Исаак Бабель: двойная жизнь и смерть великого писателя

«У меня нет биографии», — часто отшучивался Исаак Бабель, когда его просили рассказать о себе. Это была, конечно, лукавая уловка. Биография у него была, и такая, что хватило бы на десятерых: сын торговца, солдат, чекист (по его собственным словам), военный корреспондент, знаменитый писатель, «мастер молчания», жертва сталинского террора.

Но Бабель, великий мистификатор, предпочитал прятать свою настоящую жизнь за глянцевым фасадом литературных легенд.

Он носил очки, и этот простой оптический прибор стал его главной приметой и главным проклятием.

В мире, где ценилась грубая сила, где рубили головы «до седла» и топтали врагов конями, человек в очках был чужаком, «гнилым интеллигентом», мишенью. Бабель всю жизнь пытался преодолеть эту чуждость. Он «пошел в народ», сел на коня, научился маскироваться под своего.

Эта биография — попытка собрать рассыпанные осколки зеркала, в котором отражается лицо человека, хотевшего знать все о жизни и заплатившего за это знание жизнью.

Глава 1. Солнце Одессы (1894–1915)

Одесса — это не просто город. Это декорация, сцена, на которой разыгрывались драмы и комедии, создавшие миф о Бабеле. Он сам приложил руку к строительству этого мифа, написав «Автобиографию» и цикл рассказов о детстве, где правда так тесно переплетена с вымыслом, что отделить одно от другого почти невозможно.

Мальчик из «хорошей» семьи

Исаак Бабель родился 13 июля 1894 года на Молдаванке. Само это название — Молдаванка — звучит как выстрел или как начало авантюрного романа. Район бедноты, налетчиков, биндюжников.

В своих рассказах Бабель поселил там свое детство, окружив себя колоритными бандитами вроде Бени Крика. Но документы говорят о другом. Семья Бабеля не бедствовала.

Его отец, Эммануил (Манус) Исаакович, торговал сельскохозяйственными машинами.

Вскоре после рождения сына семья переехала в Николаев, а когда Изе исполнилось десять лет, вернулась в Одессу, но уже не на убогую Молдаванку, а в фешенебельный центр — на Ришельевскую улицу.

В «Автобиографии» 1924 года Бабель писал: «В Петербурге мне пришлось худо, у меня не было "правожительства"».

Это тоже было частью легенды — создать образ гонимого, пробивающегося с низов самородка.

На самом деле, его отец был состоятельным коммерсантом, и мальчик рос в атмосфере буржуазного достатка, хотя и омраченного ограничениями «черты оседлости».

Уроки скрипки и погромы

Детство еврейского мальчика в то время определялось двумя полюсами: стремлением родителей вывести детей в люди (через музыку или коммерцию) и страхом перед погромами.

Бабеля, как и многих его сверстников, заставляли учиться играть на скрипке. В рассказе «Пробуждение» он описывает эти мучения: вместо гамм он убегал в порт, слушал рассказы старых моряков и учился плавать.

Скрипка была билетом в большой мир, в Петербургскую консерваторию, куда не действовала процентная норма для евреев. Но у Бабеля не было таланта виртуоза. Зато у него был талант наблюдателя.

В 1905 году по югу России прокатилась волна погромов. В рассказе «История моей голубятни» Бабель описывает жуткую сцену: его двоюродного деда Шоила убивают, засовывая ему в рот рыбу.

«Мир был мал и ужасен», — пишет он. Мальчик, только что сдавший экзамены в гимназию, вместо триумфа сталкивается со звериной жестокостью.

Исследователи, однако, установили: во время погрома 1905 года Бабели жили в Николаеве и, судя по всему, не пострадали физически, хотя страх и ужас тех дней навсегда впечатались в память писателя. Этот опыт — опыт жертвы, беззащитной перед грубой силой, — станет ключевым для всего его творчества.

Коммерческое училище и месье Вадон

Не попав в престижное Одесское коммерческое училище имени Николая I из-за процентной нормы (хотя он сдал экзамены на отлично), Бабель год провел дома, проходя программу двух классов. Ему все же удалось поступить.

Училище было местом пестрым.

«Там обучались сыновья иностранных купцов, дети еврейских маклеров, сановитые поляки, старообрядцы», — вспоминал Бабель. Но главным человеком для него стал учитель французского языка, месье Вадон. Французская колония в Одессе была сильна, и Бабель влюбился в этот язык и литературу.

Он читал Мопассана и Флобера в оригинале, усваивая их стиль — сжатый, точный, чувственный.

Именно тогда у него возникла дерзкая мысль: стать «русским Мопассаном».

В статье «Одесса» (1916) молодой Бабель провозгласил: русской литературе не хватает солнца, она серая и унылая, как петербургский туман. Нужен человек с юга, который принесет в нее живую кровь, страсть и свет. Этим человеком он видел себя.

В 1911 году Бабель закончил училище и отправился в Киев, в Коммерческий институт.

Там он встретил свою будущую жену, Евгению Гронфейн, дочь богатого предпринимателя.

Но коммерция его не интересовала. Его манил Петербург — столица империи и литературы.

Глава 2. «В людях»: петроградское чистилище и маска "Лютова" (1916–1920)

Оказавшись в имперской столице в 1915 году, двадцатиоднолетний Бабель старательно лепит из себя литературного героя.

Позже в «Автобиографии» он напишет, что жил без прописки, скрывался от полиции и «квартировал в погребе на Пушкинской улице у одного растерзанного пьяного официанта». Красивая легенда о бедном художнике. Реальность, восстановленная исследователями, была прозаичнее, но оттого не менее интересна.

Студент Психоневрологического

Ни в каком подвале Бабель не жил. Он прибыл в Петроград с деньгами отца-коммерсанта и вполне легально.

Чтобы обойти черту оседлости и запрет на проживание евреев в столице, он использовал проверенный лаз — поступил сразу на четвертый курс юридического факультета Психоневрологического института.

Это учебное заведение, основанное академиком Бехтеревым, славилось своим либерализмом и было прибежищем для многих талантливых евреев, которым был закрыт путь в императорские университеты.

Однако учеба Бабеля интересовала мало. Его манило литературное электричество Петрограда. Город, охваченный войной и предчувствием краха, был серым, гранитным, чужим для южанина.

В своих ранних очерках Бабель будет постоянно противопоставлять этому холодному камню солнце и чувственность Одессы. Он пытался пробиться в столичные журналы, но везде получал отказ. Редакторы советовали ему бросить это дело и заняться торговлей. И тогда он пошел ва-банк — отправился к Горькому.

Под крылом «Буревестника»

Встреча с Алексеем Пешковым в редакции журнала «Летопись» стала поворотной точкой.

Горький, обладавший феноменальным чутьем на самородков, разглядел в молодом одессите нечто, чего не видели другие: сочетание изощренного стиля и грубой правды жизни.

В ноябре 1916 года «Летопись» публикует два рассказа Бабеля: «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна» и «Мама, Римма и Алла».

Эффект был подобен взрыву бомбы в гостиной. Читатели, привыкшие к высокой литературе, столкнулись с натурализмом, который сочли порнографией.

Описание быта проституток, физиологические подробности, отсутствие морализаторства — все это шло вразрез с традициями. Бабеля немедленно привлекли к уголовной ответственности по статье 1001 Уложения о наказаниях — за «истребление коренных начал общественного строя и нравственности».

Судебная машина империи работала медленно, а история — быстро. Февральская революция 1917 года сожгла судебные архивы вместе с полицейскими участками, и Бабель, как он сам выражался, был «спасен от суда».

Но главным итогом встречи с Горьким стало не это. Горький, видя, что молодой автор переполнен книжной мудростью, но мало знает о реальной России, вынес вердикт: «Писать вы умеете, но вы мало знаете... Идите в люди».

Репортер Апокалипсиса

Миф гласит, что после напутствия Горького Бабель замолчал на семь лет, чтобы «уйти в люди».

Исследователь Эфраим Зихер опровергает это: Бабель не молчал. Он писал, и писал много, но не художественную прозу, а жесткую публицистику.

В 1918 году он становится сотрудником горьковской газеты «Новая жизнь». Под псевдонимом «Баб-Эль» (звучащим библейски и экзотично) он публикует серию очерков «Дневник», которые рисуют страшную картину распадающегося Петрограда.

Если в одесских рассказах он романтизировал бандитов, то здесь он столкнулся с изнанкой революции без всякой романтики.

Бабель спускается на самое дно. Он пишет репортажи из морга, где горы неопознанных трупов лежат вповалку.

Пишет о приюте для подкидышей, где младенцы умирают от истощения, потому что «новая власть» не может наладить поставки молока. Пишет о дворце, превращенном в госпиталь, где раненые лежат на грязных матрасах под роскошными люстрами.

Его очерк «Дворец материнства» — это крик ужаса.

Революция обещала новый мир, но пока она принесла лишь разруху. Бабель-репортер фиксирует не величие замыслов большевиков, а их неспособность организовать элементарный быт.

Он описывает хаос, жестокость матросов, беспомощность интеллигенции. В этих текстах виден будущий автор «Конармии»: бесстрастный наблюдатель, фиксирующий детали катастрофы с точностью патологоанатома.

Газета «Новая жизнь» была закрыта Лениным в июле 1918 года за критику большевиков, и этот канал связи с читателем для Бабеля оборвался.

Чекист или переводчик?

Один из самых темных эпизодов биографии — служба в ЧК. В автобиографиях Бабель с гордостью (или бравадой) указывал, что работал в Чрезвычайной Комиссии.

Ходили слухи, что он лично участвовал в допросах и расстрелах. Константин Паустовский вспоминал слова Бабеля: «Нельзя писать, не зная, как и чем живут люди... Я должен был увидеть все своими глазами».

Однако архивные разыскания показывают иное.

Осенью 1917 года Бабель действительно поступил на службу в Иностранный отдел ЧК в Петрограде. Но его должность была скромной — переводчик. Знание французского, немецкого и идиша делало его ценным кадром для работы с документами и иностранцами.

Нет никаких свидетельств того, что он участвовал в карательных акциях. Но он находился внутри машины террора. Он видел тех, кто подписывал расстрельные списки, слышал разговоры в коридорах на Гороховой, видел, как интеллигентные юноши превращаются в палачей.

Позже, в 1920-х, он скажет своему другу: «Я научился смотреть на то, как убивают людей, и не отворачиваться». Этот опыт «неотворачивания» стал фундаментом его прозы.

Экспедиция за хлебом

Служба в ЧК была недолгой. В 1918 году Бабель отправляется в продовольственную экспедицию в Саратовскую губернию.

Это была «продармия» — отряды, которые силой изымали хлеб у крестьян для голодающих городов. Здесь Бабель увидел другую сторону Гражданской войны: не теоретические споры в Петрограде, а звериную ненависть мужика к городскому пришельцу.

Он видел, как прячут зерно, как убивают продотрядовцев, как продотрядовцы расстреливают заложников. Этот опыт научил его тому, что в России нет правых и виноватых, есть только стихия насилия, которая перемалывает всех. Именно тогда начинает формироваться его уникальный стиль: сочетание высокого библейского слога с низким, грязным языком насилия.

В этот же период (1919–1920) он возвращается в Одессу, где женится на Евгении Гронфейн.

Этот брак был бегством в старый, уютный мир, который уже был обречен. Но усидеть в Одессе он не мог. История творилась не там.

Рождение Кирилла Лютова

К 1920 году Бабель понимает: чтобы написать великую книгу о революции, нужно быть в центре главного события момента. Этим событием была Советско-польская война. Первая конная армия Буденного шла на Варшаву.

Но как еврейскому интеллигенту, сыну торговца, попасть в казачью армию, насквозь пронизанную антисемитизмом?

Казаки ненавидели евреев исторически, веками. Появиться там под фамилией Бабель означало стать изгоем или трупом в первой же канаве.

И тогда происходит мистификация. При помощи Михаила Кольцова, влиятельного советского журналиста, Бабель получает фальшивые документы. Исаак Эммануилович Бабель исчезает.

На свет появляется Кирилл Васильевич Лютов, русский, православный, кандидат прав Петербургского университета. Фамилия «Лютов» выбрана гениально — она звучит грозно, по-казацки, скрывая мягкость и интеллигентность носителя.

Он отправляется в Конармию как военный корреспондент РОСТА (Российского телеграфного агентства).

У него в кармане — мандат, на носу — очки (которые он не может снять из-за плохого зрения), а в душе — «осень», как он сам напишет в дневнике.

В этом новом обличье он вступает в мир, где человеческая жизнь стоит дешевле патрона. Он едет верхом, хотя ездит плохо, сбивая спину в кровь. Он спит рядом с убийцами, ест из одного котла с погромщиками и записывает каждое их слово. Маска Кирилла Лютова прирастает к лицу.

Он вынужден скрывать свое еврейство, слушая, как казаки рассказывают о том, как они «резали жидов». Это двойное существование — русского военкора снаружи и еврейского наблюдателя внутри — создает то невероятное напряжение, которое позже взорвется на страницах «Конармии».

Так, через ложь, подлог и мимикрию, Бабель прорывается к своей главной правде. Он отправляется в поход, который изменит русскую литературу.

Глава 3. Всадник и писатель (1920–1925)

Кирилл Лютов вернулся с польского фронта живым, но Исаак Бабель вернулся оттуда другим человеком. Он привез с собой потрепанный полевой дневник, исписанный мелким, бисерным почерком. Эти заметки были не литературой, а кардиограммой агонии. Из этих обрывочных фраз, криков и наблюдений предстояло выплавить прозу, которой еще не знала русская словесность.

Анатомия «Конармии»

В 1923–1924 годах Бабель начинает публиковать рассказы из цикла «Конармия» в журналах «Леф» и «Красная новь». Эффект был ошеломляющим. Советская литература того времени уже выработала канон описания Гражданской войны: героические комиссары, сознательные рабочие, враги-белогвардейцы. У Бабеля не было ничего похожего.

Вместо эпоса — физиология. Вместо подвигов — убийство гуся («Мой первый гусь»), кража улья с медом, изнасилования, расстрелы пленных. Его казаки не были «рыцарями революции».

Они были стихией — жестокой, красивой в своей дикости и абсолютно аморальной. Бабель писал не чернилами, а густой смесью крови, грязи и спермы, украшая это изысканными метафорами.

В рассказе «Соль» боец Балмашев убивает женщину-мешочницу, которая везла соль под видом младенца, обвиняя ее в предательстве революции. Язык этого рассказа — сказ, имитация народной речи, но поднятая до высот библейской притчи.

Бабель нашел уникальный стиль: он сочетал французскую точность Флобера (которого боготворил) с русским юродством и еврейской печалью.

В дневнике 1920 года он писал: «Описывать я не умею». Это было кокетство. Он умел не описывать, а преображать.

Реальный начдив Апанасенко превратился в эпического Павличенко, бандит — в героя. Бабель эстетизировал насилие, потому что боялся его и восхищался им одновременно. Как интеллигент, он чувствовал свою ущербность перед лицом этой первобытной силы и пытался присвоить её через слово.

«Бабизм Бабеля»: конфликт с Буденным

Публикация «Конармии» вызвала ярость Семена Буденного, легендарного командарма Первой конной. В 1924 году в журнале «Октябрь» вышла его разгромная статья «Бабизм Бабеля в Красной Нови».

Буденный, человек простой и прямой, увидел в рассказах клевету. Он обвинял писателя в том, что тот подсматривал за армией «из тылов», копался в грязном белье и не увидел главного — революционного порыва.

«Гражданин Бабель рассказывает нам про баб, про то, как красноармеец застрелил гуся, но где Конармия?» — негодовал маршал.

Для Буденного Бабель был чужаком, «литературным дегенератом», который осмелился очернить святыню.

На защиту Бабеля встал Горький. Он ответил Буденному публично, заявив, что писатель имеет право на свою правду, и что он, Горький, видит в Бабеле лучшего писателя новой России.

Этот спор вышел далеко за рамки литературной полемики. Это был конфликт двух правд: правды идеологической, лакированной, и правды художественной, страшной.

Сталин, наблюдавший за перепалкой, занял выжидательную позицию, но "галочку" напротив фамилии Бабеля поставил.

Король Молдаванки

Параллельно с «Конармией» Бабель публикует «Одесские рассказы» (1923–1924). Если в «Конармии» он пытался слиться с чужой силой, то здесь он творил миф о своей собственной почве.

Одесса Бабеля — это не реальный город, а солнечная утопия. Его Беня Крик — не просто налетчик, а «Король», еврейский Робин Гуд, человек, который умеет жить «с блеском». Бабель, задыхавшийся в серости советских будней и казарменном быте, придумал мир, где евреи не являются жертвами погромов.

Наоборот, они сильны, вооружены, сексуальны и веселы.

«Беня говорит мало, но он говорит смачно», — пишет Бабель. Язык «Одесских рассказов» — это пряная смесь русского, идиша и украинского, создающая неповторимый колорит.

Фразы вроде «выпимши водку» или «не размазывайте кашу по столу» вошли в культурный код.

Эфраим Зихер отмечает, что «Одесские рассказы» были для Бабеля формой психотерапии.

Создавая образ сильного еврея-налетчика, он компенсировал комплекс «человека в очках», вечной жертвы истории. Беня Крик был тем, кем хотел бы, но не мог стать сам Исаак Бабель — человеком действия, свободным от рефлексии.

Слава и сомнения

К 1925 году Бабель становится литературной звездой первой величины. Его переводят на европейские языки, им восхищаются Хемингуэй и Мальро. В СССР его называют первым писателем эпохи.

Он получает квартиру в Москве, паек, статус. Казалось бы, живи и пиши.

Но Бабель пишет мучительно мало. «Я стал мастером жанра молчания», — горько пошутит он позже. Причина была не в лени.

Его перфекционизм стал легендой. Паустовский вспоминал, как Бабель показывал ему рукопись рассказа «Любка Казак» — двести страниц черновиков ради пяти страниц печатного текста.

Он переписывал каждую фразу десятки раз, добиваясь того, чтобы «никакое железо не могло войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя».

Но была и другая причина. Бабель видел, как меняется страна. НЭП (Новая экономическая политика) принес сытость, но не принес свободы. Партийный контроль усиливался.

Бабель понимал, что его видение мира — сложное, амбивалентное, полное иронии — все меньше вписывается в прокрустово ложе советской идеологии. Он не мог писать «как надо», а писать «как есть» становилось все опаснее.

Глава 4. Парижское искушение (1925–1932)

Вторая половина 1920-х годов для Бабеля — это время раздвоенности. Он живет между Советской Россией и Западной Европой, между статусом советского классика и ролью эмигранта поневоле.

Семья за кордоном

Еще в 1925 году его жена, Евгения Гронфейн, уехала в Париж. Отношения между ними были сложными: Евгения устала от его измен, от неустроенности быта, от его вечных разъездов.

Вскоре во Францию эмигрировали и мать Бабеля с его сестрой. Писатель остался в СССР один, но с постоянной мыслью о Париже.

В 1927 году ему удается выбить загранпаспорт. Он едет в Париж, город своей мечты, город Флобера и Мопассана.

Там, в июле 1929 года, рождается его дочь Наталья. Бабель счастлив, он гуляет с коляской по Люксембургскому саду, встречается с русскими эмигрантами, общается с французскими интеллектуалами.

Но Париж оказывается ловушкой. Бабель обнаруживает, что не может писать вне России. Языковая среда для него — как вода для рыбы.

В Париже он чувствует себя немым.

«Здесь можно жить, но здесь нельзя работать», — пишет он друзьям. К тому же, финансовое положение его семьи во Франции было шатким. Гонорары за переводы поступали нерегулярно, а советские деньги там не имели веса.

Между молотом и наковальней

Бабель начинает челночную дипломатию. Он возвращается в Москву, чтобы заработать денег и подтвердить лояльность, затем снова едет в Париж. Власти пока терпят это, надеясь использовать его международный авторитет.

Горький, живший тогда в Сорренто, также служит ему защитой.

Но в СССР атмосфера сгущается. Начинается коллективизация. В 1930 году Бабель едет в украинское село, чтобы увидеть «великий перелом» своими глазами. Увиденное потрясает его.

Голод, разруха, отчаяние крестьян. В письмах он осторожен, но в разговорах с близкими не сдерживается: «Творится что-то невообразимое. Это война власти с народом».

Он пытается написать книгу о коллективизации («Великая Старица»), но работа не идет. То, что он видит, невозможно уложить в рамки дозволенного цензурой, а лгать он не хочет и не умеет.

Рассказ «Гапа Гужва» (один из немногих опубликованных отрывков) показывает страшную трансформацию деревни, но это лишь бледная тень реальности.

Парижское одиночество

В 1932 году Бабель снова в Париже. Он пытается наладить отношения с женой, но трещина уже слишком глубока. Евгения отдаляется от него. Бабель мечется. Ему предлагают остаться в эмиграции, стать «невозвращенцем».

Для многих это был бы выход. Но для Бабеля — тупик. Он говорит: «Я нужник, который предпочитает пахнуть на родине».

Он чувствует, что как писатель он нужен только в России, пусть даже эта Россия становится все страшнее.

К тому же, в Москве у него начинается новый роман. Еще в 1932 году он знакомится с Антониной Пирожковой, молодым инженером-метростроевцем. Эта женщина, далекая от литературной богемы, станет его последней любовью и ангелом-хранителем его наследия.

В сентябре 1933 года Бабель принимает роковое решение. Он окончательно возвращается в СССР, оставляя жену и дочь во Франции.

Он едет навстречу своей гибели, возможно, смутно предчувствуя её, но не в силах оторваться от источника своего вдохновения — мучительной, кровавой и притягательной русской жизни.

Глава 5. Великое молчание (1932–1939)

К началу 1930-х годов Бабель оказался в странном положении. Он был живым классиком, чьи книги («Конармия» и «Одесские рассказы») переиздавались огромными тиражами, но от него ждали новых побед. Ждали романа о коллективизации, о ЧК, о социалистическом строительстве. А он молчал.

Инженер и писатель

Возвращение в СССР в 1933 году совпало с кардинальными переменами в личной жизни. Бабель встретил Антонину Пирожкову.

Она была полной противоположностью его парижской жене и вообще женщинам его круга. Не богема, не «тонкая штучка», а инженер-конструктор, строитель Московского метрополитена. Красивая, строгая, деловая сибирячка.

«Вы похожи на праздник, — сказал ей Бабель при знакомстве. — На праздник труда».

Их союз был необычным. Они долго не имели своего жилья, скитаясь по чужим квартирам и гостиницам. Бабель, привыкший к неустроенности, относился к этому философски, но для Антонины Николаевны, женщины порядка, это было испытанием.

В 1937 году у них родилась дочь Лида.

Пирожкова в своих мемуарах рисует Бабеля домашнего: веселого, любящего принимать гостей, обожающего розыгрыши. Но за этим фасадом скрывалась глубокая тревога.

Он почти перестал показывать свои рукописи. Раньше он читал черновики друзьям, теперь — прятал их в стол. Он работал мучительно, переписывая фразы по двадцать раз, но результатом была тишина.

«Я стал мастером жанра молчания»

В 1934 году состоялся Первый съезд советских писателей. Это было грандиозное шоу, призванное продемонстрировать единство литературы и партии. Бабель выступил с речью, которая стала легендарной. Он вышел на трибуну и с грустной иронией произнес:

«Партия и правительство дали нам все, отняв у нас только одно право — право плохо писать. Товарищи, давайте не будем спешить воспользоваться этим правом... Я придумал новый жанр — жанр молчания».

Зал смеялся и аплодировал. Бабель снова всех очаровал. Но это была смертельно опасная шутка.

В стране, где литература была приравнена к государственному делу, молчание приравнивалось к саботажу.

Сталин, внимательно следивший за литературой, не любил, когда молчат. Он ждал, когда «инженеры человеческих душ» начнут воспевать его эпоху. Бабель же не мог заставить себя писать фальшь.

Он пытался найти компромисс, работая над пьесой «Мария» и рассказами о коллективизации, но они выходили слишком мрачными и не укладывались в канон соцреализма.

Работа в кино: «Бежин луг»

Чтобы заработать на жизнь (а Бабель содержал огромную семью: жену и дочь в Париже, мать и сестру в Бельгии, новую семью в Москве), он ушел в киносценаристику. Это была поденщина, но она давала деньги и иллюзию деятельности.

Самым громким и трагичным проектом стала работа с Сергеем Эйзенштейном над фильмом «Бежин луг» (1935–1937).

Это была история о Павлике Морозове, перенесенная в контекст библейской борьбы отца и сына. Бабель переписывал диалоги, пытаясь вдохнуть жизнь в схематичный сюжет.

Фильм получился гениальным и страшным. Настолько страшным, что его запретили, а единственную копию смыли.

Эйзенштейну пришлось публично каяться. Для Бабеля это стало очередным сигналом: его видение мира несовместимо с советской реальностью.

Опасное любопытство

Бабеля всегда влекло к людям силы. В 1920-м это были казаки Буденного. В 1930-е это были чекисты и партийные бонзы.

Он дружил с наркомом НКВД Николаем Ежовым, точнее, был вхож в его дом через жену Ежова — Евгению Гладун (Хаютину).

Евгения Соломоновна держала литературный салон, где собирались писатели, журналисты, джазмены. Бабель был там частым гостем. Пирожкова вспоминала, как она предостерегала мужа от этих визитов.

«Мне интересно, — отвечал Бабель. — Я хочу понюхать, чем там пахнет».

Он «нюхал» атмосферу большого террора у самого его источника. Он полагал, что как писатель-психолог он находится в позиции наблюдателя, которого не тронут. Это была роковая ошибка.

Когда звезда Ежова закатилась и его самого арестовали (а потом расстреляли), все, кто был вхож в его дом, оказались под прицелом. Близость к власти в СССР была самой короткой дорогой на эшафот.

В конце 1930-х тучи сгущались. Исчезали друзья и знакомые. Арестовали журналиста Михаила Кольцова, который когда-то помог Бабелю стать Кириллом Лютовым. Арестовали Бориса Пильняка.

Бабель понимал, что кольцо сжимается. Но бежать было некуда.

Глава 6. Роковой 1939-й

Ранним утром 15 мая 1939 года на дачу в Переделкино, где находились Бабель и Пирожкова, приехала черная «эмка». Из машины вышли люди в форме.

«Не велели зажигать свет, — вспоминала Антонина Николаевна. — Освещая путь карманными фонариками, мы прошли к калитке».

Обыск длился недолго. Забрали всё: рукописи, черновики, записные книжки, письма. Забрали те самые папки с неизданными рассказами, над которыми Бабель корпел годами.

В машине, по дороге в Москву, Бабель сказал жене только одну фразу, которая стала эпитафией его жизни: «Не дали закончить».

Он верил, что это недоразумение, что разберутся, что его, автора «Конармии», нельзя просто так стереть в лагерную пыль.

Его привезли на Лубянку. Ворота захлопнулись. Антонина Пирожкова осталась одна на пустой площади. Для неё начались десятилетия ожидания.

Дело № 419

Следствие длилось семь месяцев. Первые три дня Бабеля допрашивали непрерывно. Его следователем был некто Шварцман, садист, известный своим умением «раскалывать» интеллигентов.

В архивах сохранились протоколы допросов. Сначала Бабель отрицает все обвинения.

Он пытается объяснить, что он писатель, что он встречался с иностранцами (Андре Мальро, Леоном Фейхтвангером) по заданию ВОКСа (Всесоюзного общества культурной связи с заграницей).

Но следователей не интересует литература. Им нужен заговор.

К делу подшиты показания уже арестованных ранее знакомых Бабеля. Его обвиняют в том, что он:

Шпион. Работает на французскую и австрийскую разведки (через Мальро и Штайнера).

Террорист. Готовил покушения на вождей партии (вместе с женой Ежова).

Троцкист. Участник антисоветской организации писателей.

Начинаются «меры физического воздействия». Пытки. Почерк Бабеля в протоколах меняется, становится дрожащим, сбивчивым.

Он ломается. Он начинает подписывать всё, что ему подсовывают.

Он «признается», что был завербован французским писателем Андре Мальро. Что передавал шпионские сведения о состоянии советской авиации (какие сведения мог знать писатель?!).

Что вел контрреволюционные разговоры с Юрием Олешей, Валентином Катаевым, Сергеем Эйзенштейном, Соломоном Михоэлсом.

Бабеля заставили оговорить своих друзей. Но даже в этом аду он пытается выторговать им жизнь. В поздних протоколах, когда пытки, видимо, ослабли, он пишет заявления с отказом от части показаний: «Я оговорил Эйзенштейна и Михоэлса... они честные советские люди».

Он пытается спасти хотя бы их, понимая, что себя уже не спасти.

20 минут суда

26 января 1940 года состоялось заседание Военной коллегии Верховного суда. Оно проходило в кабинете начальника бутырской тюрьмы. Суд длился ровно 20 минут.

Бабель заявил: «Я не виновен. Я не шпион. Я никогда не допускал никаких действий против Советского Союза. Я просил бы дать мне возможность закончить мою литературную работу».

Последнее слово подсудимого: «Я прошу только об одном — дайте мне закончить работу».

Приговор: высшая мера наказания — расстрел. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Расстрел

Исаака Бабеля расстреляли на следующий день, 27 января 1940 года, в 1 час 30 минут ночи.

Его тело, вместе с телами других жертв (в тот же день расстреляли режиссера Мейерхольда и писателя Кольцова), отвезли в Донской монастырь и сожгли в крематории.

Прах свалили в общую яму, которая сейчас называется «Могила невостребованных прахов № 1».

Возвращение

Антонина Пирожкова ничего не знала о расстреле. Ей сказали стандартную фразу: «Десять лет без права переписки». Она ждала.

Когда началась война, она эвакуировалась с дочерью и инженерами Метростроя на Кавказ. Она верила, что Бабель жив, что он где-то в лагерях, может быть, строит дороги или валит лес.

Она писала прошения во все инстанции. Ей лгали. В 1947 году ей сообщили, что Бабель жив и находится в заключении.

В 1954 году, после смерти Сталина, она получила справку о смерти мужа, датированную 1941 годом (якобы умер от паралича сердца). Это тоже была ложь — чекисты заметали следы расстрелов.

Лишь в 1984 году, когда открылись архивы КГБ, Антонина Николаевна узнала правду о дате и причине смерти.

Она прожила долгую жизнь (умерла в 2010 году в возрасте 101 года), посвятив её возвращению наследия Бабеля.

Рукописи, изъятые при аресте, так и не были найдены. 15 папок, в которых, возможно, были законченные «новые» «Одесские рассказы», роман о ЧК и повесть о коллективизации, исчезли в недрах Лубянки.

На запросы журналиста Виталия Шенталинского в 1990-х годах КГБ ответило: «Рукописи сожжены как не представляющие ценности».

Но сжечь Бабеля не удалось. «Конармия» и «Одесские рассказы» пережили своих гонителей. Текст оказался прочнее, чем человеческое тело. Бабель, мечтавший разгадать загадку русской жизни и найти рецепт бессмертия через стиль, все-таки добился своего.

Он заплатил за это страшную цену, но его голос — ироничный, печальный и ослепительно яркий — звучит до сих пор.

Список использованных источников

Зихер Э. «Еврей на коне». Культурно-исторический контекст творчества И. Э. Бабеля. СПб, Библиороссика, 2024

Пирожкова А.Н. Я пытаюсь восстановить черты. О Бабеле и не только о нем. М.: АСТ, 2013.

Шенталинский В. Рабы свободы: В литературных архивах КГБ . М.: Прогресс-Плеяда, 2009.