«Дело гладиаторов» в СССР: cекс, власть и номенклатура. Тайный бордель министра культуры и главная аппаратная интрига Хрущева

Трещина на фасаде: анонимка, обрушившая идеологический Олимп

В феврале 1955 года на стол первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева легло весьма нетипичное послание.

Вместо привычных политических доносов он читал отчаянную жалобу матери восемнадцатилетней девушки, умолявшей прекратить безобразие в самом центре столицы.

Сюжет поначалу разворачивался банально: шестидесятилетний человек, представившийся писателем Константином Кривошеиным, водил юную особу по кинотеатрам и ресторанам, а затем уговорил поехать к нему на квартиру послушать новую пьесу.

Разгневанная женщина ворвалась в эти роскошные апартаменты, провела там около получаса и пришла в полный ужас от услышанного цинизма.

Впрочем, рядовая история совращения мгновенно приобрела государственный масштаб благодаря списку завсегдатаев этого салона. Дочь призналась матери, что у Кривошеина постоянно отдыхают примечательные пары.

В центре внимания оказался сам министр культуры СССР Георгий Александров, проводивший время с киноартисткой Ларионовой. Рядом веселился член-корреспондент Академии наук Александр Еголин в обнимку с некой Эллой из театра Вахтангова, а профессор Сергей Петров развлекался с загадочной Аней.

Партийная проверка быстро выяснила, что у министра Александрова даже имелся собственный ключ от этой гостеприимной квартиры. Неприступный фасад советской идеологии дал глубокую трещину.

Главные цензоры и воспитатели строителей коммунизма обустроили себе элитный тайный бордель. Пикантности добавляла личность самого хозяина «дома свиданий»: Кривошеин оказался человеком с богатым криминальным прошлым, отсидевшим в двадцатых годах пять лет за спекуляцию и навсегда лишенным права занимать ответственные должности.

Более того, он водил знакомства с подозрительными иностранцами и помышлял о бегстве за границу.

Реакция Хрущева оказалась предсказуемо стремительной. Скандальную бумагу передали секретарю ЦК по идеологии Петру Поспелову и заместителю председателя Комитета партийного контроля Комарову для тщательного расследования. Система взяла след.

«Я только гладил»: искусство сводничества в СССР

Кто же такой этот таинственный содержатель элитного притона? В анонимке его творческий путь описывался безжалостно: «Совсем он не писатель. Есть у него, кажется, две или три инсценировки, которые нигде не ставят».

На деле Кривошеин был фигурой весьма характерной для окололитературной среды тех лет. Выдающимися талантами он не блистал, зато его густо советские пьесы — вроде «Мечты поэта», «На маленькой станции» или «Сказки о будущем» — охотно брали провинциальные театры и кружки самодеятельности.

Однако главную славу ему приносили перелицованные тексты русских классиков, от Чехова до Мамина-Сибиряка. Буквально накануне скандала ленинградская премьера его версии щедринских «Помпадуров и помпадурш» в постановке самого Георгия Товстоногова удостоилась подозрительно теплой рецензии критика Н. Коварского в «Литературной газете».

Позже главному редактору издания Борису Рюрикову придется долго оправдываться перед партийными следователями, доказывая, что хвалебная статья появилась после того, как член редколлегии К. Анастасьев посмотрел спектакль и нашел его интересным.

На допросах Рюриков клялся, что никаких указаний из Министерства культуры не получал.

Впрочем, настоящим источником богатства драматурга была вовсе не литература, равно как и не плата за предоставление жилплощади для любовных утех высоких покровителей.

Кривошеин скупал живопись и перепродавал картины своим же влиятельным друзьям — например, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК Владимир Кружков приобрел у него несколько полотен.

Советский Уголовный кодекс трактовал подобные сделки как спекуляцию. Впереди маячила тюрьма с конфискацией роскошной мебели, ковров и тех самых картин.

Если незадачливого сводню ждали нары, то участь академика Александрова и его товарищей должна была решаться по классическим номенклатурным лекалам.

Провинившихся вызвали на заседание бюро Московского горкома партии, куда лично пожаловал Никита Хрущев. Первый секретарь долго и яростно распекал идеологов.

Кульминация этого судилища навсегда вошла в историю советского политического фольклора.

Хрущев гневно обратился к престарелому Александру Еголину: «Ну Александров-то мужик молодой, я понимаю. А ты-то в твои годы зачем туда полез?».

Смертельно перепуганный член-корреспондент смог выдавить лишь нелепое: «Так я ничего, я только гладил...».

С того самого дня Александрова и его опальную команду столичная публика мгновенно окрестила «гладиаторами». Поразительно, но сам экс-министр, сын путиловского рабочего и воспитанник детских домов, поначалу не осознал масштаба своего падения.

Корней Чуковский со слов Леонида Леонова записал в дневнике, как Александров, словно ни в чем не бывало, явился в Академию наук за своим жалованием в 20 тысяч рублей и бросил администрации: «Теперь я более свободен, присылайте мне побольше аспирантских работ». Отрезвление придет позже.

Политика под маской целомудрия: истинная мишень номенклатурной чистки

«Я глубоко виновен перед Вами, перед ЦК партии. Полностью понимаю и сознаю я всю глубину своего тяжелого проступка...», — покорно каялся низвергнутый министр в личном письме Хрущеву 4 марта 1955.

Фигуранты скандала послушно отыгрывали отведенные им роли морально разложившихся, но осознавших вину партийных работников.  

Однако за кулисами этого водевиля скрывалась абсолютно холодная аппаратная логика. Разгром элитного притона был не битвой за чистоту коммунистических нравов, а зачисткой кадрового тыла.  

После устранения Лаврентия Берии на вершине власти образовался вынужденный тандем.

Георгий Маленков занял кресло председателя Совета министров, а Никита Хрущев возглавил партийный аппарат. Маленков пытался опереться на массы: предлагал снизить налоги на сельских жителей, списать старые долги и урезать расходы на содержание партаппарата. Хрущев такого простить не мог.

В январе 1955 премьера подвергли уничижительной критике на заседании Президиума ЦК. Климент Ворошилов бросил, что тому «не хватило силы воли», Вячеслав Молотов упрекнул в отсутствии политической линии, а Лазарь Каганович пригвоздил: «Недозрелый т. Маленков. Не справился».

В итоге главу правительства понизили до заместителя председателя Совмина и министра электростанций.  

Но для абсолютной победы Хрущеву требовалось уничтожить базу для возможного реванша. С конца сороковых годов Маленков курировал управление пропаганды и агитации ЦК.

Александров, Еголин, Кружков и другие руководители идеологического фронта были его верными выдвиженцами и сторонниками.  

Бывали они в гостях у сводни Кривошеина или нет — для организаторов чистки это имело глубоко второстепенное значение.

Это блестяще доказывает судьба начальника Главного управления кинематографии Константина Кузакова.

Он работал с Александровым еще до войны, но в амурных похождениях не участвовал.

Его попытались обвинить в том, что он давал главные роли министерской фаворитке Алле Ларионовой.

Когда Кузаков с документами в руках доказал, что это ложь, его просто сняли за производственную текучку — неутвержденный тематический план фильмов на 1955–1956 годы и задержки киножурнала «Новости дня».

Лишенного поста чиновника отправили руководить издательством «Искусство». Самого Александрова параллельно обвинили в бюрократической волоките, беспринципности и хаотичном контроле за репертуаром театров.

Государственной машине просто подвернулся безупречный моральный предлог для политической казни.  

Ящик Пандоры: как номенклатурный гнев срикошетил в систему

10 марта во все партийные организации, от крайкомов до райкомов, полетело закрытое письмо ЦК КПСС «О недостойном поведении тт. Александрова Г. Ф., Еголина А. М. и других».

В документе пространно описывались похождения «морального урода и преступника» Кривошеина, пытавшегося вносить в быт «омерзительные нравы буржуазного общества», и неразборчивость высших руководителей культуры.

Замысел Старой площади читался безошибочно: показательно высечь узкую группу чиновников и предупредить остальных.

Система, однако, катастрофически не просчитала реакцию низов.  

Вместо ритуального осуждения конкретных отщепенцев партийные массы обрушили гнев на всю номенклатуру.

Инструктор ЦК Е. Шацкий докладывал наверх: во время обсуждений коммунисты заявляют, что высокопоставленные лица получают слишком большие оклады.

Член-корреспондент Академии наук С. Ф. Федоров прямо заявил с трибуны, что элита попросту «бесится с жиру». Звучали откровенно крамольные призывы пересмотреть денежное содержание верхушки.  

Почувствовав свободу, бдительные граждане с упоением принялись сдавать собственных начальников. Мощный поток доносов хлынул из Большого театра — три тысячи сотрудников главного храма искусств спешили свести старые счеты.

Партийные инстанции сбивались с ног, фиксируя амурные подвиги творческой интеллигенции.

Оказалось, что главный дирижер балета Файер в преклонном возрасте оформляет пятый развод и проявляет фривольное отношение к юным балеринам. Главный балетмейстер Лавровский бросил жену с ребенком ради другой танцовщицы, а главный художник Рындин сошелся с Галиной Улановой.

Моральный облик звезд среднего поколения — уровня Майи Плисецкой, Галины Вишневской или Алексея Ермолаева — бдительные партийцы сочли «весьма сомнительным».

Воспитание молодежи в театре, как выяснилось, доверили Ольге Лепешинской, чья репутация тоже была «не очень высока», а в самом парткоме заседала Софья Головкина, которая во время войны была любовницей Александрова и не скрывала этого.  

Скандал стремительно разрастался. Вскоре всплыли пикантные подробности ночных оргий в академическом санатории «Узкое».

Академик К. П. Лавровский со слов сотрудников доносил, что Александров, Еголин и член-корреспондент Михаил Иовчук заявлялись за полночь в директорский кабинет, куда через пару часов из Москвы подвозили молодых девушек, а к семи утра пьяная компания исчезала.

В этих кутежах засветилась и вторая группа — под предводительством заместителя министра культуры Сергея Кафтанова и брата академика Топчиева.  

Ситуация выходила из-под контроля. Если продолжать разоблачения, пришлось бы публично признать, что вся советская наука и культура управляется морально разложившимися людьми.

Например, включение в список «гладиаторов» Иовчука нанесло бы непоправимый удар по всей философской элите. Раздутую по недомыслию историю требовалось срочно и тихо спускать на тормозах.  

Право на разврат

Чтобы погасить нежелательный резонанс, власти пришлось спешно сворачивать разоблачительную кампанию и тихо распихивать поверженных идеологов по углам необъятной родины.

18 июня 1955 Георгия Александрова окончательно добили, отстранив от исполнения обязанностей депутата Верховного совета СССР.

Бывший министр отправился в Минск научным сотрудником в Институт философии белорусской Академии наук. Его соратник Владимир Кружков уехал за Урал — руководить свердловской областной газетой «Уральский рабочий».

Тяжелее всех воспринял позорную выволочку Александр Еголин: он начал подолгу болеть и скончался весной 1959. Александров пережил товарища всего на два года.  

Любопытно, что те завсегдатаи ночных кутежей, которые не входили в политическую орбиту Маленкова, отделались лишь легким испугом.

Михаил Иовчук со временем стал ректором престижной кузницы партийных кадров — Академии общественных наук при ЦК КПСС. Сергей Кафтанов благополучно служил заместителем министра культуры, а затем возглавил Гостелерадио СССР.  

Система вернулась к своим базовым, глубоко циничным настройкам. Моральный облик номенклатуры имел значение лишь тогда, когда требовалось уничтожить политического конкурента.

Если же чиновник безупречно колебался вместе с линией партии, ему прощалось абсолютно все.  

Показательный случай произошел в 1962.

Бывший министр сельского хозяйства СССР и председатель Целинного крайисполкома Владимир Мацкевич, изрядно выпив, пытался затащить к себе в номер гостиницы «Москва» юную студентку МГУ.

Девушку чудом отбили дежурная по этажу и горничная, которых разъяренный депутат обложил нецензурной бранью. Обычный советский гражданин за подобную выходку мгновенно уехал бы в лагеря по уголовной статье за хулиганство.

Но Мацкевич был верным проводником идей Хрущева и рьяно насаждал кукурузу по всей стране.

На Старой площади второй секретарь ЦК Фрол Козлов лишь строго побеседовал с дебоширом — и инцидент навсегда растворился в архивах.  

Этот отработанный рецепт расправы продолжали использовать и дальше.

Вскоре после «гладиаторов» Хрущев зачистил главу МВД Сергея Круглова, обвинив его в производственных провалах, а затем добрался до помощника Маленкова Дмитрия Суханова, найдя в его сейфе припрятанные облигации Лаврентия Берии.

Поводы менялись, суть оставалась неизменной.  

Советская империя никогда не карала своих слуг за разврат. Она наказывала их исключительно за аппаратный проигрыш.