В Иерусалиме на 82-м году жизни скончался поэт и эссеист Владимир Ханан
В Иерусалиме на 82-м году жизни скончался русско-израильский поэт, прозаик, драматург и эссеист Владимир Ханан (настоящее имя — Ханан Иосифович Бабинский).
Один из ярких представителей ленинградской неподцензурной литературы и участник первого состава знаменитого литературного объединения Александра Кушнера ушел из жизни в Израиле, где жил и работал последние три десятилетия.
Владимир Ханан родился 9 мая 1945 в Ереване, детские годы провел в старинном волжском Угличе, после чего переехал в Ленинград и Царское Село. Окончив исторический факультет Ленинградского государственного университета, он разделил типичную для советских литераторов-нонконформистов судьбу: работал слесарем, лаборантом, ночным сторожем и оператором котельной, принципиально избегая компромиссов с официальной советской печатью.
Тексты Ханана активно распространялись через машинописный самиздат и вошли в классическую антологию неофициальной поэзии Константина Кузьминского «У Голубой лагуны».
В 1996 году писатель репатриировался в Израиль и обосновался в Иерусалиме.
Его творческое наследие включает десятки поэтических сборников, повестей, пьес и публицистических эссе, выходивших в России, США, Германии, Франции и Великобритании. Ханан регулярно публиковался в ведущих толстых журналах («Звезда», «Знамя», «Волга»), выпустил фундаментальный трехтомник избранных произведений, а в 2024 году представил в Иерусалиме книгу короткой прозы и верлибров «На краю».
Я помню воздух Царского Села,
Как там росла, взрослела и взросла
Поэтов русских славная семья:
Давыдов, Пушкин, Кюхельбекер, я…
И пусть туда не ездит Сеня Гринберг,
Зато бывали Блок, Андреев, Грин, Берг.
Там в школе у Гостиного Двора
Задолго до меня училась Аня
Горенко. Светлой юности пора,
Их с Гумилевым первые свиданья,
Парк, свет дневной в июне по ночам —
Понятно, что завидно москвичам.
У них еще пасли коров и коз
В Кремле и на Тверской — в ту пору в Царском
Блистал Чедаев в ментике гусарском,
Давал концерты Гектор Берлиоз
И Калиостро обаяньем барским
Немало пробуждал девичьих грез.
С ДК, скромна, соседствовала школа,
Где был директором поэт Ник. Т—о.
Зимою в парках мрачно, пусто, голо,
Цвет неба, как брезент на шапито,
Из развлечений — разве что коньки,
Портвейн, игра в снежки.
Там дева на скале грустит всегда.
Стекает из кувшина, как из крана,
Вода… Уже немало утекло.
Меж нами лет туманная гряда.
Я здесь, недалеко от Иордана,
Смотрю, грустя, на Царское Село.
***
Когда я ночью приходил домой,
Случалось так, что все в квартире спали
Мертвецким сном – и дверь не открывали,
Хоть я шумел, как пьяный домовой.
Я по стене влезал на свой балкон,
Второй этаж не пятый, слава Богу,
И, между кирпичами ставя ногу,
Я без опаски поминал закон
Любителя ранета и наук,
И – он был мой хранитель или градус –
Я цели достигал семье на радость,
Хоть появленьем вызывал испуг.
Мой опыт покорителя высот
Во взрослой жизни помогал мне мало,
Хотя утёс, где тучка ночевала,
И соблазнял обилием красот.
Но как-то так случалось на бегу
От финских скал до пламенной Колхиды,
Что плоские преобладали виды,
Я в памяти их крепче берегу.
Ленпетербург, Москва, потом Литва.
Я прорывал границу несвободы,
На что ушли все молодые годы
(И без того у нас шёл год за два,
А то и за три). Как считал Страбон,
Для жизни север вообще не годен.
Тем более когда ты инороден
И, говоря красиво, уязвлён.
Цени, поэт, случайности права!
С попутчицей нечаянную близость…
– Молилась ли ты на ночь? – Не молилась.
Слова, слова… Но только ли слова?
Под стук колёс дивана тонкий скрип,
Взгляд на часы при слабом свете спички,
Локомотивов встречных переклички,
Протяжные, как журавлиный крик.
Прощай… Потом, на даче, с головой
Я погружался в стройный распорядок
Хозяйственных забот, осенних грядок,
Деревьев жёлто-красный разнобой.
Грохочет ливень в жестяном тазу,
В окне сентябрь, и в комнате нежарко.
Бывает в кайф под лёгкий треск огарка
Взгрустнуть, вздохнуть и уронить слезу.
