"Рязанский сахар": хроника взрывов в Москве, Буйнакске и Волгодонске в 1999

К 1999 году политическая ситуация в России напоминала цугцванг. Эпоха Бориса Ельцина клонилась к закату, сопровождаемая физической немощью президента и катастрофическим падением доверия к власти.

В Кремле царила атмосфера, близкая к панике. Правящий клан, который в прессе и кулуарах называли «Семьей» (близкие родственники президента, олигархи вроде Бориса Березовского и Романа Абрамовича, глава администрации Александр Волошин и Валентин Юмашев), лихорадочно искал выход.

Главной угрозой для «Семьи» стал тандем мэра Москвы Юрия Лужкова и бывшего премьера Евгения Примакова.

Созданный ими блок «Отечество — Вся Россия» уверенно шел к власти. Примаков, тяжеловес российской политики, не скрывал своих намерений: в случае победы на президентских выборах он был готов пересмотреть итоги приватизации и начать уголовное преследование окружения Ельцина.

Тюрьма для членов «Семьи» казалась вполне реальной перспективой.

Нужен был преемник. Человек, который не только выиграет выборы, но и даст железные гарантии безопасности уходящему клану. Выбор пал на директора ФСБ Владимира Путина.

Однако существовала одна, казалось бы, неразрешимая проблема: рейтинг. По состоянию на лето 1999 года популярность директора ФСБ колебалась в районе статистической погрешности — около двух процентов. Электорат не знал этого человека, а те, кто знал, воспринимали его как серую фигуру без харизмы.

Политтехнологи Кремля понимали: в спокойной, мирной стране выборы выиграет Примаков.

Чтобы перевернуть шахматную доску, требовалось нечто экстраординарное. Необходим был шок, страх и образ «сильной руки», способной защитить нацию. Как отмечают исследователи, сценарий прихода к власти через дестабилизацию обстановки обсуждался в спецслужбах давно.

В частности, рассматривались варианты введения чрезвычайного положения или создания условий, при которых выборы станут безальтернативными.

Именно в этой атмосфере политической безнадежности для Кремля на юге России начали сгущаться тучи. Чечня, де-факто независимая после Хасавюртовских соглашений, превратилась в зону нестабильности. Однако для начала большой войны нужен был весомый повод.

Странные связи между российскими олигархами, близкими к Кремлю, и чеченскими полевыми командирами стали предметом обсуждения еще до начала активной фазы конфликта.

Существуют стенограммы перехваченных разговоров, где Борис Березовский обсуждает финансовые вопросы с одним из идеологов чеченского исламизма Мовлади Удуговым.

Речь шла о крупных суммах денег. По одной из версий, деньги передавались на «выкуп заложников», по другой — это было финансирование вторжения боевиков в Дагестан, которое должно было стать тем самым casus belli — поводом к войне.

В августе 1999 отряды Шамиля Басаева и Хаттаба вторглись на территорию Дагестана. Российская армия и местные ополченцы дали отпор.

Но локального конфликта в горах было недостаточно для того, чтобы сплотить всю страну вокруг малоизвестного директора ФСБ, который 9 августа был назначен исполняющим обязанности премьер-министра. Стране нужно было почувствовать дыхание войны у себя дома.

Буйнакск. Первая кровь

4 сентября 1999 война вышла за пределы зоны боевых действий. В 21 час 45 минут в дагестанском городе Буйнакск взорвался грузовик ГАЗ-52.

Машина была припаркована рядом с пятиэтажным жилым домом № 3 на улице Леваневского, где проживали семьи офицеров 136-й бригады Министерства обороны.

Взрыв был чудовищной силы. Два подъезда дома обрушились, превратившись в груду бетона и арматуры.

Под завалами погибли 64 человека, 146 получили ранения.

Но жертв могло быть гораздо больше. В тот же вечер в Буйнакске был обнаружен второй грузовик — ЗИЛ-130, набитый взрывчаткой.

В нем находился часовой механизм, установленный на 01:30 ночи.

Обезвредить адскую машину удалось благодаря бдительности местных жителей и профессионализму командира инженерно-саперного батальона бригады.

Саперы, прибывшие на место, обнаружили в кузове документы на имя Исы Зайнутдинова.

Анализ взрывчатки из второго грузовика показал: это была смесь аммиачной селитры и алюминиевой пудры. Это простая, но эффективная смесь. Однако то, что произошло дальше, заставило экспертов говорить о применении гораздо более мощных и профессиональных веществ.

Буйнакск стал прелюдией. Он был далеко, на Кавказе, где война казалась привычным делом. Москва продолжала жить своей жизнью, готовясь ко Дню города. Никто не мог предположить, что через четыре дня ад придет в спальные районы столицы.

Гурьянова, 19. Ночной кошмар

Москва, ночь с 8 на 9 сентября 1999.

Жители девятиэтажного дома № 19 по улице Гурьянова (район Печатники) спали. Это был обычный рабочий район, населенный простыми людьми.

В 23:59:58 раздался взрыв.

Мощность детонации составила около 300–400 кг в тротиловом эквиваленте. Взрывное устройство было заложено на первом этаже, в нежилом помещении, которое сдавалось в аренду.

Взрывная волна уничтожила два подъезда — третий и четвертый. Бетонные перекрытия сложились, как карточный домик, погребая под собой спящих людей.

Картина на месте трагедии напоминала кадры военной хроники.

Горы битого кирпича, пыль, крики раненых, вой сирен. Спасатели, разбиравшие завалы, находили фрагменты тел, которые невозможно было опознать.

Официальный итог трагедии: 100 погибших, 690 раненых.

Сразу после взрыва на улице Гурьянова заговорили о «чеченском следе».

Власть получила идеальный аргумент для жесткой риторики. Владимир Путин, комментируя ситуацию, использовал лексику, которая мгновенно запомнилась населению.

Говоря о террористах, он пообещал «мочить их в сортире». Эта фраза стала поворотным моментом в восприятии его образа.

Из серого чиновника он превращался в волевого лидера военного времени.

Следствие быстро установило, что помещение на первом этаже дома на Гурьянова арендовал некий Мухит Лайпанов. Позже выяснилось, что этот человек погиб еще в феврале 1999, а его паспортом воспользовался другой человек — Ачемез Гочияев.

Имя Гочияева станет ключевым в официальной версии событий. ФСБ объявит его организатором терактов.

Однако в этой версии сразу появились странности. Гочияев, по утверждению журналистов-расследователей, не был фанатиком-смертником. Он был предпринимателем.

Впоследствии он утверждал, что его использовали «втемную».

По его версии, к нему обратился старый знакомый, который предложил арендовать подвалы в разных районах Москвы под склады (якобы для хранения чая, сахара и других продуктов).

Гочияев согласился и действительно арендовал четыре помещения: на улице Гурьянова, на Каширском шоссе, на Борисовских прудах и на улице Краснодарской.

После взрыва на Гурьянова Гочияев, поняв, что его подставили и что в арендованных им подвалах лежал не сахар, а взрывчатка, сам позвонил в милицию.

Он сообщил адреса других складов, чтобы предотвратить новые жертвы. Но его звонки, если верить этой версии, были проигнорированы или скрыты.

Взрывчатка, использованная в Москве, отличалась от той, что нашли в Буйнакске.

Экспертиза показала наличие гексогена (RDX). Это мощное бризантное взрывчатое вещество, которое производится только на специализированных промышленных предприятиях и находится под строгим контролем государства.

Оборот гексогена в таких количествах (тонны) без ведома спецслужб представляется крайне затруднительным. Чтобы взорвать дом, недостаточно просто положить мешок со взрывчаткой. Нужно грамотно рассчитать место закладки, чтобы разрушить несущие конструкции.

Характер разрушений на Гурьянова говорил о том, что взрыв был спланирован профессионалами подрывного дела.

Каширское шоссе. Роковая ошибка

После взрыва на улице Гурьянова Москва погрузилась в страх. Власти объявили о тотальных проверках жилого фонда. Участковым было приказано проверить все подвалы, чердаки и нежилые помещения.

13 сентября, в день траура по погибшим в Печатниках, должен был произойти второй взрыв. Но система дала сбой — или, наоборот, сработала с ужасающей, циничной точностью.

Дом № 6 корпус 3 по Каширскому шоссе был кирпичной восьмиэтажкой.

В подвале этого дома, как и на Гурьянова, находился «склад», арендованный по документам Лайпанова (Гочияева).

12 сентября, за день до взрыва, в этот дом пришел участковый милиционер. Он проводил проверку в рамках усиления безопасности. Участковый осмотрел подвал. Он увидел мешки, сложенные штабелями.

Владелец помещения сказал, что это сахар. Милиционер не стал проверять содержимое, не вызвал собаку, не взял пробы. Он просто ушел.

Более того, в этом подвале находился мебельный магазин. Хозяин магазина позже рассказывал, что видел мешки с надписью «Сахар», но они показались ему странными. Однако никаких мер принято не было.

13 сентября 1999 года в 5 часов утра дом на Каширском шоссе взлетел на воздух.

Этот взрыв был еще более эффективным с точки зрения разрушения. Кирпичный дом был уничтожен полностью.

На его месте образовалась гора битого кирпича высотой в несколько этажей. Шансов выжить у жильцов практически не было. Погибли 124 человека, в том числе 13 детей.

Два взрыва в Москве за четыре дня изменили психологию нации. Люди боялись ложиться спать.

В спальных районах стихийно формировались дружины самообороны.

Мужчины дежурили у подъездов, проверяли документы у незнакомцев, заклеивали бумажками двери подвалов, чтобы проверить, не входил ли кто ночью. Страна требовала защиты.

И власть эту защиту обещала, указывая на Чечню как на единственный источник зла.

В этот момент общество было готово одобрить любые действия силовиков. Рейтинг Путина начал стремительный рост.

Тезис «взрывают чеченцы» не подвергался сомнению в официальных СМИ. Телеканалы, контролируемые Березовским (ОРТ) и государством (РТР), работали в режиме военной пропаганды.

«Пророчество» Геннадия Селезнева и Волгодонск

Следующий акт трагедии произошел в Волгодонске (Ростовская область). Но перед этим случился эпизод, который до сих пор вызывает вопросы и считается одним из доказательств того, что власть знала о взрывах заранее.

13 сентября, через несколько часов после взрыва на Каширском шоссе, в Государственной Думе проходило заседание Совета Думы.

Спикер Геннадий Селезнев (член КПРФ) получил записку от секретариата. Он зачитал ее депутатам в микрофон:

— Вот передают сообщение. По сообщению из Ростова-на-Дону, сегодня ночью взорван жилой дом в городе Волгодонске.

В зале повисла тишина.

Депутаты приняли информацию к сведению. Однако 13 сентября в Волгодонске ничего не взрывалось. Взрывы были в Москве.

Прошло три дня.

16 сентября 1999 в 5 часов 57 минут утра в Волгодонске взорвался грузовик ГАЗ-53, припаркованный у девятиэтажного жилого дома № 35 по Октябрьскому шоссе.

Мощность взрыва была колоссальной — от 850 до 1850 кг в тротиловом эквиваленте. Фасад дома был разрушен, обрушились перекрытия и лестничные пролеты.

Погибли 19 человек, 89 были госпитализированы. Взрывной волной выбило стекла в половине города.

Получалось, что спикер Госдумы Селезнев сообщил о теракте за три дня до того, как он произошел.

Когда 17 сентября Селезнев снова вел заседание, к нему подошел лидер ЛДПР Владимир Жириновский. Он был взбешен и потребовал объяснений:

— Вспомните, Геннадий Николаевич, вы нам в понедельник сказали, что дом в Волгодонске взорван, за три дня до взрыва. Как же это понимать? Вас же кто-то проинформировал...

Селезнев, быстро отключив микрофон Жириновскому, не дал ему договорить. Фразу просто замяли.

Официального расследования этого «фальстарта» проведено не было. Впоследствии ФСБ объясняла это ошибкой и путаницей, но для сторонников версии о причастности спецслужб это стало прямым доказательством: сценарий взрывов был написан заранее, и кто-то из исполнителей просто перепутал очередность или дату в докладе, переданном спикеру.

Волгодонск стал последним в серии терактов сентября 1999 года. Страна жила в панике. Казалось, что остановить этот конвейер смерти невозможно.

Бдительность Алексея Картофельникова

Вечером 22 сентября житель дома № 14/16 по улице Новоселов в Рязани Алексей Картофельников заметил во дворе подозрительные «Жигули» белого цвета. Номера машины (Т 534 ВТ 77 RUS) были заклеены бумагой, на которой от руки был написан рязанский код региона — «62».

Это сразу привлекло внимание.

Картофельников увидел, как из машины вышли двое мужчин и женщина. Они спустились в подвал дома и начали заносить туда мешки. Мешки были тяжелыми, белого цвета, похожие на те, в которых продают сахар.

Перетащив груз, троица села в машину и уехала.

Картофельников немедленно позвонил в милицию. Наряд приехал быстро. Милиционеры спустились в подвал.

Они обнаружили три мешка по 60 кг каждый. Верхний мешок был надрезан, внутри виднелось белое кристаллическое вещество.

Но самое страшное было не это. В мешке находился электронный взрыватель, изготовленный из пейджера и трех батареек, и детонатор — гильза охотничьего патрона 12-го калибра, заполненная порохом.

Таймер на взрывателе был установлен на 5:30 утра.

Милиционеры немедленно объявили эвакуацию. Жильцов дома выводили на улицу в том, в чем они были, — в халатах, тапочках, с детьми на руках.

Ночь была холодной. Люди, уже запуганные московскими взрывами, понимали: это не учебная тревога. Их дом был заминирован по той же схеме, что и дома в Москве: гексоген в подвале, ночь, таймер на утро.

Экспресс-анализ: «пары гексогена»

На место прибыла оперативная группа инженерно-технического отдела муниципальной милиции Рязани под руководством старшего лейтенанта Юрия Ткаченко. Ткаченко был профессионалом-взрывотехником. Осмотрев находку, он сразу понял, что имеет дело с боевым взрывным устройством.

Он вынес мешки из подвала. Чтобы проверить содержимое, Ткаченко отсыпал немного белого вещества и попытался его поджечь (сахар при нагревании плавится и карамелизуется, взрывчатка же горит или вспыхивает).

Вещество не плавилось, оно горело.

Но главное доказательство дал прибор — газоанализатор паров взрывчатых веществ «МО-2».

Как только щуп прибора поднесли к надрезанному мешку, стрелка зашкалила. Прибор показал наличие паров гексогена.

Это был факт, зафиксированный в протоколах.

Рязанские милиционеры и сотрудники местного УФСБ (которые тоже прибыли на место) не сомневались: предотвращен теракт. Мешки были вывезены на полигон ФСБ под Рязанью.

Взрыватель был обезврежен и приобщен к делу как вещественное доказательство.

Утром 23 сентября новость о предотвращенном теракте в Рязани прогремела на всю страну.

Информагентства передавали: «В Рязани предотвращен взрыв жилого дома».

Премьер-министр Владимир Путин, находясь с визитом в Ростове-на-Дону, прокомментировал ситуацию, похвалив граждан за бдительность:

— Что касается событий в Рязани. Я не думаю, что это был какой-то прокол. Если эти мешки, в которых оказалась взрывчатка, были замечены, — это значит, что все-таки плюс хотя бы есть в том, что население реагирует правильно. Воспользуюсь вашим вопросом для того, чтобы поблагодарить жителей Рязани.

В этот момент (днем 23 сентября) и Путин, и глава МВД Рушайло, и все официальные лица говорили о взрывчатке и предотвращенном теракте. Уголовное дело было возбуждено по статье 205 УК РФ («Терроризм»).

Охота на террористов и странный звонок

Рязань была перекрыта. Милиция и местное ФСБ искали белые «Жигули» и троих подозреваемых. Были составлены фотороботы. Свидетели (сотрудница переговорного пункта Надежда Юханова) запомнили внешность террористов.

23 сентября телефонистка Юханова перехватила подозрительный разговор. Звонили в Москву.

Абонент в Рязани докладывал: «Выезжайте по одному, везде перехваты». Голос на другом конце провода ответил: «Спокойно, не дергайтесь, выезжайте».

Телефонистка сообщила в милицию. Номер московского абонента был определен.

Выяснилось, что он принадлежит... служебному помещению ФСБ на Лубянке. Это был первый шок для рязанских оперативников. Они поняли, что ловят не чеченских террористов, а своих московских коллег.

Вскоре белые «Жигули» были найдены брошенными. Машина числилась в угоне, но угон был странным: хозяин заявил о пропаже, а через несколько дней забрал заявление, сказав, что машина нашлась.

Рязанское УФСБ, которое возглавлял генерал-майор Александр Сергеев, работало на совесть.

Они действительно хотели поймать преступников. Но когда след вывел на Москву, из Центра поступил приказ: прекратить активные поиски.

Арестовать подозреваемых рязанским милиционерам не дали. По данным Литвиненко и Фельштинского, трое сотрудников центрального аппарата ФСБ были задержаны, но тут же отпущены по приказу из Москвы и беспрепятственно покинули город.

«Учения» Николая Патрушева

24 сентября ситуация стала критической. Версия о чеченском следе рушилась на глазах. Все улики указывали на то, что дом в Рязани минировали сотрудники ФСБ. Нужно было срочно спасать репутацию спецслужбы.

В 12:00 24 сентября директор ФСБ Николай Патрушев выступил с сенсационным заявлением. В прямом эфире телеканала НТВ он сказал:

— Я думаю, что учения в Рязани нам не надо прекращать... Инцидент в Рязани не был взрывом, не было предотвращения взрыва.

Это были учения. Там был сахар, взрывчатого вещества там не было. Такие учения проводятся не только в Рязани...

Это заявление перевернуло всё. За сутки до этого вся страна, включая Путина и главу МВД Рушайло, была уверена, что это теракт.

Теперь же выяснялось, что ФСБ проводила «учения» с закладкой муляжа взрывчатки в жилой дом, не предупредив об этом ни местную милицию, ни местное ФСБ, ни жителей.

Версия Патрушева трещала по швам. Во-первых, если это был сахар, почему прибор Ткаченко показал наличие паров гексогена?

Ответ ФСБ: прибор был неисправен или запачкан. (Хотя Ткаченко утверждал, что прибор проходил регулярную поверку, а перед анализом была сделана контрольная проба на чистом воздухе).

Во-вторых, если это муляж, зачем нужен был настоящий детонатор (охотничий патрон)? Ответ ФСБ: это тоже был макет.

В-третьих, почему уголовное дело по статье «Терроризм» не было закрыто сразу? (Его закрыли только через несколько месяцев и засекретили).

В-четвертых, где были наблюдатели, которые должны оценивать ход учений? Почему «террористы» действовали скрытно, заклеивали номера машины, использовали краденый транспорт?

Заявление Патрушева вызвало шок даже у его подчиненных. Начальник рязанского УФСБ генерал Сергеев в интервью местному телевидению выглядел растерянным.

Он до последнего был уверен, что предотвратил реальный взрыв, и теперь его выставляли дураком, который не смог отличить сахар от гексогена.

Уничтожение улик

Сразу после заявления Патрушева «сахарное дело» начало стремительно разваливаться. Мешки с веществом, которые хранились на полигоне под Рязанью, были изъяты сотрудниками центрального аппарата ФСБ и вывезены в Москву.

Там была проведена повторная экспертиза (уже в лаборатории ФСБ), которая, разумеется, показала, что это обычный сахар.

Следов гексогена обнаружено не было.

Прибор «МО-2», которым пользовался Ткаченко, был объявлен неисправным.

Детонатор — исчез или был признан безопасным муляжом.

Интересно, что солдат 137-го парашютно-десантного полка (дислоцированного в Рязани) Алексея Пиняева и его сослуживцев заставили охранять некий склад, где хранились мешки с надписью «Сахар».

Солдаты, решив подсластить чай, вскрыли один мешок. Чай оказался странным на вкус, а на дне кружки остался осадок.

Пиняев отнес вещество командиру взвода. Тот показал его эксперту. Вердикт: гексоген. Офицеры доложили в ФСБ.

После этого приехали чекисты из Москвы, изъяли мешки, а солдат и командиров подвергли жесткому допросу, пригрозив судом за разглашение гостайны.

Политический итог Рязани

23 сентября (в день, когда Путин благодарил рязанцев) российская авиация начала бомбардировки Грозного. 30 сентября российские танки вошли в Чечню. Началась Вторая чеченская война.

Война смыла все вопросы.

Рейтинг Путина, который в августе был 2%, к концу года превысил 50%. Нация сплотилась вокруг «спасителя». Тема взрывов ушла на второй план. Телевидение показывало бравых генералов и бомбовые удары.

Вопросы о гексогене, ФСБ и Рязани стали восприниматься как предательство и «происки врагов».

Комиссия Ковалева

В Государственной Думе сформировалась группа депутатов, которая не верила в версию «учений» в Рязани. Сергей Юшенков, Сергей Ковалев и Юрий Щекочихин инициировали создание Общественной комиссии по расследованию обстоятельств взрывов домов в городах Москве и Волгодонске и учений в городе Рязани.

Комиссия не имела следственных полномочий, но обладала депутатским статусом, позволяющим направлять запросы. Главной целью было добиться ответов на простые вопросы о Рязани.

Куда делись мешки? Кто были те трое оперативников? Почему уголовное дело засекретили?

Комиссия работала в условиях жесткого противодействия. ФСБ игнорировала запросы или присылала отписки. Ключевым свидетелем для комиссии должен был стать Михаил Трепашкин, бывший сотрудник ФСБ и адвокат.

Трепашкин вел собственное расследование. Он смог найти фоторобот настоящего Лайпанова (человека, чьим паспортом пользовались террористы) и выяснил, что этот фоторобот удивительно похож на Владимира Романовича — агента ФСБ, внедренного в чеченские группировки.

Трепашкин утверждал, что именно Романович, а не Гочияев, был ключевой фигурой в организации аренды подвалов.

Судьба членов комиссии и свидетелей сложилась трагически.

Сергей Юшенков был убит 17 апреля 2003 года у подъезда собственного дома в Москве из пистолета с глушителем.

Официально убийство связали с партийными разборками внутри «Либеральной России», но многие соратники Юшенкова были уверены: это месть за расследование взрывов.

Юрий Щекочихин, журналист «Новой газеты», депутат, умер 3 июля 2003 года при загадочных обстоятельствах. Симптомы его болезни напоминали отравление таллием или другим редким ядом: у него выпадали волосы, сходила кожа, отказывали внутренние органы.

Медицинские документы были засекречены. Официальная причина смерти — редкая аллергическая реакция (синдром Лайелла).

Михаил Трепашкина арестовали. В его машине «случайно» нашли пистолет. Трепашкин был осужден за разглашение гостайны и незаконное хранение оружия. Он провел в лагерях четыре года.

Из тюрьмы он писал письма, утверждая, что ему предлагали свободу в обмен на отказ от показаний по делу о взрывах.

Александр Литвиненко: цена правды

Главным обличителем системы стал подполковник ФСБ Александр Литвиненко. Его конфликт с системой начался раньше, в 1998 году, когда он на пресс-конференции заявил, что руководство ФСБ приказывало ему убить Бориса Березовского.

После побега из России в 2000 году Литвиненко осел в Лондоне и посвятил жизнь разоблачению своего бывшего ведомства.

В ноябре 2006 года он был отравлен в Лондоне радиоактивным полонием-210. Умирал он мучительно, на глазах у всего мира.

Тайна взрывов 1999 года до сих пор официально не раскрыта до конца. Уголовные дела засекречены на 75 лет.

Большинство прямых участников и свидетелей мертвы.