Историк Джулия Ловелл объяснила, почему маоизм прижился в Европе и США
Маоизм прижился в самых разных уголках планеты благодаря своей противоречивой и гибкой природе. Об этом в интервью Le Monde рассказала Джулия Ловелл, профессор истории современного Китая в Биркбек-колледже Лондонского университета и автор книги «Маоизм: глобальная история».
По её словам, маоизм - это не застывшая догма, а подвижный набор идей и практик, смысл которых сильно менялся в зависимости от места и времени. Однако в нём прослеживаются константы: сопротивление колониализму, ставка на вооружённое насилие ради революции («Власть рождается из дула винтовки»), мобилизация крестьянства и вера в то, что люди способны преобразовать мир усилием воли.
При этом идеология Мао полна внутренних конфликтов. С одной стороны, он строил милитаризованное государство с единственной партией и культом вождя - по образцу Ленина и Сталина. С другой - всегда ощущал себя аутсайдером и проповедовал анархическое неподчинение, особенно в последнее десятилетие жизни. Этот гремучий сплав автократии и бунтарства выплеснулся в Культурную революцию 1966 года, когда Мао использовал собственный культ, чтобы руками миллионов китайцев разгромить соперников в партии.
Мировому успеху маоизма помогла историческая случайность. Создание КНР в 1949 году совпало с эпохой деколонизации, и Мао стал авангардом антиимпериализма. Его хлёсткие фразы вроде «Империализм - бумажный тигр» находили отклик у угнетённых по всему миру - от развивающихся стран до расовых меньшинств в США.
В Западной Европе 1960-70-х годов советский коммунизм дискредитировал себя подавлением восстаний в Венгрии и Чехословакии. А китайский маоизм, напротив, манил. Китай был достаточно далёким и экзотичным, чтобы западная молодёжь проецировала на него собственные надежды и фантазии. Движение хунвэйбинов по времени почти совпало со студенческими протестами, и многие ошибочно восприняли его как авангард молодёжного бунта, а не как борьбу элит за власть. На демонстрации в Западном Берлине в 1969 году студенты скандировали: «Вы старые, мы молодые, Мао Цзэдун!»
Подлила масла в огонь и война во Вьетнаме. На Западе считали, что именно маоистский Китай дал вьетнамским партизанам победную формулу и был их ближайшим союзником.
Помимо мягкой силы, Пекин вкладывался в конфликты напрямую - прежде всего в Восточной Азии. Северному Вьетнаму Китай выделил помощь примерно на 20 миллиардов долларов (около 150 миллиардов евро в нынешних деньгах), обучал тысячи студентов и кадров, поставлял не только оружие и боеприпасы, но и соевый соус, и свиное сало. Мао также испытывал идеологическую симпатию к Красным кхмерам, считая, что они воплощают те крайние и пуристские меры, которые он хотел бы видеть в Китае: эвакуацию городов, отмену денег и рынков.
Отдельно Ловелл коснулась феминистской риторики Мао. Лозунг «Женщины держат половину неба» серьёзно повлиял на феминистское движение в США и Франции, хотя личное поведение вождя было далеко от этих слов - к концу жизни он был закоренелым бабником. Один американский студент 60-х признался историку, что именно феминизм Мао выгодно отличал его от кубинских коммунистов, которых считали откровенными «мачо».
Что касается Си Цзиньпина, то он, по мнению Ловелл, маоист в той же мере, что и любой член Компартии Китая: один из четырёх основных принципов КПК - «отстаивать идеи Мао Цзэдуна», а портрет Великого Кормчего по-прежнему висит на площади Тяньаньмэнь. Декоммунизации, подобной хрущёвской десталинизации, в Китае не случилось. Си - самый открыто маоистский лидер с 1976 года: он вернул в обиход некоторые лозунги той эпохи и обещает высоко нести красное знамя. Однако его маоизм выборочен. Он использует Мао как фигуру основателя для укрепления собственной легитимности, но возвращаться к воинствующему идеологизму Культурной революции, который дестабилизировал страну, не намерен. Нынешний Китай встроен в мировые финансы, его стабильность зависит от экономических показателей, а старорежимная монолитная пропаганда вряд ли убедит образованных и космополитичных граждан.
Сегодня Китай, по словам Ловелл, экспортирует не столько идеологию, сколько уверенность в своём политическом и экономическом модели. С первой каденции Дональда Трампа и особенно сейчас КНР позиционирует себя как более надёжного международного партнёра. В рамках «Нового шёлкового пути» Си Цзиньпин вложил более триллиона долларов в инфраструктуру и товары для Глобального Юга, стремясь интегрироваться в международные институты и перекроить их под свои интересы.
Наконец, Ловелл сравнила современных блогеров, восхищающихся современностью и безопасностью Китая, с наивными западными маоистами 70-х. История не повторяется, но параллели есть. Сегодня узнать о Китае гораздо проще, однако давняя традиция нереалистичного восприятия страны сохраняется. Китай по-прежнему служит экраном для проекций: его либо идеализируют и романтизируют, либо презирают и клеймят. Так было с Вольтером, с левыми радикалами 60-х, и то же самое, подозревает историк, происходит с адептами моды на «Chinamaxxing». Их энтузиазм говорит скорее о разочаровании в западной демократии и Америке эпохи Трампа, чем о реальном понимании современного Китая.
