятерку» Спешнева.

Однако на допросах он сумел представить и это как не более чем разговоры, не имевшие серьезных последствий.

Несмотря на все усилия подследственных, комиссия, опираясь на доносы провокатора Антонелли и показания некоторых сломленных узников, пришла к выводу, что в России существовал «заговор идей». 17 сентября 1849 года следствие было окончено.

Дело передали в Генерал-аудиториат — высший военный суд. Обвиняемые, проведшие полгода в одиночных камерах, оставались в полном неведении относительно своей дальнейшей судьбы. Самое страшное было впереди.

Десять страшных минут на Семеновском плацу

После восьми месяцев мучительного следствия дело петрашевцев поступило в Генерал-аудиториат, высшую военно-судебную инстанцию.

Суд проходил заочно, без участия обвиняемых. Его исход был предрешен. 16 ноября 1849 года 21 человек, включая Достоевского, был приговорен к «смертной казни расстрелянием».

Формулировка вины Достоевского была суровой: «за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева».

Чтение письма, которое на кружке казалось смелым, но все же литературным жестом, теперь обернулось смертным приговором.

Приговор, однако, должен был утвердить император. Николай I, внимательно следивший за делом, имел свой план.

Он не собирался казнить петрашевцев. Целью была не кровь, а публичное унижение, психологический шок, который должен был навсегда выбить из голов подданных дух вольнодумства.

Монарх заменил расстрел каторжными работами разной степени тяжести. Достоевскому, в частности, было определено «восемь лет каторжной работы» (позже срок скостят до четырех).

Но об этом решении осужденным должны были объявить лишь в самый последний момент. Император собственноручно начертал на плане экзекуции: «Объявить им помилование уже на самом эшафоте, пред производством казни».

Ранним, морозным утром 22 декабря двери камер Алексеевского равелина отворились.

Узникам объявили, что их ожидает «объявление приговора», и повезли на Семеновский плац.

Мрачное предчувствие охватило всех, когда они увидели место назначения. Посреди плаца, оцепленного войсками, чернел деревянный эшафот, покрытый сукном.

Рядом стояли священники с крестами, виднелись свежеструганные сосновые гробы. Сомнений не оставалось — это была казнь.

Петрашевцев выстроили на эшафоте. Офицер зачитал смертный приговор. Затем священник в черной ризе обошел ряды, давая приложиться к кресту.

«Будем вместе с Христом», — сказал он Достоевскому.

«Будем, будем!» — прошептал в ответ писатель, хотя, по собственному признанию, в тот момент он был далек от веры.

Дальше все происходило как в страшном, отлаженном ритуале. На осужденных натянули длинные белые балахоны с капюшонами — предсмертные рубахи.

Первую тройку — Петрашевского, Момбелли и Григорьева — подвели к столбам и привязали. Солдаты взяли ружья наизготовку.

Достоевский стоял во второй тройке. Он был шестым в очереди. Ему оставалось жить, по его собственным подсчетам, не более нескольких минут.

Он повернулся к своему соседу, Николаю Спешневу, и успел сказать ему по-французски: «Мы будем вместе с Христом».

«Горстью праха», — ответил тот с усмешкой. Затем Достоевский обратился к стоявшему рядом Плещееву, попрощался с ним.

В эти мгновения, стоя в трех шагах от смерти, он, казалось, прожил целую вечность. Мысли неслись с бешеной скоростью.

«Зачем так глупо, так ужасно кончать жизнь?» — билось в голове.

Он думал о брате Михаиле, о будущем, которого у него больше не было.

Позже, в письме к брату, он опишет эти минуты: «Я был в последней степени в ожидании смерти... Мне казалось, что я через несколько минут как-то сольюсь с внешним миром... Я вспомнил все, всю мою жизнь, и мне показалось, что я так мало сделал, так много прожил дурно...».

А в романе «Идиот» князь Мышкин, пересказывая этот опыт, скажет, что самой страшной мукой была мысль: «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!».

Команда «К заряду!» прозвучала как удар грома. Солдаты вскинули ружья. Но выстрела не последовало.

Вместо команды «Пли!» по площади проскакал флигель-адъютант с белым платком в руке. Он зачитал указ о монаршей милости: смертная казнь заменялась каторгой.

Произошло то, во что уже никто не верил. Жизнь была возвращена. Но цена этого возвращения была высока.

Один из приговоренных, Николай Григорьев, сошел с ума прямо на эшафоте. Остальные пребывали в состоянии глубочайшего шока. Разыгранный спектакль достиг своей цели.

С петрашевцев сорвали смертные рубахи, вновь заковали в кандалы и немедленно, прямо с плаца, отправили по этапу в Сибирь. Для Федора Достоевского начиналась новая, еще более страшная глава его жизни — каторга. Но те десять минут на Семеновском плацу он не забудет никогда.

Они станут для него точкой перерождения, страшным крещением, которое навсегда изменит и его самого, и его будущие великие романы.

Мертвый дом

С Семеновского плаца, гремя кандалами, петрашевцев повезли в Сибирь. Путь был долгим и мучительным. В Тобольске, в пересыльной тюрьме, произошла знаменательная встреча.

Осужденных тайно посетили жены сосланных декабристов — Наталья Фонвизина, Прасковья Анненкова. Они, сами прошедшие через горе и лишения, увидели в этих молодых людях продолжателей своей трагической судьбы.

Они благословили их в новый, страшный путь и подарили каждому по экземпляру Евангелия — единственной книги, разрешенной в остроге. То Евангелие, с пометками на полях, сделанными ногтем, Достоевский будет хранить всю свою жизнь.

Местом отбытия каторги для него был определен Омский острог. Реальность оказалась страшнее любых представлений.

«Мертвый дом», как он позже назовет это место, был адом наяву. Он, дворянин, утонченный литератор, был брошен в один котел с самыми отпетыми преступниками: убийцами, разбойниками, фальшивомонетчиками.

Это были люди «отрезанные ломти», народ, но не тот идеализированный народ, о котором мечтали в петербургских салонах, а его темная, страшная ипостась.

Пропасть между ним и этим миром отверженных была колоссальной. Они ненавидели «господ», и Достоевский в полной мере ощутил на себе эту классовую вражду.

Четыре года он провел в состоянии «невыносимого одиночества в толпе».

Он таскал кирпичи, обжигал алебастр, спал на голых нарах в душной, переполненной казарме, где крики, ругань и звон кандалов не смолкали ни на минуту. Это было погружение на самое дно человеческого бытия.

Именно там, в этом аду, началось его духовное перерождение. Евангелие, подаренное в Тобольске, стало его единственным собеседником.

Он читал и перечитывал его сотни раз. Наблюдая за каторжниками, за их внезапными вспышками доброты посреди чудовищной жестокости, за их детской верой, он пытался разгадать тайну русской души.

Идеи утопического социализма, казавшиеся в Петербурге спасительной истиной, здесь, на каторге, рассыпались в прах.

Он пришел к убеждению, что переделать мир нельзя никакими внешними, социальными теориями. Истинное преображение может произойти только внутри человека, через страдание, веру и покаяние.

В 1854 году срок каторги истек. Но свобода не наступила. Достоевского отправили на службу рядовым в 7-й Сибирский линейный батальон в Семипалатинск.

Началась долгая, безрадостная солдатская лямка.

Лишь через несколько лет, благодаря хлопотам брата Михаила и старых друзей, ему был возвращен офицерский чин, а затем и дворянство.

Он женился на Марии Исаевой, женщине с трагической судьбой. И только в 1859 году, через десять лет после ареста, он получил разрешение вернуться в европейскую Россию.

В Сибирь уезжал один человек, а вернулся совсем другой. Из него ушел юношеский романтизм, но появился глубокий, трагический опыт, которого не имел ни один русский писатель.

Этот опыт стал тем фундаментом, на котором выросли все его великие романы.

Первым делом, вернувшись, он пишет «Записки из Мертвого дома» — беспощадный, документальный отчет о пережитом, произведение, которое потрясло читающую Россию.

Заговор молчания

Казалось бы, история окончена. Каторга, изменившая все, осталась позади, впереди — великие романы. Но именно здесь начинается последний, самый тихий и, возможно, самый важный акт этой драмы.

Заговор, «пропавший» из следственного дела благодаря аппаратной игре Липранди, должен был «пропасть» во второй раз — из истории. И главным архитектором этого исчезновения стал сам Федор Михайлович Достоевский.

Вернувшись в литературу, Достоевский и другие выжившие петрашевцы создали и до конца жизни поддерживали стойкий миф.

Согласно этой версии, они были всего лишь невинными, восторженными юношами, «мечтателями», которые в своем кружке обсуждали отвлеченные теории Фурье и судьбы России, а безжалостная государственная машина устроила над ними показательную и несоразмерно жестокую расправу.

В этой легенде не было места ни тайному обществу Спешнева, ни планам о подпольной типографии, ни реальному намерению «произвести переворот».

Достоевский, особенно в «Дневнике писателя», неоднократно возвращался к делу петрашевцев, но всегда говорил о нем именно в этом ключе.

Он рассказывал о своих товарищах, о гуманности их порывов, но тщательно обходил молчанием тот факт, что внутри кружка существовало ядро настоящих заговорщиков, и он сам был одним из них.

Зачем ему это было нужно? Причина не только в страхе. Скрывая правду, Достоевский решал важнейшую мировоззренческую задачу.

Тот новый человек, который родился в нем на каторге, — глубоко религиозный мыслитель, пророк, обличающий бесов революции, — не мог иметь в своем прошлом биографию реального заговорщика.

История о заблудшем идеалисте, который через страдание пришел к Богу, была единственно возможной для его новой миссии. Признать, что он был не просто «мечтателем», а человеком, готовым к насильственным действиям, означало бы разрушить тот образ, который он сам с таким трудом выстраивал.

Таким образом, заговор «пропал» дважды. В 1849 году он исчез из материалов дела, спасая петрашевцам жизнь.

А затем, на протяжении десятилетий, он планомерно стирался из исторической памяти самими его участниками. Достоевский, великий психолог и знаток человеческих душ, применил свой талант к собственной биографии, превратив ее в назидательную притчу.

Источник: Игорь Волгин. Пропавший заговор. М, 2020