top of page

Умерла лауреат Нобелевский премии по литературе Луиза Глик


лауреат Нобелевский премии по литературе Луиза Глик

13 октября в возрасте 80 лет умерла американская поэтесса и эссеист, лауреат Нобелевский премии по литературе (2020), адъюнкт-профессор Йельского университета, член Американского философского общества (2014), обладательница Национальной гуманитарной медали США (2015) Луиза Глик (часто ее фамилию в России пишут как "Глюк").


Луиза Глик родилась в 1943 году в Нью-Йорке в еврейской семье. Родители ее были выходцами из России и Венгрии.


В подростковом возрасте страдала от тяжёлой формы нервной анорексии, из-за чего не смогла закончить колледж. Тогда же начала писать стихи. В 1967 вышел её дебютный поэтический сборник «Firstborn» (Первенец).


В 1984 она стала старшим преподавателем кафедры английского языка в Уильямс-колледже в Массачусетсе. Впоследствии была приглашённым преподавателем Стэнфордского, Бостонского и Айовского университетов.


На русском языке вышли ее книги "Шесть поэтов" (1999), "Стихи" (2002), "Дикий ирис" (2012).


Также переводы ее стихов публиковались в журналах и сетевых изданиях "Иностранная литература", "Зинзивер", "TextOnly".


***

At the same time as the sun’s setting,

a farm worker’s burning leaves.

It’s nothing, this fire.

It’s a small thing, controlled,

like a family run by a dictator.

Still, when it blazes up, the farm worker disappears;

from the road, he’s invisible.

Compared to the sun, all the fires here

are short-lived, amateurish —

they end when the leaves are gone.

Then the farm worker reappears, raking the ashes.

But the death is real.

As though the sun’s done what it came to do,

made the field grow, then

inspired the burning of earth.

So it can set now.


***

Когда солнце садится,

работник на ферме сжигает листья.

Ничего особенного, просто огонь.

Ничего значимого, всё под контролем,

как в семье тирана.

Но пока горит огонь, работник исчезает;

Его не видно с дороги.

По сравнению с солнцем все огни —

недолговечные, еле заметные;

они гаснут, когда листьев больше нет.

И тогда снова появляется работник, и снова сгребает пепел.

Но все-таки смерть существует.

Когда солнце сделает то, для чего оно встало:

Заставит поле зеленеть,

а землю — вспыхнуть.

Так что может уйти теперь.



***

In our family, there were two saints,

my aunt and my grandmother.

But their lives were different.

My grandmother’s was tranquil, even at the end.

She was like a person walking in calm water;

for some reason

the sea couldn’t bring itself to hurt her.

When my aunt took the same path,

the waves broke over her, they attacked her,

which is how the Fates respond

to a true spiritual nature.

My grandmother was cautious, conservative:

that’s why she escaped suffering.

My aunt’s escaped nothing;

each time the sea retreats, someone she loves is taken away.

Still she won’t experience

the sea as evil. To her, it is what it is:

where it touches land, it must turn to violence.


***

Двое святых было в нашей семье.

Мои тетя и бабушка.

Но их жизненные пути отличались.

Бабушка шла по жизни спокойно, особенно под конец.

Шла, как по глади воды.

По какой-то причине

Море не могло причинить ей зла.

Тетя выбрала тот же путь,

Но море не щадило ее.

Наверно, то был ответ Фатума

На истинную духовную суть.

Моя бабушка была консервативна,

И это оградило ее от морских бурь.

Тетя не избежала ничего.

Каждый раз шторм уносил кого-то из ее любимых.

И все же моя тетя до сих пор не считает

Море дьяволом.

Но прикосновение к земле сделало его жестоким.


Перевод Юлии Фрумкиной


Дикий ирис


И вот, после всех мучений, открылся выход. Эй, вы, снаружи: то, что зовется смертью, - помню, - шум, опахало сосны надо мной. И все. Тусклое солнце блеснуло в просвет. Ужас сознания, оказавшегося во тьме земли. И вдруг, все прошло: этот страх, - стать бессловесной душой, - исчез, земля слегка просела. А я приняла их за птиц, мелькнувших в ветвях. Вам, позабывшим свой возврат из иного мира, я говорю вновь обретенной речью: всё возвращается из забытья, чтоб обрести голос. Из моего средоточия вырвался огромный фонтан, темно-голубые тени на лазурной морской глади.


Перевод В. Черешни


Оплакивание


О, горе – моя любовь умирает вновь, моя уже ушедшая любовь, ушедшая и оплаканная. А музыка тянется, музыка расставания: деревья становятся лютнями. Как жестока земля! Мерцают ивы, березы, склоняясь, вздыхают. Как жестоко, как немыслимо нежно! Моя любовь умирает, не просто человек, а образ, жизнь сама. Как жить я буду дальше? Где находить его, как не в печали, не в лесу, прародителе лютни. Сколько можно: однажды уже пришлось сказать прощай земле, страдать, прощаться навсегда. Мерцают ивы у каменного фонтана, к нему сбегаются дорожки из цветов. О, сколько можно: вот он снова жив, но так недолго, лишь во сне. Моя любовь умирает, вновь разлука. И сквозь завесу ив восходит солнце пламенея, но свет уже не тот. И птицы вновь поют, и причитает голубь. Ах, я допела песню. У фонтана поют вновь ивы с невыразимой нежностью, ветвями следя себя в сияющей воде. Они так ясно видят. Он умирает вновь, и мир с ним вместе. Это будет вечно, по крайней мере, до моей кончины.


Перевод В. Черешни


Nocturne


Mother died last night,

Mother who never dies.

Winter was in the air,

many months away

but in the air nevertheless.

It was the tenth of May.

Hyacinth and apple blossom

bloomed in the back garden.

We could hear

Maria singing songs from Czechoslovakia —

How alone I am —

songs of that kind.

How alone I am,

no mother, no father —

my brain seems so empty without them.

Aromas drifted out of the earth;

the dishes were in the sink,

rinsed but not stacked.

Under the full moon

Maria was folding the washing;

the stiff sheets became

dry white rectangles of moonlight.

How alone I am, but in music

my desolation is my rejoicing.

It was the tenth of May

as it had been the ninth, the eighth.

Mother slept in her bed,

her arms outstretched, her head

balanced between them.


Ноктюрн


Прошлой ночью мама умерла.

Мамы никогда не умирают.

И пришла зима, пришла зима

Через много дней пришла,

но все же.

Месяц май. Десятого числа.

Гиацинт уже расцвел за домом…

И Мария пела во дворе

Пела песню чешскую Мария.

Что-то вроде: Одинешенька

Никого на свете не осталось,

Опустело у меня внутри.

Поднималась запахи земли.

В раковине чашки оставались

Вымытые чашки, просто я

Не успела разложить по полкам…

А Мария пела во дворе

И белье с веревки собирала

Жесткие и белые листы

Как прямоугольный лунный свет.

«Я осталась одинешенька»

так теперь звучало утешенье.

Месяц май, десятого числа.

Был вчера девятым, неужели.

Ты еще спала в своей постели,

Как воздушный шарик голова,

Две руки на белом одеяле.


Перевод Евгении Коробковой

3 просмотра
bottom of page