«Слопала матушка-Россия»: трагедия последних лет Александра Блока

Традиционная советская биография Александра Блока часто ставила точку — или, по крайней мере, торжественное многоточие — на январских днях 1918 года.

Написаны «Двенадцать», прогремели «Скифы», поэт призвал «слушать музыку революции».

Дальше — туманный эпилог: работа в учреждениях, болезнь и ранняя смерть, якобы вызванная «наследием проклятого прошлого».

Книга Евгении Ивановой «Александр Блок: последние годы жизни» (2012) скрупулезно, день за днем, восстанавливает реальную картину этого времени.

Это хроника не столько политического прозрения, сколько мучительного умирания поэта, раздавленного той самой стихией, которую он так жаждал призвать.

Мистика как «богема души»

Чтобы понять, что произошло с Блоком после 1917 года, нужно отбросить школьные представления о нем как о реалисте или просто «честном художнике».

Блок был мистиком до мозга костей. Как пишет Иванова, его мироощущение формировалось под мощным влиянием философии Владимира Соловьева и ожиданием конца света.

Для Блока и его круга Апокалипсис был не библейской аллегорией, а прогнозом погоды на завтра.

«Мы жили в реальном мире, — вспоминал Владислав Ходасевич, — и в то же время в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где все было “то, да не то”... Все совершающееся мы ощущали как предвестия».

Сам Блок признавался: «Мистицизм не есть “теория”; это — непрестанное ощущение и констатирование в самом себе и во всем окружающем таинственных, живых, ненарушимых связей друг с другом и через это — с Неведомым».

Но у этой медали была и оборотная сторона. Блок называл мистику «богемой души», противопоставляя ее строгой религиозной дисциплине. Это состояние постоянного экстатического ожидания делало его беззащитным перед реальностью.

Он жаждал событий, катастроф, которые взломали бы «скуку» обыденной жизни.

Именно поэтому Февральскую, а затем и Октябрьскую революцию Блок принял не по политическим мотивам — он был бесконечно далек от партийных программ кадетов, эсеров или большевиков. Он принял их как музыкальный напор, как долгожданный «мировой пожар», в котором должно сгореть все старое и лживое.

Следователь по делам Империи

Первое столкновение с «музыкой истории» в ее канцелярском изводе произошло еще при Временном правительстве.

Чтобы избежать отправки на фронт (а к войне Блок относился с глубоким отвращением), он с помощью друзей устроился в Чрезвычайную следственную комиссию (ЧСК), созданную для расследования преступлений царского режима.

Поэт, грезивший о Прекрасной Даме, оказался редактором стенограмм допросов бывших министров, жандармов и фрейлин.

Он сидел на допросах, смотрел в глаза тем, кто еще вчера вершил судьбы империи, и... разочаровывался. Вместо демонических злодеев и титанов зла он увидел «серых, ничтожных людей».

«Протопопов (бывший министр внутренних дел) смотрел на него (следователя) снизу вверх, я бы сказал — немного по-детски», — записывал Блок.

Или о Вырубовой: «говорит все так же беспомощно, смотря просительно, косясь на меня».

Итогом этой работы стала книга «Последние дни императорской власти».

Блок честно фиксировал разложение старой системы, но этот опыт работы с документами стал для него прививкой от романтизации политики. Он увидел изнанку власти — любой власти.

Январский взлет и «капля политики»

Октябрь 1917 Блок встретил с воодушевлением, которое многие его друзья (З. Гиппиус, Д. Мережковский) сочли предательством.

Но Блок слышал «музыку».

В январе 1918 года в едином творческом порыве он создает «Двенадцать», «Скифов» и статью «Интеллигенция и Революция».

Блок сказал: “Я боюсь книжности своих писаний... Поэма “Двенадцать” создала такую брешь в моих отношениях с большинством писателей, что вряд ли сейчас мыслимо какое-либо объединение”.

Появление Христа впереди красногвардейцев стало загадкой для всех, включая самого автора.

Когда Гумилев доказывал ему, что финал искусственен, Блок отвечал: «Мне тоже не нравится конец “Двенадцати”. Но он цельный, не приклеенный.

Он с поэмой одно целое. Помню, когда я кончил, я задумался: почему же Христос? И тогда же записал у себя: “к сожалению, Христос. К сожалению, именно Христос”».

Это было время, когда Блоку казалось, что стихия народа и стихия музыки совпали. Он призывал интеллигенцию: «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию!»

Но «музыка» скоро стихла, уступив место тяжелому быту военного коммунизма.

Блок как советский служащий

С весны 1918 года начинается, пожалуй, самый трагический период: превращение великого поэта в «заседателя». Чтобы выжить и получить паек, нужно было служить. И Блок служил — честно, педантично, на износ.

Список его должностей поражает воображение.

Он работал в Театральном отделе Наркомпроса (ТЕО), в издательстве «Всемирная литература», в Большом Драматическом театре (БДТ), в Союзе поэтов, в Вольной философской ассоциации (Вольфила).

Корней Чуковский вспоминал: «Теперь, когда я перебираю в уме наши недавние встречи, я вспоминаю только — заседания. Как будто тянется одно заседание — без начала, без конца — три года... Всюду мы заседали вместе и садились обычно рядом».

Блок пытался найти в этом высший смысл.

В ТЕО он мечтал реформировать репертуар театров, очистить его от пошлости, воспитать нового зрителя. Но на деле это оборачивалось бесконечной бумажной волокитой, интригами и борьбой амбиций начальствующих дам — комиссара ТЕО О.Д. Каменевой (сестры Троцкого) и М.Ф. Андреевой (гражданской жены Горького).

В дневниках Блока того времени — хроника бессмысленной суеты:

«Заседание. В 12 часов. Доклад. Смета. Опять заседание. Тоска. Холод. Трамваи не ходят».

В письме к одной из знакомых он с горечью констатировал: «Я не пастух, народ — не стадо... Мы — только более осведомленные товарищи; но последний отбор будем производить не мы».

Отношения с Горьким: «Интеллектуальный роман» и крах иллюзий

Важной частью жизни Блока в эти годы стало сотрудничество с Максимом Горьким в издательстве «Всемирная литература».

Поначалу Блок был очарован масштабом личности Горького. Это был своеобразный «интеллектуальный роман». Горький казался единственным защитником культуры и интеллигенции перед лицом новой варварской власти.

Но вскоре наступило разочарование. Блок увидел в деятельности Горького не спасение культуры, а создание «богадельни» и производство суррогата просвещения.

Горький заставлял писателей переводить тонны литературы, часто ненужной, редактировал их тексты с безапелляционностью самоучки.

Евгения Иванова приводит запись Чуковского о реакции Блока на Горького в 1921 году: «Все, что я слышу от людей о Горьком, все, что я вижу... меня бесит».

Блок понял, что «культуртрегерство» Горького — это попытка «цивилизовать» хаос, что, по мнению Блока-мистика, было невозможно и не нужно. Культура должна быть органичной, а не насаждаемой через брошюры.

Знаковым стал конфликт вокруг статьи Блока «Крушение гуманизма» (1919).

Блок утверждал, что старый гуманизм умер, на смену идет новая варварская масса, носительница иного духа. Горький, верный идеалам просвещения XIX века, пришел в ярость. Для него это было воспеванием дикости.

«Я — человек, который занят»

К 1920–1921 годам Блок был измотан.

Он перестал слышать музыку. «Оттого, что я не слышу больше музыки, того, чем я жил, я, вероятно, скоро умру», — говорил он.

В его прозе того времени (а стихи он почти перестал писать) звучит отчаяние.

Он писал о Пушкине, но говорил о себе: «Пушкин! Тайную свободу пели мы вослед тебе! Дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе!»

В знаменитой речи «О назначении поэта» (февраль 1921) Блок бросил в лицо залу и чиновникам: «Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, — тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл».

Быт добивал его. Холод в квартире, необходимость самому таскать дрова (иногда ворованные, сырые), очереди за пайком, унизительные обыски.

«Службы стали почти невыносимы. В Союзе писателей, который бессилен вообще, было либеральничанье о свободе печати...»

«Тень Доктора Фаустуса»: роковой недуг и метафизика возмездия

В советском блоковедении тема болезни поэта обычно сводилась к «сердечной астме» и общему истощению организма, вызванному революционным бытом.

Однако Евгения Иванова в своей книге касается темы, которая долгие годы оставалась фигурой умолчания, — венерического заболевания (сифилиса), сопровождавшего Блока на протяжении многих лет.

Медицинские свидетельства неумолимы. Если лечивший Блока от эндокардита доктор Пекелис мог не знать всей картины, то дневниковые записи самого поэта не оставляют сомнений.

В начале 1921 года, на фоне общего ухудшения состояния, у Блока начинается «новая серия визитов к врачам-венерологам», появляются записи о «лечении ртутью».

Физические страдания последних месяцев — боли, бред, припадки ярости — были вызваны сложным переплетением сердечного недуга и последствий давней болезни.

Любовь Дмитриевна Блок в своих воспоминаниях писала об этом с жесткой откровенностью, видя в недуге мужа трагедию раздвоенности его души:

«Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это — платная любовь и неизбежный результат — болезнь... Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безликая, купленная на несколько минут... Афродита Урания, и Афродита площадная, разделенные бездной…»

Именно одна из таких «площадных Афродит» внесла в жизнь поэта эту «бездну». Блок воспринимал возвращение болезни в 1921 году как свершение личного Апокалипсиса.

Это было то самое «Возмездие», о котором он написал поэму и которое теперь настигло его физически.

Болезнь и «свинья-матушка»

Весной 1921 года здоровье Блока резко ухудшилось. Начались сильные боли, одышка, приступы ярости.

Он бил мебель, в припадке разбил кочергой бюст Аполлона. Врачи диагностировали подострый септический эндокардит — воспаление внутренней оболочки сердца. Но все понимали: причина глубже.

В письме к Корнею Чуковскому от 26 мая 1921 года умирающий Блок написал страшные слова, ставшие приговором его отношениям с родиной и революцией: «Сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращается и все всегда болит... Итак, “здравствуем и посейчас” сказать уже нельзя: слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка-Россия, как чушка — своего поросенка».

Это было не просто физическое умирание. Это был крах веры.

Тот, кто призывал слушать революцию, оказался ее жертвой — не героической, а бытовой, стертой в пыль жерновами новой государственности.

Смерть без визы

История попыток спасти Блока — это отдельная трагедия. Врачи настаивали на лечении в Финляндии. Горький и Луначарский хлопотали перед Политбюро.

Но советская бюрократическая машина, замешанная на подозрительности, работала медленно.

Менжинский (ВЧК) писал Ленину: «Блок натура поэтическая; произведет на него дурное впечатление какая-нибудь история, и он совершенно естественно будет писать стихи против нас». Предлагалось вместо заграницы улучшить ему паек.

Пока решался вопрос, Блок угасал. Он бредил, кричал, требовал проверить, не сожгли ли экземпляры «Двенадцати».

Разрешение на выезд дали 6 августа.

Но 7 августа 1921 года Александр Блок умер.

На его похоронах, как вспоминал А. Мариенгоф, «шляпы было не видать». Хоронила Блока та самая старая интеллигенция, которую он отпевал в своих статьях, но к которой он, в конечном счете, принадлежал по крови и духу.

«Длинная фанатическая мысль» Блока оборвалась, оставив нам загадку его последнего отчаяния и великие стихи, рожденные в огне катастрофы.