Демьян Бедный: биография "придворного" советского поэта от квартиры в Кремле до опалы и забвения

I. От императорского двора до кремлевского Олимпа

В пантеоне советской литературы, среди имен творцов, чьи строки высекались на гранитных плитах и звучали с высоких трибун, этому человеку долгое время отводилось совершенно особое место.

Первый пролетарский поэт, живой классик революции, чьи тиражи исчислялись астрономическими цифрами.

В период с 1917 по 1922 год его произведения разошлись тиражом в пять миллионов экземпляров — невероятный показатель для полуграмотной, истерзанной войной страны.

Его стихи не просто читали; они превращались в строевые песни, их декламировали на привалах красноармейцы, их печатали в миллионах газетных передовиц.

Имя Демьяна Бедного гремело по всей стране.

Однако за фасадом хрестоматийного «певца революции» скрывалась фигура, сотканная из невероятных противоречий.

Вся его жизнь была чередой тайн, мистификаций и парадоксов, где образ непримиримого борца за права угнетенных тесно переплетался с судьбой баловня судьбы, любителя роскоши и, возможно, человека глубоко чуждого тем самым низам, от имени которых он вещал.

Тайна происхождения: мужик или князь?

Легенда гласила, что Ефим Алексеевич Придворов (именно таково настоящее имя поэта) родился в непроглядной нищете.

По официальной версии, из-за крайней бедности отец был вынужден забрать малолетнего сына с собой в Елисаветград, куда отправился на заработки.

Отец служил простым сторожем при духовном училище. Жизнь мальчика, казалось, была предопределена окружающей убогостью. До семи лет он воспитывался при училище, постигая грамоту по церковным фолиантам.

Сам поэт позже охотно поддерживал миф о своем беспросветном детстве, рассказывая, как вместо избы-читальни бегал к попу: «Я был шустрый и начетчик, рано начал книги читать. Садили меня на завалинке старики и старушки и не старики и заставляли читать.

Какую я им книгу читал? Называлась она „Путь ко спасению“.

Путь ко спасению, — значит, было плохо, если спасались.

Я вообще спец по похоронам был. Псалтыри читал. Жил я с дедом. Беднота такая, ничего нет. Ну, я очень шустрый, псалтырь читал „аллилуйя“, „господи боже“».

Начитавшись «Киево-Печерского патерика», мальчик всерьез мечтал уйти в монастырь или в каменоломни, особенно когда ему жестоко доставалось от матери, которая никогда не баловала его лаской.

Однако уже здесь начинаются сплошные белые пятна. Почему мальчик до семи лет жил исключительно с отцом? Откуда взялась стойкая нелюбовь матери, и почему сам Ефим не питал к ней никаких сыновних чувств?

Наконец, мрачной тайной покрыта гибель отца, найденного убитым в отхожем месте. Архив поэта не дает прямых ответов на эти вопросы — по признанию самого Бедного, часть его ранних документов была сожжена.

Официальное советское литературоведение объясняло это слежкой жандармов. Но истинная причина уничтожения бумаг, скорее всего, кроется в другом.

Существует стойкая, подкрепленная воспоминаниями близких к поэту людей версия, что настоящим отцом «Демьяна Бедного» был не кто иной, как великий князь Константин Константинович Романов — знаменитый поэт, публиковавшийся под инициалами «К.Р.».

Мать же Ефима некогда работала на кухне в императорском дворце в Царском Селе. И эта пикантная деталь объясняет странную фамилию «Придворов», так плохо вязавшуюся с образом рабоче-крестьянского трибуна.

В студенческие годы на столе молодого Ефима Придворова открыто стоял портрет Константина Романова.

Известно, что в 1900 году великий князь инспектировал Киевскую военно-фельдшерскую школу, где учился юноша.

Заметив талантливого парня (который, к слову, в те годы писал верноподданнические стихи: «Греми, моя лира! / Я гимны слагаю. / Апостолу мира, / Царе Николаю!»), августейший меценат взял его под свое покровительство. Именно забота великого князя объясняет цепь удивительных событий в жизни «бедного» юноши.

Каким-то чудом выпускник фельдшерской школы, не имея обязательного аттестата классической гимназии со знанием латыни и греческого, вдруг поступает в престижный столичный университет, да еще и не на медицинский, а на историко-филологический факультет.

Чудесным образом Ефим избегает и призыва на фронт Русско-японской войны.

В документах о его зачислении в университет сохранилась пометка попечителя: «Его императорское Высочество, принимая участие в судьбе просителя и находя, что Придворов заслуживает просимой милости, и, со своей стороны, просит меня об удовлетворении изложенного ходатайства».

Великий князь помогал студенту и финансово, и книгами, став крестным отцом его знаменитой библиотеки.

В коллекции Бедного до конца дней хранился труд «Философия истории в главнейших ея системах» с надписью на форзаце: «Е. Придворов 1906 г. лето. Дар К.Р.».

Когда Ефим Придворов перековался в большевика Демьяна Бедного, эта связь стала смертельно опасной.

Главный редактор «Известий» вспоминал слова самого поэта: «...когда Бедный примкнул к революционному движению, к нему приходил комендант императорского двора и просил вернуть все, что у Демьяна было от К.Р. Бедный вернул. Когда Бедный был за границей, с ним очень хотела встретиться графиня Клейнмихель, которая и была его матерью».

Свои письма к венценосному отцу Демьяну пришлось уничтожать уже в советское время, выкупая их за астрономические суммы.

Известный ленинградский антиквар-букинист Шилов, затаивший на поэта обиду, однажды разыскал двенадцать писем молодого Придворова к К.Р.

Шилов вызвал Бедного в Ленинград и при свидетелях предложил купить компромат. Разразилась бурная ссора. Бедный, заняв денег, отдал пятьсот рублей, выкупил бумаги и тут же их сжег, бросив на прощание букинисту: «Я тебя как-нибудь поддену!».

От «Мужика вредного» к придворному трибуну

Трансформация царского стипендиата в рупор революции была стремительной. В 1911 году появился первый стих за подписью «Демьян Бедный, мужик вредный».

Новая маска — грубая, хлесткая, народная — оказалась идеальным оружием в политической борьбе.

В 1913 году за начинающего автора вступился сам Ленин. Когда в редакции газеты «Правда» возник мелкий конфликт, вождь большевиков строго предупредил редакторов: талант редок, и будет «грех на вашей совести», если они не привлекут этого сотрудника и не помогут ему.

С этого момента Демьян Бедный становится не просто автором, а символом партийной прессы.

Звездным часом для него стала Гражданская война. Как вспоминал Лев Троцкий, Бедный «творит ведь не в тех редких случаях, когда Аполлон требует к священной жертве, а изо дня в день, когда призывают события и... Центральный Комитет».

Его стихи работали как штыки. Разъезжая по фронтам в собственном спецвагоне, Демьян писал строки, которые тут же перекладывались на солдатские мотивы. Он призывал к беспощадной расправе с врагами.

Его поэзия отвергала интеллигентские сомнения. Когда после революции Максим Горький пытался заступаться за арестованных эсеров и ученых, Ленин резко осаживал его, заявляя, что интеллектуалы «мнят себя мозгом нации», но на деле они — «не мозг, а говно».

В этом контексте прямолинейный, лишенный рефлексии Бедный был идеален. Троцкий называл его «большевиком, чье оружие — поэзия», отмечая, что тот «ненавидит с метко направленным гневом самой революционной Партии в мире».

Сам Бедный на Первом съезде писателей бросит в зал: «Большая часть того, что собрано в моих двадцати томах, — это холодные осколки различных калибров от бывших некогда взрывными зарядов. Осколки остыли, возможно, заржавели, но они с честью выполнили свою революционную задачу».

В 1920-е годы слава Бедного не знала границ. Он был награжден орденом Красного Знамени.

Его квартира в Кремле превратилась в своеобразный закрытый клуб для высшей элиты.

Маршал Буденный вспоминал, как однажды пришел к нему в гости в компании Калинина, Дзержинского и Ворошилова, и они провели за беседами весь вечер.

Ворошилов, живший по соседству, признавался: «у меня всегда было чувство, что я знаю Демьяна всю жизнь, как кого-то родного и близкого».

Поэт активно создавал новый, революционный фольклор и новый театр. Он стоял у истоков знаменитого Теревсата (Театра революционной сатиры), писал для эстрадных театров «Коробочка» и «Синяя блуза», сотрудничал с Мюзик-холлом и Театром Сатиры. За его столом собирался цвет театральной Москвы: И. Москвин, М. Тарханов, Ф. Шаляпин.

Великий бас Шаляпин писал в мемуарах: «Этот, несомненно, даровитый в своем жанре писатель был мне симпатичен. Я имею много оснований быть ему признательным. Не раз пригодилась мне его протекция, и не раз меня трогала его предупредительность. Квартира Бедного в Кремле являлась для правящих верхов чем-то вроде клуба, куда важные, очень занятые и озабоченные сановники забегали на четверть часа не то поболтать, не то посовещаться, не то с кем-нибудь встретиться».

У поэта была и своя особая компания в московском Теа-клубе.

Как-то он прислал туда шутливое послание:

«Привыкли все: пишу я едко,

Но что я едкое скажу

Углу, в котором я нередко

Досуг вечерний провожу?

Углу, где смех порхает резвый...»

Парадоксально, но этот завсегдатай кремлевских кабинетов и элитных клубов, скупавший в комиссионках антикварную мебель карельской березы, позиционировал себя как единственный подлинный голос деревенских и рабочих масс.

Крестовый поход против гармошки

Яркой иллюстрацией отрыва Бедного от реальной народной культуры стала его кампания против крестьянской гармоники. В середине 1920-х годов государство начало активно бороться с «есенинщиной» и хулиганством в деревне. Гармонь, воспетая Сергеем Есениным, внезапно была объявлена символом отсталости.

В 1926 году был устроен всесоюзный конкурс гармонистов, целью которого было заставить деревенских музыкантов играть не «озорное охвостье» (частушки и романсы вроде знаменитых «Кирпичиков»), а «Интернационал» и Бетховена.

Демьян Бедный с высоты своего кремлевского положения воспринял этот инструмент с нескрываемым презрением. Деревня для него была лишь «питомцем кабака, разгульного кружала», а гармошку он видел главным препятствием на пути к пролетарскому будущему.

Он писал в «Известиях»:

«И визжит, и гнусит, и грохочет.

Доконать песню русскую хочет».

И резюмировал свою веру в светлое будущее:

«Твердо веря в приход симфонических дней,

Когда новые звуки нам будет родней

И когда молодежь будет фыркать, глазея,

На гармонь, экспонат бытового музея:

«И подумать... играли когда-то на ней!»

Эту холодную, механическую установку на «культуризацию» остро чувствовал другой гений эпохи — Андрей Платонов.

Для Платонова гармонь была голосом сокровенной России.

В то время как Бедный ждал «симфонических дней», герои Платонова, такие как Пиюся из романа «Чевенгур», играли на хроматическом инструменте так, что слушатели «взволнованно плакали», а сам гармонист «молча работал перед ними — сейчас он не жил, а трудился».

Платонов блестяще спародировал сухую партийную директиву, показав ее оторванность от живой народной тоски.

Опасные игры с Вождем

Отношения Демьяна Бедного с Иосифом Сталиным в 1920-е годы казались образцом дружеского доверия. Бедный стал одним из архитекторов ленинского, а затем и сталинского культа личности.

Сталин платил ему взаимностью, называя его близким соратником и ласково приглашая на отдых: «Приезжайте непременно... Если вы еще не видели леса нефтяных вышек, значит вы "ничего не видели"».

Бедный оказывал генсеку неоценимые услуги в борьбе с оппозицией. Сначала он обрушился на Льва Троцкого. Позже, когда на скамье подсудимых оказались Зиновьев и Каменев, Бедный, забыв былую дружбу, требовал для них высшей меры.

Но у поэта-фаворита постепенно развилась смертельно опасная болезнь — политическая слепота и уверенность в собственной непогрешимости.

Он привык считать себя вправе поучать народ. И в 1930 году он совершил ошибку, которая стала началом его конца.

Откликаясь на производственные проблемы, Бедный опубликовал в «Правде» фельетоны «Слезай с печки» и «Без пощады».

В них он в своей обычной хлесткой манере обрушился на русскую лень, унаследованную от крестьянских традиций, и начал жестко критиковать российское историческое прошлое, называя его сплошной мерзостью запустения.

Неожиданно для поэта, Секретариат ЦК принял постановление, осуждающее эти публикации.

Бедный, привыкший к неприкосновенности, написал истеричное письмо лично Сталину, жалуясь на «петлю», которую на него набросили, и ожидая дружеского заступничества.

Ответ вождя был подобен удару хлыста. Сталин обвинил поэта в «клевете на наш народ» и «дискредитации пролетариата».

Вождь издевательски отсек все попытки Бедного сыграть на былых чувствах: «Вы хотите, чтобы я молчал, потому что вы, оказывается, питаете ко мне "биографическую нежность"! Как вы наивны и как мало вы знаете большевиков».

Назвав письмо Бедного «пустыми сетованиями перепуганного интеллигента», Сталин вынес страшный для придворного поэта диагноз: «Десятки раз ЦК хвалил вас, когда хвала была заслужена. И десятки раз ЦК ограждал вас (не без некоторой натяжки!) от нападок <...>

Но когда ЦК счел себя вынужденным критиковать ваши ошибки, вы вдруг начали кипятиться и кричать о "петле". На каком основании? ...

Или ваша поэзия, быть может, выше всякой критики? Не находите ли, что вы подхватили некую неприятную болезнь, называемую "зазнайством"?»

Это было грозное предупреждение. Машина новой имперской идеологии уже совершала свой разворот.

Впереди были 1930-е годы — время, когда старые революционные заслуги перестанут быть охранной грамотой, а переписывание истории обойдется придворному поэту слишком дорого.

II. Борьба за власть, театр и крах: как Демьян Бедный не угадал ход истории

Сегодня мало кто помнит, но Демьян Бедный был не только трибуном газетных передовиц, но и страстным человеком театра.

В 1927 году в Ленинградской консерватории попытались поставить его поэму «Главная улица» как масштабное «синтетическое представление» с участием пятисот человек, музыку к которому дописывал молодой Дмитрий Шостакович.

Спектакль, впрочем, вышел неудачным, обернувшись «привычным зрелищем поддержанной музыкой пантомимы», где «интернациональная буржуазия» во фраках танцевала фокстрот, а рабочая масса сверкала красными полотнищами.

Гораздо более счастливую судьбу имела пьеса «Как 14-я дивизия в рай шла», поставленная в 1932 году в Московском и Ленинградском мюзик-холлах.

Однако и здесь не обошлось без туч: критики обвинили автора в пошлости и дурном вкусе. Демьян, привыкший решать вопросы на самом верху, обратился напрямую к Сталину.

Была создана целая правительственная комиссия (К. Ворошилов, А. Бубнов и др.), которая вынесла вердикт: «пьеса наполнена острым антирелигиозным содержанием, смотрится легко и с большим интересом... Ничего предосудительного пьеса не содержит».

Но слово вождя оказалось весомее комиссии. Отдыхая на юге, Сталин прислал Лазарю Кагановичу уничтожающий отзыв: «Удалось, наконец, прочесть пьесу Демьяна Бедного... По-моему, пьеса вышла неважная, посредственная, грубоватая, отдает кабацким духом, изобилует трактирными остротами. Если она и имеет воспитательное значение, то скорее всего отрицательное».

Вскоре спектакль был закрыт. Это был еще один тревожный звонок, который поэт предпочел не услышать.

Он продолжал работать с фольклором, создавая либретто для цирковых и эстрадных представлений. В своих пьесах («От Степана Разина до наших дней», «Волга, Волга, мать родная — мать советская река») он с удовольствием деконструировал старую Россию.

В его текстах попы, цари и бояре неизменно представали карикатурными чучелами или пьяницами, а героический пафос сводился к грубой сатире на «темное прошлое».

Демьян был уверен, что именно так, высмеивая и очерняя дореволюционную историю, он служит делу пролетариата.

Катастрофа «Богатырей»: роковая ошибка

Развязка наступила в 1936 году. Знаменитый режиссер Камерного театра Александр Таиров решил поставить оперу-фарс Александра Бородина «Богатыри».

Старое либретто XIX века казалось устаревшим, и театр обратился к Демьяну Бедному с просьбой написать новый текст. Поэт с энтузиазмом взялся за дело.

Взяв за основу летописную историю крещения Руси, Бедный остался верен себе: он погрузил зрителя в мрачную, беспросветную атмосферу тотального пьянства, грубости и невежества.

В его пьесе не было положительных героев. Былинные богатыри — Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович — предстали жалкими пропойцами и разбойниками.

Князь Владимир Красно Солнышко выведен слабоумным пьяницей, а крещение Руси показано как комичный фарс, где греки крестят спящих в пьяном угаре богатырей.

Такой подход идеально вписывался в историческую концепцию 1920-х годов, когда считалось, что героический эпос — это не народное творчество, а сказки эксплуататорских классов, а дореволюционное прошлое России — это сплошная «грязь и дикость».

Но Демьян Бедный не заметил, что на календаре был уже 1936 год.

Государство, готовясь к грядущей войне, совершило резкий идеологический разворот. Школа историка Покровского, сводившая историю к сухой социологии и очернительству прошлого, была разгромлена.

Сталину срочно требовался патриотизм, национальная гордость и объединяющие символы. Руководство страны теперь видело прочность СССР в сплоченности вокруг великого русского народа и его исторического наследия.

На шестом показе «Богатырей», 12 ноября 1936 года, в зале присутствовал Вячеслав Молотов. Не досидев до конца, он в ярости покинул театр. Вскоре Таирову передали его слова: «Безобразие! Богатыри ведь были замечательные люди!».

На следующий день Политбюро утвердило проект постановления о снятии пьесы с репертуара. В газете «Правда» вышла разгромная статья председателя Комитета по делам искусств Платона Керженцева.

Приговор был беспощаден: «Пьеса Демьяна Бедного... — это вовсе не народная пьеса, а произведение лженародное, антинародное, искажающее народный эпос, извращающее историю народа, ложное по своим политическим тенденциям. И автор, и театр этой постановкой оказали услугу не народам Советского Союза, строящим свое социалистическое искусство, а кому-то другому».

Керженцев добавил, что богатыри веками живут в народе именно потому, что олицетворяют героическую борьбу, удаль, храбрость и великодушие. Недопустимо превращать народный эпос в предмет шутовства.

Вдобавок в прессе жестко указали, что введение христианства на Руси было прогрессивным шагом, принесшим письменность и высокую культуру.

Поэт был полностью раздавлен. По донесениям НКВД, он был «совершенно ошеломлен» и три дня не выходил из дома, никого не принимая.

Опасаясь ареста, он пригласил к себе председателя Союза писателей В. Ставского (который явился со стенографисткой) и пустился в панические самооправдания. Он каялся, признаваясь в своей политической слепоте: «Ты знаешь, когда Молотов пришел и посмотрел пьесу и вскипел, только тут я понял: Мать честная! А мы-то прикрашивали разбойников... Где они, богатыри? Разве такие были богатыри? Вырастим своих богатырей из народа...

У меня первая мысль, чтобы не свалиться, не сорваться. Хочется жить, просто из любопытства. Хочется смотреть дальше, как это завершится».

От Демьяна почти все отвернулись. Камерный театр поспешил свалить вину на автора либретто.

Режиссер Таиров возмущался: «Как я мог думать, что текст Демьяна Бедного содержит вредные тенденции? Как я мог быть комиссаром при Демьяне Бедном?».

Злорадствовали и многие коллеги. Михаил Булгаков (по одной из версий выведший Бедного в «Мастере и Маргарите» в образе Ивана Бездомного) не скрывал удовлетворения: «это редкий случай, когда Демьян... сам стал жертвой — и не будет хихикать над другими».

«Новоявленный Данте» и исключение из партии

Пытаясь вернуть расположение вождя на фоне разгорающегося Большого террора, Бедный попробовал сменить пластинку.

Летом 1937 года он написал антифашистский политический памфлет «Борись иль умирай», посвященный ужасам нацистской Германии, подписав его псевдонимом «немецкого рабочего Конрада Роткемпфера».

Стихотворение попало на стол главному редактору «Правды» Льву Мехлису, а тот переслал его Сталину, поскольку строки памфлета казались слишком двусмысленными.

В них описывался фашистский ад, где «настало житие божественно-благое» лишь на бумаге, а в народе говорят другое: «Словечко вякнешь невпопад, / Тебе на хвост насыплют соли. / Фашистский рай — народный ад? / Так, что ли?».

Читатели легко могли увидеть в этом описании намек на советские реалии 1937 года.

Сталин все понял. Его ответ Мехлису был уничтожающим: «Тов. Мехлис! На Ваш запрос о басне Демьяна „Борись иль умирай“ отвечаю письмом на имя Демьяна, которое можете ему зачитать. Новоявленному Данте, т. е. Конраду, то бишь... Демьяну Бедному.

Басня или поэма „Борись иль умирай“, по-моему, художественно-посредственная штука. Как критика фашизма, она бледна и неоригинальна.

Как критика советского строя (не шутите!), она глупа, хотя и прозрачна.

Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать...»

Поздно ночью в кремлевской квартире поэта раздался звонок — его срочно вызывали в редакцию.

Сын Демьяна позже вспоминал эту страшную ночь: «Вернулся отец из „Правды“ через два часа.

Лицо его было серо-пепельного цвета, он тяжело дышал и от сухости во рту не мог разговаривать.

Я налил ему стакан воды, и он, выпив его, стал отрезать кусок от лимона, лежавшего на столе. Смотрел отец куда-то вдаль, и я видел, как вместо лимона он режет свой палец. Боли он не чувствовал».

Это был литературный приговор. Бедного перестали печатать. В 1938 году арестовали близких к нему редакторов и покровителей.

В июле 1938 года некогда главного «поэта-большевика» исключили из партии с унизительной формулировкой: «за резко выраженное моральное разложение».

Вслед за этим последовало исключение из Союза писателей.

Агентура НКВД тщательно фиксировала каждое слово опального кумира. В секретной справке, поданной Сталину 9 сентября 1938 года, рисовалась картина полнейшего отчаяния и злобы.

В кругу близких Бедный откровенно критиковал террор и уничтожение старой гвардии:

«Я стал чужой, вышел в тираж. Эпоха Демьяна Бедного окончилась. Разве вы не видите, что у нас делается.

Ведь срезается вся старая гвардия. Истребляются старые большевики.

Уничтожают всех лучших из лучших. А кому нужно, в чьих интересах надо истребить все поколение Ленина? Вот и меня преследуют потому, что на мне ореол октябрьской революции».

Он впрямую обвинял вождя: «Оказывается, я шел с партией, 99,9 процентов которой шпионы и провокаторы. Сталин — ужасный человек и часто руководствуется личными счетами.

Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестящие плеяды сподвижников.

А кого создал Сталин? Всех истребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном».

Ужас вызывала у него и чистка в армии: «Армия целиком разрушена, доверие и командование подорвано, воевать с такой армией невозможно. Я бы сам в этих условиях отдал половину Украины, чтобы только на нас не лезли. Уничтожен такой талантливый стратег, как Тухачевский».

Издевался он и над сталинской Конституцией: «Выборов у нас, по существу, не было. Сталин обещал свободные выборы, с агитацией, с предвыборной борьбой. А на самом деле сверху поназначали кандидатов, да и все».

Бедный горько иронизировал над своим положением: «Сначала меня удешевили — объявили, что я морально разложился, а потом заявят, что я турецкий шпион». Поэт не раз говорил о намерении покончить жизнь самоубийством.

«Опальный вельможа» на даче

Парадокс, но даже находясь в официальной опале и на волоске от гибели, Бедный сохранял образ жизни, недоступный подавляющему большинству советских граждан.

Его выселили из Кремля, но предоставили роскошную четырехкомнатную квартиру на улице Горького напротив Моссовета и огромную дачу с участком в правительственном поселке Мамонтовка.

В 1939 году писатель А. Вьюрков оставил в дневнике потрясающую зарисовку быта этой «опальной знати».

Пока другие писатели ютились в трущобах (Андрей Платонов, например, жил в крошечной квартире, где проваливался пол, с потолка сыпалась штукатурка, а под ногами бегали полчища крыс), Бедный обитал в просторной усадьбе. Вьюрков вспоминал комичный случай: «Мы попросили ее [жену Бедного], чтобы она, так как дача и усадьба были большими, прислала из Москвы собаку, если не волкодава, то овчарку.

И вдруг, домработница, привозит маленькую, лохматую-прелохматую собачонку! Посмотрели мы на нее разочарованным взглядом, и, не видя от нее никакой пользы, махнули рукой.

Собачка была настолько лохматая, что домработница так и не определила пола.

„Будет вам от нее морока“, — сказал Демьян. „Как же нам ее назвать?“ — спросила она. — „Ну, «Морокой» и зовите“. Так и стал наш „страж“ — „Морокой“».

На этой даче Бедный лихорадочно работал, пытаясь вернуть литературный статус.

Он создал 12-тысячестрочную эпопею «Горная порода», переложив в стихи сказы Павла Бажова. Одновременно он пытался умилостивить вождя, участвуя в масштабном проекте «Творчество народов СССР» — сборнике псевдофольклорных песен и од.

Бедный брал чужие подстрочники и превращал их в паточные гимны Отцу народов. Переписывая перевод стихотворения Д. Бродского, он лично вносил правки:

«По иному светит нам / Солнце на земле: / Знать оно у Сталина / Побыло в Кремле».

Он строчил славословия, которые еще недавно показались бы немыслимыми для «боевого пролетарского поэта»: «СТАЛИН! / Вождь наш великий, / Учитель наш мудрый, / Отец наш родной, / Безмерно любимый».

Но это не помогало. Как вспоминал А. Вьюрков весной 1940 года: «Вчера зашел к Демьяну. Сидит один. Никто у него не бывает. Скучает. Похудел от болезни... Странный он человек! Как будто вся наша жизнь проходит мимо него... как длинная, длинная процессия и он ждет, когда она пройдет».

Спасенный войной

От полного забвения и возможного ареста Демьяна Бедного спасло 22 июня 1941 года.

На следующий день после начала войны он, забыв про обиды, явился в клуб писателей и объявил себя мобилизованным. Государству снова понадобился его талант агитатора и хлесткий, плакатный слог. Бедный начал ежедневно публиковать антифашистские стихи, заслужив похвалу даже от тех функционеров, которые недавно вычищали его из Союза писателей.

«Он учит меня любить Россию», — горько бросил Демьян как-то раз о Сталине.

Уроки были усвоены. От прежней русофобии и насмешек над русской историей не осталось и следа. Теперь в его стихах оживали Куликово поле и древние витязи.

В одном из своих последних произведений, «Русь», поэт-пролетарий, когда-то мечтавший о гибели «старой деревянной клячи», написал совсем другие строки:

«Где слово русских прозвучало,

Воспрянул друг, и враг поник.

Русь — наших доблестей начало

И животворных сил родник».

Демьян Бедный скончался в 1945 году.

Несмотря на военные заслуги, он так и не вернул себе статус главного поэта страны. Официально его реабилитировали и восстановили в партии лишь в 1956 году.

Но в историю советской литературы он так и вошел человеком, чья жизнь стала жестокой иллюстрацией того, как революция безжалостно пережевывает даже самых преданных своих певцов.