Крест и революция: как Русская Церковь пережила 1917 год

К 1917 году Российская Православная Церковь подошла в состоянии, далеком от благостного единства. Внешне это была мощная государственная машина: 55 тысяч приходов, 100 тысяч духовенства, тысячи школ и монастырей. Но внутри этой машины, скованной жестким обручем синодальной системы, копилось колоссальное напряжение.

Духовенство, веками служившее опорой трона, к моменту решающих испытаний оказалось расколотым, униженным и жаждущим перемен не меньше, чем либеральная интеллигенция.

«Распутинщина» и паралич власти

За несколько лет до революции высшее церковное управление погрузилось в мрачную атмосферу интриг, центром которых стала фигура Григория Распутина. «Старец» обладал колоссальным влиянием на кадровые назначения в Синоде, и это превратило жизнь иерархов в бесконечную череду унижений.

Епископы делились на тех, кто пытался бороться с влиянием «темных сил», и тех, кто решил использовать Распутина как социальный лифт. К 1916 году ситуация стала критической.

Обер-прокурором Синода был назначен Николай Раев, человек, полностью обязанный своей карьерой Распутину, но не имевший никакого авторитета среди архиереев. Фактически же церковными делами заправлял митрополит Петроградский Питирим (Окнов), которого в обществе и церковной среде открыто презирали за связь с «старцем».

Атмосфера в Синоде была отравлена.

Честные и принципиальные иерархи изгонялись. Так, был уволен обер-прокурор Александр Самарин, пытавшийся противостоять канонизации тобольского митрополита Иоанна, которую проталкивал Распутин в обход церковных правил.

На его место приходили временщики.

Символом этого упадка стала история с епископом Варнавой (Накропиным). Малограмотный, но хитрый архиерей, друг Распутина, он умудрился рассориться со всем Синодом, но при этом пользовался личным покровительством императора.

Когда Синод попытался призвать Варнаву к ответу за самоуправство, Николай II вмешался лично, запретив трогать своего любимца. Это был удар, от которого высшая церковная власть так и не оправилась.

Синод оказался парализован. Авторитет царя как «помазанника Божьего» в глазах высшего духовенства стремительно падал.

К 1917 году сложилась парадоксальная ситуация: Церковь, которая должна была быть главным идеологическим защитником монархии, тяготилась этой опекой.

Духовенство устало от произвола светских чиновников, от «распутинщины», от того, что голос Церкви заглушался бюрократическими приказами.

Епископы мечтали о свободе, о созыве Поместного Собора и выборе Патриарха, видя в этом спасение от удушающих объятий государства.

Поэтому, когда грянул гром, защищать старый порядок оказалось некому.

«Священная» революция и предательство монархии

Февральская революция 1917 года стала для Церкви моментом истины. И истина эта оказалась шокирующей для монархистов. Вопреки позднейшим мифам о верности Церкви царю, Синод не предпринял ни одной попытки остановить крушение трона.

27 февраля, когда в Петрограде уже вовсю шли беспорядки, обер-прокурор Раев предложил членам Синода выпустить воззвание к народу с осуждением бунта. Ответ иерархов был ледяным молчанием.

Первенствующий член Синода митрополит Владимир (Богоявленский) холодно заметил, что подобные воззвания — дело бесполезное. Когда же Раев продолжал настаивать, напоминая о присяге, иерархи просто отказались что-либо делать.

Более того, Церковь одной из первых признала новую власть.

Уже 2 марта, в день отречения Николая II, синодальные архиереи частным образом собрались в покоях митрополита Московского, чтобы обсудить сложившееся положение.

Как только стало известно об отречении, Синод с невероятной легкостью «сдал» монархию.

9 марта Синод выпустил послание, которое начиналось словами: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни...».

В храмах по всей стране перестали поминать царскую семью. Вместо «Благочестивейшего Императора» теперь молились о «Благоверном Временном правительстве».

Но самое поразительное происходило на местах. Для рядового духовенства Февраль стал настоящим праздником освобождения. Священники надевали красные банты, служили молебны на красных площадях, произносили пламенные проповеди, прославляя свободу.

Многие искренне верили, что падение самодержавия — это начало новой, светлой эры для христианства в России.

Духовенство, особенно сельское, видело в революции шанс избавиться от векового бесправия. Отмена монархии воспринималась не как катастрофа, а как избавление от «цезарепапизма» — системы, где царь стоял выше Церкви.

«Русь Святая» наконец-то сбросила с себя оковы бюрократии.

Однако эта эйфория скрывала под собой глубокий раскол. Пока архиереи в Петрограде делили власть и мечтали о патриаршестве, в епархиях начинался настоящий бунт.

«Восстание ряс»: епархиальные революции

Февраль 1917 года выпустил джинна из бутылки. Провозглашенные лозунги свободы и демократии были восприняты рядовым духовенством буквально. Началось то, что историки назовут «епархиальными революциями».

В царской России епископ был для священника абсолютным, часто деспотичным владыкой.

Он мог одним росчерком пера перевести иерея в глухой приход, лишить места, подвергнуть взысканию.

Священники годами копили обиды на архиерейский произвол, на поборы консисторий (церковных канцелярий), на высокомерие «князей Церкви». И теперь, когда власть рухнула, «церковный пролетариат» решил взять реванш.

По всей стране стали стихийно возникать епархиальные съезды духовенства и мирян. Эти новые органы власти вели себя как настоящие революционные трибуналы. Они объявляли недоверие своим правящим архиереям, арестовывали членов консисторий, вскрывали архивы, ища компромат на начальство.

Масштаб чистки был беспрецедентным.

В первые месяцы после революции своих кафедр лишились десятки епископов. Причины были разными: кого-то обвиняли в связях с Распутиным, кого-то — в монархизме, но чаще всего — просто в «деспотизме» и грубом обращении с подчиненными.

Например, в Твери толпа солдат и рабочих при участии духовенства арестовала архиепископа Серафима (Чичагова), будущего священномученика.

Его, старика, с улюлюканьем вели по улицам.

В Орле священники добились изгнания епископа Макария (Гневушева), припомнив ему все старые обиды. В Саратове, Пензе, Красноярске бушевали страсти, мало чем отличавшиеся от политических митингов.

Временное правительство и новый обер-прокурор Владимир Львов активно поддерживали эти чистки.

Львов, сам человек эксцентричный и неуравновешенный, разъезжал по епархиям и с диктаторскими замашками увольнял архиереев, которых считал «реакционными».

Из Синода были изгнаны все прежние члены, их заменили новыми, более либеральными.

Это был уникальный момент в истории: православные священники, объединившись с мирянами, свергали своих иерархов демократическим путем. Казалось, в Церкви наступает эра соборности и братства. Но очень скоро выяснилось, что демократия несет с собой не только свободу, но и хаос.

А главное — новые хозяева страны, сменившие царских чиновников, оказались куда более жесткими партнерами.

Битва за души: война за церковные школы

Если в первые дни революции Церковь и новая власть обнимались в эйфории свободы, то уже к лету 1917 года между ними пролегла глубокая трещина.

Камнем преткновения стал вопрос, казалось бы, сугубо педагогический, но на деле — политический и мировоззренческий: судьба церковно-приходских школ.

К 1917 году Церковь владела гигантской образовательной империей: 37 тысяч начальных школ, в которых училось более 2 миллионов крестьянских детей.

Для духовенства эти школы были не просто местом обучения грамоте, а главным инструментом влияния на народ, последним бастионом, где можно было воспитать поколение в христианском духе, уберечь его от тлетворного влияния социализма и атеизма.

Но Временное правительство, особенно его левое крыло (эсеры и меньшевики), смотрело на дело иначе.

Для них церковная школа была рассадником «мракобесия» и монархизма, пережитком проклятого прошлого. Лозунг момента был прост: школа должна быть единой, светской и государственной.

20 июня 1917 года Временное правительство выпустило постановление о передаче всех церковно-приходских школ в ведение Министерства народного просвещения. Это был удар под дых.

Церковь лишали не только собственности (зданий, инвентаря), но и будущего. Реакция была мгновенной и яростной.

По всей стране прокатилась волна протестов, организованных духовенством. Это была уже не робкая петиционная кампания, а настоящая политическая борьба. Священники собирали сходы, убеждали крестьян не отдавать школы «безбожникам».

Аргументы были простые и доходчивые: «В министерских школах детей будут учить без молитвы, сделают из них хулиганов и нехристей».

И крестьяне, традиционно недоверчивые к городской интеллигенции («барам»), часто вставали на сторону батюшек.

В ряде епархий дело доходило до открытых столкновений. Приходские советы баррикадировали здания школ, не пускали новых учителей. Синод бомбардировал правительство телеграммами, называя закон «актом насилия над совестью народа».

Обер-прокурор Владимир Львов, еще вчера герой революционного духовенства, мгновенно превратился в «гонителя Церкви» и «нового Юлиана Отступника».

Этот конфликт стал переломным моментом. Иллюзии о симфонии Церкви и демократического государства развеялись.

Духовенство, которое еще в марте приветствовало падение царя, к августу начало осознавать, что новая власть несет угрозу куда более страшную. Либеральная интеллигенция, захватившая власть, видела в религии лишь частное дело, а Церковь претендовала на роль духовного водителя нации. Эти две позиции были несовместимы.

Битва за школы стала генеральной репетицией будущих сражений с большевиками.

Она показала, что Церковь готова мобилизовать народ на свою защиту. Но она же показала и слабость церковной позиции: без поддержки государства, опираясь только на авторитет, удержать свои позиции в бурлящем котле революции было невероятно трудно.

Школы уходили из рук, а вместе с ними уходила и надежда на христианское будущее России.

Собор на вулкане: выборы Патриарха под грохот артиллерии

15 августа 1917 года в Москве, в Успенском соборе Кремля, произошло событие, которого ждали двести лет.

Открылся Всероссийский Поместный Собор. Это было грандиозное зрелище: лучшие умы Церкви, архиереи в золотых ризах, профессора академий, простые священники и крестьяне собрались, чтобы решить судьбу православия.

Но ирония истории заключалась в том, что Собор, призванный стать триумфом церковной свободы, превратился в трагический эпилог уходящей эпохи.

Главным вопросом, расколовшим Собор на два непримиримых лагеря, стало восстановление Патриаршества. Сегодня это кажется очевидным, но в 1917 году идея единоличного главы Церкви вызывала яростное сопротивление.

Противники Патриаршества — блестящая группа церковных либералов, профессора духовных академий, многие священники — видели в этом возврат к «монархическому» началу, угрозу соборности.

«У нас нет царя, не нужен нам и папа!» — звучало с трибуны. Они аргументировали тем, что Патриарх станет новым деспотом, который задушит ростки свободы, добытые революцией.

Они мечтали о демократической Церкви, управляемой коллегиально.

Сторонники же Патриаршества — в основном епископы и монашествующие, возглавляемые архиепископом Антонием (Храповицким), — упирали на другое. Они видели, как вокруг рушится государство, как страна погружается в анархию.

«В это страшное время, — говорил архимандрит Иларион (Троицкий) в своей знаменитой речи, — нам нужен не коллектив, а Вождь.

Нам нужен Пастырь, который соберет разбежавшееся стадо. У нас больше нет царя-отца, нам нужен Отец-Патриарх!».

Споры были долгими и жаркими. Казалось, «демократы» побеждают. Но саму дискуссию прервала история.

В октябре в Москве начались уличные бои. Большевики штурмовали Кремль.

Снаряды рвались прямо над головами соборян. В этой апокалиптической обстановке, под грохот пушек, настроение делегатов резко переменилось. Теоретические страхи перед «деспотизмом» отступили перед ужасом реального хаоса и безбожия.

Стало ясно: Церкви нужен глава, нужен символ единства, вокруг которого можно сплотиться перед лицом надвигающейся тьмы.

30 октября (по старому стилю) голосование состоялось. Решение о восстановлении Патриаршества было принято. Но кто им станет?

Собор решил положиться на волю Божию. Сначала голосованием избрали трех кандидатов: архиепископа Антония (Храповицкого) — самого яркого и авторитетного иерарха, архиепископа Арсения (Стадницкого) — строгого администратора и блестящего политика, и митрополита Московского Тихона (Белавина) — человека мягкого, смиренного, которого многие считали компромиссной фигурой, «самым добрым», но не самым сильным.

Антоний набрал больше всех голосов. Казалось, он и будет Патриархом. Но 5 ноября в Храме Христа Спасителя состоялся жребий. Старец-зосимовец Алексий вытянул из ковчега жребий. Митрополит Владимир огласил имя: «Тихон».

В этом выборе многие увидели перст Божий. В эпоху кровавой смуты и ненависти Церковь возглавил не политик, не трибун, а молитвенник и миротворец. Человек, чьим главным оружием была кротость.

Тихон принял эту весть со спокойствием обреченного: «Ваша весть об избрании меня в Патриархи есть для меня тот свиток, на котором написано: Плач, и стон, и горе...». Он понимал, что восходит не на трон славы, а на Голгофу.

Первые удары: Декрет об отделении и начало Красного террора

Большевики, захватившие власть в октябре, поначалу казались многим лишь очередной временной напастью. Но уже в январе 1918 года они показали свой звериный оскал.

Был опубликован знаменитый «Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви».

На бумаге он звучал вполне по-европейски либерально: свобода совести, невмешательство государства в дела веры. Но на практике, в условиях большевистской диктатуры, он означал полное ограбление и бесправие Церкви. Декрет объявлял все церковное имущество — от храмов и икон до священнических облачений — «народным достоянием». Церковь лишалась прав юридического лица. Это означало, что она де-юре переставала существовать как организация. Священники превращались в маргиналов, лишенных всех прав.

Реакция Патриарха Тихона была мгновенной и жесткой. 19 января 1918 года он издал свое знаменитое «Воззвание», в котором предал большевиков анафеме. «Властию, данною Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас...» — гремели слова Патриарха.

Это был акт невероятного мужества. Тихон открыто назвал новую власть «извергами рода человеческого» и призвал верующих к защите святынь, пусть даже ценой страданий.

Собор поддержал Патриарха. Было принято постановление, призывавшее верующих создавать союзы для защиты храмов. И народ откликнулся. В Петрограде, Москве, Туле и других городах прошли многотысячные крестные ходы в защиту веры. Верующие вставали живыми стенами перед комиссарами, пришедшими описывать церковное имущество.

Большевики ответили террором. Первой жертвой стал протоиерей Иоанн Кочуров в Царском Селе — его расстреляли еще в октябре 1917.

Но настоящим шоком стало убийство митрополита Киевского Владимира (Богоявленского) 25 января 1918 года.

Группа вооруженных людей ворвалась в Лавру, вывела старого владыку за ворота и расстреляла его у крепостной стены. Перед смертью митрополит благословил своих убийц.

Это убийство стало сигналом: теперь можно все. По всей стране покатилась волна расправ. Священников топили в прорубях, распинали на царских вратах, сбрасывали с колоколен.

Особенно свирепствовали в провинции, где власть комиссаров ничем не ограничивалась.

Но самое страшное было в том, что этот террор часто находил поддержку у части населения. Те самые мужики, которые еще вчера целовали батюшке руку, сегодня с азартом грабили церковные амбары и срывали колокола.

Оказалось, что вера многих держалась на страхе и привычке, и как только внешние скрепы рухнули, наружу вырвался темный хаос.

Однако гонения дали и обратный эффект. В Церкви произошло очищение. «Попутчики», карьеристы и теплохладные отпали.

Остались те, кто был готов идти за веру на смерть. Храмы, опустевшие было в революционном угаре, снова начали заполняться людьми, ищущими утешения. Революция, задуманная как могильщик религии, парадоксальным образом стала началом ее трагического возрождения в новом, исповедническом качестве.

Церковь, лишенная золота, власти и государственной защиты, вновь обретала голос, который нельзя было заглушить пулями.

Источник: Рогозный П.Г. Православная Церковь и Русская революция. Очерки истории. 1917–1920. М, 2018