Перевод внутри перевода: почему «Тайваньские путевые заметки» получили Букера

Роман Ян Шуан-цзы «Тайваньские путевые заметки» начинается как почти классическая история о путешествии, отмечает критик The New York Times.

Японская писательница приезжает на Тайвань, а местная переводчица помогает ей понять остров: язык, еду, маршруты, привычки, исторические слои. Но очень быстро эта внешне простая схема начинает работать против самой себя.

Перед нами не путевые заметки, а роман о власти, колонии и праве говорить за другого.

Действие происходит в 1938 году.

Тайвань находится под властью Японии. Аояма Тидзуко, японская писательница, приезжает на остров по официальному приглашению: ей предстоит читать лекции и писать очерки для японских изданий.

Её сопровождает О Тидзуру, талантливая переводчица, которая знает Тайвань гораздо глубже, чем гостья когда-либо сможет узнать его за год поездок.

На первом уровне это история дружбы. Тидзуко задаёт вопросы, Тидзуру объясняет. Они разговаривают о еде, городах, дорогах, привычках. Но между ними всё время остаётся то, что нельзя отменить личной симпатией: одна принадлежит к империи, другая к колонии.

Тидзуко не хочет быть голосом японской власти. Она понимает, кто оплатил её поездку, и старается держаться от пропагандистской роли на расстоянии. Но от империи нельзя просто отойти в сторону.

Она уже встроена в сам маршрут: в сакуру, которую японцы вырастили на Тайване, в железную дорогу, построенную для нужд метрополии, в привычку описывать чужую землю так, чтобы она стала удобной для читателя из страны-завоевателя.

Отсюда главный нерв романа. Когда Тидзуко покупает Тидзуру кимоно, это забота или мягкое принуждение к японскости?

Когда советует ей уехать в Нагасаки, а не выходить замуж за выбранного семьёй мужчину, это поддержка или навязывание собственной модели свободы? Ян Шуан-цзы не даёт простых ответов, потому что в таких отношениях почти ни один жест не бывает чистым.

Перевод в романе становится не технической работой, а формой власти. Переводчик живёт между двумя языками и двумя системами. Он может обслуживать империю, делая колонию понятной и безопасной для неё. Но он же лучше других видит, как устроено подчинение: какие слова сглаживают насилие, какие объяснения превращают давление в «культуру», какие подробности помогают присвоить чужую жизнь.

Поэтому «Тайваньские путевые заметки» устроены как роман-матрёшка. Разговоры о еде постепенно начинают заменять прямой разговор о чувствах: между Тидзуко и Тидзуру возникает напряжение, которое почти нигде не называется прямо.

Сама книга при этом выдана за перевод японского романа, который Тидзуко будто бы написала спустя годы после возвращения в Нагасаки.

По внутренней легенде, этот роман вышел в Японии в 1954 году. Потом его дважды перевели на китайский: сначала сама Тидзуру, затем, десятилетия спустя, Ян Шуан-цзы.

Вокруг основного текста появляются послесловия, примечания, архивные следы, голоса настоящих и вымышленных переводчиков. Читатель всё время вынужден уточнять: кто сейчас говорит, кто переводит, кто редактирует память и кто получает право на чужую историю.

Английская переводчица Лин Кинг добавляет ещё один слой. В своём послесловии она пишет, что сверялась с японским переводом тайваньского романа, который притворяется тайваньским переводом японского романа.

Роман показывает, что империи существуют не только через армию, администрацию и границы. Они живут в языке, в маршрутах путешествий, в музейных описаниях, в гастрономических заметках, в привычке объяснять чужую культуру от имени тех, кто смотрит на неё сверху.

Когда Тидзуру снова появляется в вымышленном послесловии уже пожилой женщиной в американском городе Колумбия, штат Миссури, становится ясно, что роман говорит не только о Японии и Тайване.

Это книга о том, как одна империя сменяет другую, как перевод переживает политические режимы и как долго чужой голос может проходить через чужие руки, прежде чем вернуть себе хотя бы часть собственной интонации.