Кто на самом деле написал «Прощай, немытая Россия»: почему у Лермонтова пытаются отнять его самый скандальный шедевр

I. Источниковедческий детектив и психология бунта

В богатой и драматичной истории русской литературы вряд ли найдется стихотворение, чья судьба была бы столь же парадоксальна, как у знаменитого лермонтовского восьмистишия «Прощай, немытая Россия».

Сегодня по популярности ему невозможно найти аналога. Эти горькие, хлесткие строки пишут на плакатах и баннерах, с ними выходят на политические митинги и демонстрации.

Они сотрясают все слои общества, заставляя людей спорить, размышлять и доходить до состояния настоящего культурного шока спустя почти два столетия после их создания.

Так, начиная с эпохи Перестройки, в литературоведении зародился беспрецедентный идеологический спор. Произведение, которое первый биограф поэта П. А. Висковатов и выдающийся историк П. И. Бартенев безоговорочно признали лермонтовским, вдруг стали называть «живучей фальшивкой», «скандальным стихотворением» и даже «идеологической диверсией Запада».

Чтобы отделить зерна подлинной филологической науки от плевел политической конъюнктуры, в Государственном музее-заповеднике М. Ю. Лермонтова в Пятигорске состоялся Международный Круглый стол, собравший десятки ведущих ученых. Их вердикт однозначен, но путь к истине оказался похож на настоящий исторический детектив.

Призрак рукописи: почему молчал архив?

Главный и, на первый взгляд, самый бронебойный аргумент противников лермонтовского авторства звучит так: в природе не существует подлинного автографа этого стихотворения.

Текст впервые появился в печати лишь спустя десятилетия после трагической гибели поэта на дуэли. Раз нет исписанного знакомым почерком листка бумаги — значит, перед нами мистификация, состряпанная задним числом. В

качестве возможных «фальсификаторов» критики (такие как В. Бушин, М. Эльзон, Н. Скатов) называли то поэта-пародиста Дмитрия Минаева, то самого публикатора Петра Бартенева.

Однако для серьезных исследователей аргумент об отсутствии автографа не выдерживает никакой критики.

Ученые Института русской литературы (Пушкинского Дома) оперируют сухими фактами: около 100 стихотворений Лермонтова — а это приблизительно четвертая часть всего его поэтического наследия — не имеют сохранившихся оригинальных автографов!

Лермонтовская энциклопедия неумолима: «Неизвестны доныне около 100 автографов стихотворений Лермонтова <...>, среди них: «Нищий», «Умирающий гладиатор», «Бородино», «Ветка Палестины», «Дары Терека», «Воздушный корабль», «Завещание», «Из под таинственной холодной полумаски» (...)

Из поэм утрачены автографы полного текста «Сашки», а также автографы «Моряка», «Хаджи Абрека», «Монго», «Песня про... купца Калашникова», «Тамбовской казначейши», последней ред. «Демона».

Погибли многие письма, которые Лермонтов посылал с Кавказа московским и петербургским друзьям».

Означает ли это, что «Бородино» или «Песню про купца Калашникова» тоже написал кто-то другой? Конечно же, нет.

Представление о том, что лермонтовский архив безупречно сохранился и лишь один «русофобский» текст почему-то затерялся, глубоко ложно.

В эпоху тотальной цензуры и жесткого николаевского режима, когда за стихи «Смерть поэта» Лермонтов уже поплатился ссылкой, держать у себя дома автографы крамольных произведений было смертельно опасно.

История первого появления стихотворения проливает свет на эту завесу тайны.

В 1873 году Петр Бартенев, основатель журнала «Русский архив», отправляет письмо П. А. Ефремову — издателю сочинений русских классиков: «С рукописью Лермонтова произошла оказия: прежде, чем <была> кончена копия, ее потребовала назад доставительница, г <оспо>жа Столыпина и обещалась списаться с Шангиреями. Вот ещё стихи Лермонтова, списанные с подлинника. Прощай, немытая Россия, Страна рабов…»

Этот фрагмент письма — бесценное историческое свидетельство. Родственница поэта, Столыпина, передала Бартеневу бумаги для копирования, но, осознав всю взрывоопасность антиправительственных строк, испугалась и спешно забрала оригиналы назад.

Отзыв рукописи фактически означал запрет на её дальнейшее тиражирование. Бартенев успел лишь наскоро, по свежей памяти или с наспех сделанной выписки, зафиксировать этот текст.

Более того, в 1960 году писатель и лермонтовед С. А. Андреев-Кривич обнаружил в Центральном государственном архиве литературы и искусства письмо Н. Н. Буковского к А. В. Орешникову.

В нем также содержался текст знаменитого восьмистишия, но под ним стояла уникальная приписка, неизвестная Бартеневу: «1841 г. Москва. Перед отъездом в последний раз на Кавказ».

Это неопровержимо доказывает, что в обществе ходили и другие независимые списки стихотворения, опирающиеся на утраченные первоисточники.

Патриотизм правды: мог ли Лермонтов ненавидеть государственную машину?

Второй столп, на котором держится конспирологическая теория, — это твердое убеждение ура-патриотов в том, что Лермонтов, как истинный русофил, не мог назвать свою страну «немытой», а народ — «преданным» (покорным) рабам жандармерии.

Воспитанный в аристократической среде, обожающий русскую природу, он якобы органически был неспособен на столь площадную инвективу.

Здесь мы сталкиваемся с вульгарным, сугубо современным, плоским пониманием патриотизма. Для мыслящих людей 30-40-х годов XIX века отечество можно было горячо любить и столь же страстно презирать его общественно-политическое устройство.

Как проницательно замечал А. И. Герцен: «Русская жизнь их оскорбляла на каждом шагу, и между тем с какой святой непоследовательностью они любили Россию, и как безумно надеялись на ее будущее...».

Показательна полемика того времени вокруг идей П. А. Чаадаева, который в «Философических письмах» вынес России жестокий приговор.

Объясняя особенности своего чувства к родине, Чаадаев писал: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит её; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной...».

Лермонтов находился в самом центре этого мощного философского водоворота. Его патриотизм не был «квасным», бенкендорфовским (когда прошлое блестяще, настоящее великолепно, а будущее невообразимо прекрасно).

Лермонтовский патриотизм — это патриотизм правды, кровоточащий и трагический.

Почти одновременно с «Немытой Россией» он создает свой великий шедевр «Родина», который начинается с шокирующего для обывателя признания:

«Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой».

Любовь к Отчизне оказывается иррациональной, существующей вопреки рассудку. Почему вопреки? Потому что рассудок поэта ясно видит государственную тюрьму, видит торжество «голубых мундиров» (корпуса жандармов), видит произвол чиновников.

В стихотворении «Прощай, немытая Россия» Лермонтов подводит страшный, неутешительный итог политическому устройству империи.

Выдающийся сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин впоследствии гениально сформулирует правило: необходимо строго различать понятия «отечество» и «Ваше превосходительство».

Именно это и делает Лермонтов.

Немота как фундамент рабства: сенсационная гипотеза

Но как быть с самым болезненным словом — «немытая»? Некоторые критики (например, А. Кутырёва) с пафосом заявляли, что этого слова вообще не было в лексиконе дворянского общества, и оно не имеет никакого отношения к поэзии.

Филологи разбивают этот довод в пух и прах.

Эпитет «немытая» впервые был зафиксирован в русской литературе еще Николаем Языковым в стихотворении «Корчма» (1825 год).

Лермонтов прекрасно знал этот текст.

Более того, сам Михаил Юрьевич дважды использовал слово «немытый» в своих произведениях — в поэмах «Монго» («...ходил немытый целый день...») и «Тамбовская казначейша» («толпа мальчишек городских, немытых, шумных и босых...»).

Тем не менее, на Круглом столе в Пятигорске прозвучала одна из самых красивых и философски глубоких гипотез, выдвинутая исследователями из Канады В. и Г. Ефимовыми.

Что, если из-за неразборчивого почерка Лермонтова первый публикатор Бартенев (или тот, кто снимал копию) просто ошибся в прочтении одной буквы?

Что, если в оригинале значилось: «Прощай, немотная Россия!»?

«Немотная», то есть немая, лишенная права голоса.

Исследователи отмечают: «Слово «немотная», в отличие от «немытая», согласуется со всеми остальными строками по смыслу и стилистике.

Слово «немотная» подчёркивает характернейший признак рабства. Немота — фундамент рабства. Назначение голубых мундиров — поддерживать состояние немоты общества...».

Слово «немой» было для Лермонтова поистине концептуальным. Оно встречается в его произведениях 86 раз (даже чаще, чем слово «свобода»!).

«С безнадежием немым», «в немом страданьи», «немая речь любви» — это характернейшая черта лермонтовского лексикона.

Вспомним и де Кюстина, который посетил империю в 1839 году и записал: «Россия — нация немых».

Диагноз «немотная Россия» превращает стихотворение из простого эмоционального оскорбления в гениально-точную, хирургическую характеристику больного общества, где народ послушен именно потому, что лишен голоса, а за всем этим бесстрастно наблюдает «всевидящий глаз» жандармерии.

Однако, даже если мы оставим канонический вариант («немытая»), он абсолютно органичен для метафорического, «формульного» стиля Лермонтова.

Социальная «немытость», духовная грязь, коррупция и доносительство — этот мотив позже подхватят и разовьют поэты-петрашевцы.

Уже в 1849 году (за 24 года до первых свидетельств о рукописи Бартенева!) современник Лермонтова Д. Ахшарумов напишет о России: «Немытая со дня рождения».

Поэтика Ахшарумова питалась лермонтовскими аллегориями, что вдребезги разбивает версию о поздней подделке стиха Дмитрием Минаевым.

II. Анатомия шедевра и окончательный вердикт

Если с историческим и психологическим контекстом всё предельно ясно, то как быть с сугубо лингвистическими претензиями? Скептики любят утверждать, что лексика «Немытой России» совершенно нетипична для зрелого Лермонтова.

Особое раздражение у них вызывают «мундиры голубые» и «паши». Мол, поэт служил в Российской империи, а не в Османской, откуда в русском стихе взяться восточным сановникам?

Тайна «пашей» и голубых мундиров

Для филологов подобные заявления — ярчайший маркер дилетантства. Участники Круглого стола легко, опираясь на языковые факты, разбили эту псевдонаучную аргументацию.

Начнем с «голубых мундиров».

Утверждение, что это выражение выдумал в 1870-х годах поэт-пародист Дмитрий Минаев (которому конспирологи упорно пытаются приписать авторство текста), звучит просто смешно.

Сочетание «голубой мундир» было расхожим штампом для обозначения жандармов задолго до литературной активности Минаева.

Оно встречается в дневниках А. В. Никитенко еще в 1830 году («известные особы в голубых мундирах»), мелькает у А. И. Арнольди и в поэзии Н. П. Огарёва.

Что же касается восточного колорита и слова «паша», то Лермонтов использовал его абсолютно осознанно.

В одной только лермонтовской сказке «Ашик-Кериб» слово «паша» встречается шесть раз! («Иди с нами к великому паше», «и ваш паша мне не начальник», «и эта песня так понравилась гордому паше» и т.д.).

Более того, приём маскировки российской тирании под восточную деспотию — это фирменный лермонтовский метод.

Достаточно вспомнить его раннее стихотворение «Жалобы турка», где после описания дикого края, где «стонет человек от рабства и цепей», поэт делает резкий, горький вывод: «Друг! этот край... моя отчизна!».

В «Немытой России» происходит то же самое. Лермонтов едко иронизирует над российской властью, уподобляя жандармских надзирателей турецким пашам.

Как отмечает канадский исследователь В. Ефимов, параллель усиливается кораническим мотивом: «всевидящий глаз» и «всеслышащие уши» — это прямая отсылка к именам Аллаха (Аль-Басыр — Всевидящий, Ас-Сами — Всеслышащий).

Только здесь эта всепроникающая сила принадлежит не Богу, а корпусу жандармов, превращая стихотворение в блестящий политический миф.

Двойная метонимия: грязь, приросшая к мундиру

По-настоящему глубокий, структурный анализ текста представил харьковский литературовед Олег Заславский. Он показал, что стихотворение выстроено с математической точностью.

Образ жандармов здесь не существует отдельно от «немытой» страны. Заславский подчеркивает: «В 1-й строке эпитет «немытая Россия» предполагает длительность времени несменяемой одежды. Тема одежды вводится затем в 3-й строке: упоминаются «мундиры».

А поскольку они представлены как характерная черта николаевской России, то отделить голубые жандармские мундиры от страны как таковой невозможно. Соответственно возникает образ одежды, приросшей к немытому телу России, грязь которой получает государственный статус».

Эта слитность народа и надзирателей (где «им преданный народ» означает не столько преданность в смысле верности, сколько «переданный» им во власть) подкрепляется симметрией стиха.

Филолог Нина Сапрыгина отмечает ритмику текста, антонимичные полустишия («страна рабов, страна господ»), обилие шипящих в финале («всевидящий глаз, всеслышащие уши»), которые словно имитируют шорох осторожных шагов соглядатаев.

Выстроить такую сложную, многоуровневую смысловую и звуковую конструкцию в восьми строках под силу только гению. Никакой издатель Бартенев или пародист Минаев на такое физически не были способны.

Доказательство от петрашевцев

Последний гвоздь в крышку гроба теорий о «подделке 1870-х годов» вбивает история литературных связей. Образ «немытой России» начал самостоятельную жизнь в русской поэзии задолго до того, как Бартенев впервые обмолвился о найденной рукописи.

В 1849 году (через 8 лет после гибели Лермонтова и за 24 года до первых публикаций о стихотворении) поэт-петрашевец Дмитрий Ахшарумов пишет стихотворение, где прямо называет Россию «немытой со дня рождения».

Петрашевцы считали себя прямыми наследниками социальной поэзии Лермонтова.

С вероятностью в сто процентов списки опасного лермонтовского восьмистишия гуляли в их радикальном кружке.

Позже, в 1890 году, выдающийся писатель Владимир Короленко, присутствовавший на чтении воспоминаний Ахшарумова, записал в своем дневнике: «Ярко и сильно. Лермонтов умел чувствовать как свободный человек, умел и изображать эти чувства. В наше время – это уже анахронизм, этого уже не бывает!..».

Оставить гения в покое

Стихотворение «Прощай, немытая Россия» не является антипатриотичным. Напротив, это крик отчаяния человека, которому до боли обидно за свою страну.

Как подметил в своем докладе главный хранитель фондов музея-заповедника Лермонтова Н. В. Маркелов: «Лермонтов не нуждается ни в адвокатах, неизмеримо более низких по уровню интеллекта, чем он сам, ни в воинствующих охранителях его патриотизма, истинного содержания которого они, увы, понять просто не в состоянии».

Резолюция учёных строга и ясна: попытки исключить стихотворение из школьной программы или перевести его в разряд "сомнительных" продиктованы исключительно политической конъюнктурой, а не наукой.

Истинная филология работает с фактами, историей и языком.

А факты говорят о том, что двести лет назад двадцатишестилетний изгнанник написал восемь строк, которые оказались настолько мощными, правдивыми и пугающе точными, что даже сегодня, в XXI веке, они продолжают обжигать и заставлять общество ожесточенно спорить о своей судьбе.

Источник:

Проблема авторства стихотворения «Прощай, немытая Россия» с точки зрения современной филологической науки : сборник материалов международного Круглого стола, 12 мая 2017 г. / Государственный музей-заповедник М. Ю. Лермонтова в Пятигорске, Московское лермонтовское общество. – Пятигорск : ПГУ, 2017.