Журналист NYT рассказал, как помог китайскому студенту бежать после событий на Тяньаньмэнь

Колумнист The New York Times Николас Кристоф рассказал, как освещал разгон протестов на площади Тяньаньмэнь в Пекине в июне 1989 года. В эссе, приуроченном к 175-летию репортажной журналистики издания, он вспоминает ночь, когда армия открыла огонь по демонстрантам, и признаётся в поступке, который считает одновременно самым неэтичным и одним из самых достойных в своей карьере.

Вечером 3 июня 1989 года в квартире Кристофа в Пекине зазвонил телефон. Десятки тысяч военных прорывались в центр города, расстреливая безоружных протестующих и случайных прохожих. Кристоф вскочил на велосипед и помчался к площади, объезжая баррикады, которые студенты соорудили против танков.

Он успел добраться до площади Тяньаньмэнь раньше войск. Припарковал велосипед у знаменитого портрета Мао Цзэдуна и начал опрашивать людей в толпе студентов и рабочих. Площадь освещали фонари и два подожжённых протестующими бронетранспортёра.

Сначала солдаты стреляли поверх голов. Потом опустили стволы и открыли огонь прямо по людям. Выстрелы звучали волнами каждые несколько минут. Люди падали, толпа отступала, стрельба на время стихала — и всё повторялось снова.

Кристоф бегал по площади, брал интервью на китайском и старался держать между собой и пулями живую цепь протестующих. Потом понял, что он выше почти всех вокруг, и начал пригибаться, разговаривая с людьми.

«Всеобщая забастовка!» — кричала толпа. Некоторые бросали в солдат камни и бутылки с зажигательной смесью, но добросить не могли. После каждой такой попытки звучала новая очередь, и на землю падали новые люди.

Группы протестующих захватили два автобуса, чтобы прорваться к военным. В каждый сели около десятка молодых людей с железными прутьями. Толпа подбадривала их криками, но смелость оказалась напрасной. Солдаты расстреляли оба автобуса. Один загорелся. За несколько мгновений эти молодые люди превратились из героев в трупы.

«Я оказался посреди бойни», — пишет Кристоф. С каждой очередью толпу оттесняли назад по залитому кровью проспекту Вечного мира. Велосипед журналиста остался у позиций военных, поэтому он побежал в ближайшую больницу считать тела, а затем домой.

Он забыл, что была суббота — день ранних дедлайнов. Его жена и коллега по изданию Шерил Вуданн уже передала собственный репортаж о бойне и всё сильнее боялась, что мужа застрелили. Редактор иностранного отдела Джозеф Леливельд пытался её отвлечь, но тревога в его голосе только усиливала страх.

Кристоф ворвался домой, обнял жену, позвонил в Нью-Йорк и передал материал по телексу — по несколько абзацев, по мере написания. Наутро их с Вуданн репортаж вышел на первой полосе под крупным заголовком. «Мне никогда ещё не было так грустно видеть свою подпись», — вспоминает он.

В ту ночь его мучило чувство вины. За несколько недель до кровопролития Кристоф периодически писал о рабочих и крестьянах, участвовавших в протестах, со снисходительностью: они говорят о демократии, но не могут её определить, ими движет злость на инфляцию и коррупцию, а не настоящая вера в свободное общество.

Что-то в этом было, признаёт он. Но той июньской ночью он увидел необыкновенную смелость рабочих и крестьян. Самыми храбрыми оказались малообразованные рикши из деревни. В паузах между стрельбой они въезжали на своих повозках в самое пекло, подбирали убитых и раненых студентов и мчались в больницы. «Возможно, они не могли дать определение демократии, но были готовы за неё умереть», — пишет Кристоф.

Ещё один урок, который он вынес из тех событий: жертвы тоже лгут или, если мягче, ошибаются в воспоминаниях. После бойни появилось множество «свидетельств» о тысячах и десятках тысяч убитых студентов, о пулемётных расчётах на площади и танках, давивших палатки с людьми. Ничего из этого не было правдой.

С тех пор Кристоф не раз убеждался: преступники лгут, чтобы скрыть зверства, а жертвы отвечают собственными преувеличениями. Поэтому слова пострадавших нужно проверять так же строго, как и слова властей. По оценкам Кристофа и Вуданн, которые собирали данные через источники в больницах и моргах, в те дни погибли от 400 до 800 человек, несколько тысяч были ранены.

Попасть в больницы было трудно. Солдаты не пускали журналистов, врачам угрожали за разговоры с прессой. Но сотрудники одной из больниц тайно провели их через систему туннелей из соседнего здания. Даже коридоры были забиты ранеными.

Кристоф вспоминает молодую женщину, которая рыдала у кровати мужа-изобретателя с семью патентами. Несмотря на её предупреждения, он вышел на улицу, когда началась стрельба, чтобы поддержать студентов. Она любила его за эту смелость, но ненавидела мысль, что он может оставить её одну с четырёхлетней дочерью.

Журналисты любят изображать стойкость, но Кристоф был раздавлен физически и морально. Они с женой почти не спали несколько суток. Однажды, когда им всё же удалось задремать, армия обстреляла их жилой комплекс из автоматического оружия. «Хуже всего было видеть, как Китай — полный надежд и жизни, который мы освещали, — превращается в давящую диктатуру», — пишет он. Однажды он рухнул на кровать и почувствовал, как по щекам текут слёзы.

Китайские власти переписали историю, назвав протестующих «хулиганами» и «бунтовщиками». Государственные СМИ выделили Кристофа персонально: его обвинили в распространении лжи и заявили, что он пишет «не новости, а вымысел». На следующий день он обедал в пустом сычуаньском ресторане. Сотрудники собрались в углу, показывали на него пальцем и перешёптывались. Кристоф испугался, что его узнали, и подумал, не отравят ли ему еду.

К его столику подошли несколько официанток. «Это вас вчера показывали по телевизору? — спросила одна. — Того репортёра, который лжёт?» Кристоф подтвердил и начал объяснять, но женщина перебила его. «Неважно, — сказала она, сияя. — За обед платить не нужно. Мы сами позаботимся. Мы все здесь „хулиганы“».

Когда начались массовые аресты, одним из источников Кристофа и Вуданн был студент университета Цинхуа, называвший себя Шоном. Он помогал им освещать протесты, и теперь его допрашивали о связях с журналистами. Несмотря на это, он тайно встречался с Вуданн — американкой китайского происхождения, которая могла затеряться в толпе, — и рассказывал о репрессиях в университетах. Потом Шон внезапно исчез.

Через год с лишним он снова появился в Пекине и тайно встретился с Кристофом. Шон рассказал, что его посадили в тюрьму, но он сбежал и теперь скрывается. Он попросил помочь ему покинуть Китай.

Базовое правило иностранного корреспондента — соблюдать местные законы и уж точно не помогать беглому заключённому пересечь границу. Но этот человек попал в тюрьму из-за того, что помогал им делать репортаж. Без их помощи его почти наверняка поймали бы.

Кристоф колебался. Он не мог посоветоваться с редакцией — телефоны прослушивались. К тому же он сомневался в истории Шона: о побегах из китайских тюрем никто не слышал. Не ловушка ли это? Премьер Ли Пэн не любил репортажи Кристофа, и его офис искал повод выслать журналиста. Возможно, спецслужбы надеялись подставить его, арестовать и закрыть бюро The New York Times.

Вуданн оказалась решительнее. Она не верила, что Шон согласился бы участвовать в провокации, и настаивала: после всего, чем он рисковал, они обязаны ему помочь. Они дали ему денег на побег.

Шон перебрался в Гонконг на Рождество 1990 года, рассчитав, что на границе будет меньше британских полицейских. В ту же ночь он позвонил Кристофу. На следующий день журналист прилетел в Гонконг и при содействии Human Rights Watch договорился о визе в США для Шона. Сейчас тот — американский гражданин.

Покинув Китай, Кристоф признался главным редакторам издания в содеянном. К его удивлению, его не отчитали, а поздравили. Бывший исполнительный редактор Абрахам Розенталь рассказал, что тремя десятилетиями ранее сам помог человеку бежать из коммунистической Польши на Запад. А корреспондент Сидней Шанберг в своё время отчаянно пытался подделать паспорт для камбоджийского коллеги Дита Прана, чтобы спасти его от «красных кхмеров».

«В моей карьере не было ничего более неэтичного, чем помощь Шону. Но мало чем я горжусь так же сильно», — заключает Кристоф.