«Времена не выбирают»: петербургский классик Александр Кушнер встречает 90-летие
14 сентября 90-летний юбилей отмечает Александр Кушнер — один из крупнейших русских поэтов второй половины XX и начала XXI века, эссеист и наставник нескольких поколений ленинградских и петербургских литераторов.
Автор строк «Времена не выбирают, в них живут и умирают», лауреат Государственной и Пушкинской премий встречает круглую дату в родном городе, верность которому сохраняет всю жизнь.
Кушнер родился в Ленинграде в 1936 году в семье военного инженера, войну провел в эвакуации, а после возвращения окончил филологический факультет Педагогического института имени Герцена.
Больше десяти лет он преподавал русский язык и литературу в школе, параллельно занимаясь в литературном объединении Глеба Семёнова при Горном институте.
Первый сборник стихов «Первое впечатление» вышел в 1962 году, сразу обозначив творческое кредо автора: глубинная связь с акмеистической традицией, внимание к предметному миру, повседневности и неразрывная перекличка с мировой культурой. Иосиф Бродский назвал язык Кушнера эталоном: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере».
В отличие от поэтов-шестидесятников, собиравших стадионы, Кушнер сознательно избегал декларативности и громких манифестов. Его интонация — доверительный, несуетный разговор, где строгая классическая форма и традиционные размеры сочетаются со свободой синтаксиса и психологической точностью.
С начала 1970-х годов вокруг Кушнера сформировалось собственное литературное объединение, ставшее для Ленинграда уникальным институтом поэтического воспитания. Через его семинары прошли авторы, определившие лицо современной петербургской поэзии: Алексей Пурин, Алексей Машевский, Николай Кононов, Александр Танков.
Особое место в биографии поэта занимает работа над серией «Новая библиотека поэта», главным редактором которой он стал в 1990-е годы, продолжив академические традиции отечественного книгоиздания.
На счету самого Александра Семёновича — около пятидесяти поэтических сборников, книги для детей, а также фундаментальные эссе о русской классике, переведенные на десятки европейских и восточных языков. Несмотря на меняющиеся эпохи, юбиляр продолжает жить и работать в Санкт-Петербурге в Калужском переулке, оставаясь живым связующим звеном между золотым, серебряным и современным веками русской поэзии.
Я, как помытчик при тишайшем
Царе, курить не буду, пить,
А буду сокола все дальше,
Все выше в небо заводить:
О, как он бел и как он страшен!
Привязан, скажешь? Где же нить?
Смотри, смотри, мой царь, мой кроткий,
Да не заметят гнев и страсть,
Как сокол, крик издав короткий,
На цаплю в небе рад упасть.
Пускай глядят, задрав бородки,
Дай насладиться боем всласть.
Ты видишь мысль мою в работе.
Она находит свой предмет,
Как сокол белый на охоте:
Он тоже ритмом разогрет.
Мой друг, на этой верхней ноте
Прощай! Кто скажет: счастья нет?
***
Это шведы, наверное, шведы, французы в двадцатом
Жили благоустроенном веке, чуть-чуть горьковатом,
Романтических роз аромат променяв на бензин,
На ученый доклад, на безумье абстрактных картин,
Ничего, ничего не имеющих общего с домом
Сумасшедшим, ни с деревом, к доктору в гости влекомым
Это финны, наверное, финны, швейцарцы в таком
Жили веке домашнем, и кофе у них с молоком.
Это венгры, наверное, венгры, голландцы, датчане...
А у нас царь Иван, царь Борис в темноте за плечами,
Словно хищники, в мягких гуляют сапожках, не спят.
Завтра, тушинский вор, состоится воздушный парад!
Полетит громозвучное, многомоторное имя
Над трибуной с боярами, краешком глаза за ними
Он следит, как им нравится этот фигурный полет...
Я родился в шестнадцатом веке, и дрожь меня бьет.
***
Уходя, уходи, - это веку
Было сказано, как человеку:
Слишком сумрачен был и тяжел.
В нишу. В справочник.
В библиотеку.
Потоптался чуть-чуть - и ушел.
Мы расстались спокойно и сухо.
Так, как будто ни слуха,
ни духа
От него нам не надо: зачем?
Ожила прошлогодняя муха
И летает, довольная всем.
Девятнадцатый был благосклонным
К кабинетным мечтам полусонным
И менял, как перчатки, мечты.
Восемнадцатый был просвещенным,
Верил в разум хотя бы, а ты?
Посмотри на себя, на плохого,
Коммуниста, фашиста сплошного,
В лучшем случае - авангардист.
Разве мама любила такого?
Прошлогодний, коричневый лист.
Все же мне его жаль, с его шагом
Твердокаменным, светом и мраком.
Разве я в нем не жил, не любил?
Разве он не явился под знаком
Огнедышащих версий и сил?
С Шостаковичем и Пастернаком
И припухлостью братских могил...
***
Преграды одолев, подъемы и ступени,
Все чаще по ночам, как призрачные тени,
Умершие друзья в мои заходят сны,
И я смотрю на них, и залы мне тесны,
И комнаты малы, и манят за собою,
Но что-то, может быть подушка, простыня,
Иль разума клочок смешаться с их толпою
Не позволяют мне и берегут меня.
Так зритель, проходя вдоль фриза или фрески,
Где шествуют жрецы, подобно занавеске
Со складками, или плененные цари,
Иль воины, вот-вот одним из них, смотри,
Сию минуту стать готов, и стал бы, точно,
Когда бы не пиджак, не галстук, что ему,
Топорщась, не дают ступить в их строй проточный
И вечность обрести, гуськом сходя во тьму.
